«Путь к священству». Священник Владислав Мишин

В программе «Светлый вечер» на Радио ВЕРА Кира Лаврентьева беседует со священником Владиславом Мишиным, настоятелем храма святителя Мартина Исповедника в Алексеевской Новой слободе, исполняющим обязанности председателя Экспертного совета по церковному искусству, архитектуре и реставрации.

Отец Владислав рассказывает о своём пути к вере. Он вспоминает, что пришёл к Богу подростком, в годы Тысячелетия Крещения Руси, благодаря поездкам в Оптину пустынь и встрече с архимандритом Сергием (Рыбко), который во многом определил его путь. Гость говорит о крещении, об учёбе на архитектора и о церковных послушаниях, а затем о рукоположении — сначала в диакона, потом в священника, подчёркивая, что всё совершалось по послушанию.

Отдельная тема разговора — книга «Букет левкоев», дневник прабабушки отца Владислава, Зинаиды Степановны Титовой. Гость рассказывает, как его тётя случайно нашла предназначенную к сожжению тетрадь, и о том, что эти записи конца XIX века открывают мир дореволюционного Екатеринбурга и церковной жизни.

Отец Владислав признаётся, что дневник стал для него обретением имён для молитвы и живой связью с прабабушкой, по молитвам которой он, возможно, и пришёл к вере. Собеседники размышляют о том, какую высокую планку отношений, верности и бережности хранят эти записи.

Ведущая: Кира Лаврентьева

---

К. Лаврентьева

— Добрый вечер, дорогие наши слушатели. Меня зовут Кира Лаврентьева. С радостью представляю вам нашего сегодняшнего гостя. У нас в студии священник Владислав Мишин, настоятель храма святителя Мартина Исповедника в Москве. Здравствуйте, отче.

Иерей Владислав

— Добрый вечер.

К. Лаврентьева

— Конечно, хотелось бы спросить о вашем пути к священству, но прежде, чем переходить к этой теме, задам главный, наверное, вопрос вообще в любом разговоре на Радио ВЕРА, в любом разговоре о вере, о смыслах: как вы стали верующим человеком? Как вы пришли к Богу? Как вы вошли в церковную ограду? Это было что-то воспитанное с детства или приобретенное?

Иерей Владислав

— Действительно большая разница, с младенчества или это сознательный выбор. В моем случае это был сознательный выбор с моей стороны, который был сделан мною в возрасте примерно 14 лет. Дело в том, что семья, в которой я воспитывался, в ней не было никого из верующих: ни родители, ни бабушки, дедушки, никто никакой религиозности не проявлял. И вот, скажем так, я сейчас какие-то детали опускаю своего детства. 14 лет — 1988–89-й год, как раз 1000-летие Крещения Руси. Внимание во всей стране к этой теме, первые публикации в газетах, журналах. И вот я с семьей тогда жил в Калуге, и периодически нам стали приносить публикации о монастыре Оптина пустынь, который находится недалеко от Калуги, который как раз в это время возрождался. И корреспонденты многих центральных газет и журналов считали своим долгом туда приехать, посмотреть и что-то описать, как правило, в восторженных таких красках. И вот в конце концов, я читаю все это, по-моему, последняя публикация была в «Огоньке». Я прочитал публикацию и родителям говорю: «Родители, ну как же так? Вот тут пишут, едут со всей страны, а мы до сих пор не были». Собрались, сели на машинку свою и поехали. И, скажем так, первый визит в Оптину пустынь, в нем не было ничего судьбоносного, кроме, пожалуй, того, что я узнал, что сюда можно приехать паломником. Для меня это было очень интересно, потому что я был ребенком общительным. Мне в тот момент было 14 лет, и нравилось с разными людьми общаться. Это, наверное, самое такое, то, что больше всего мне в то время нравилось — это с кем-то общаться, кого-то умного послушать. Ну, и книжку, конечно, умную почитать. Даже не то чтобы умные почитать, а просто в руках подержать. Я помню, к тому времени уже переписал от руки трактат «Дао Дэ Цзин» Лао Цзы. Для себя, вот у меня как-то такая потребность была, такой подвиг был. И вот я узнал, что можно приехать в монастырь паломником. И родители, моя мама, они восприняли это как вот некое такое расширение моего кругозора, снабдили деньгами и отпустили вот в эту первую поездку. И во время первой поездки уже паломником в Оптину пустынь я познакомился с тем человеком, который более чем на 15 лет даже как бы определил все направление моей жизни — это был будущий архимандрит Сергий (Рыбко). А первая встреча с отцом Сергием случилась таким образом. Уже в журнале «Огонек» я прочитал о том, что в монастыре есть такой батюшка — отец Сергий, библиотекарь, который всем дает книжки читать. И я узнал, где библиотека, она тогда находилась в южном флигеле, двухэтажном, который примыкает к колокольне, тогда еще не построенной. И прихожу к библиотеке, вверх ведет лестница узенькая, и начинаю по этой лестнице, так сказать, подниматься на второй этаж. Мне навстречу выходит монах. Я спустился с лестницы, пропустил его. И он спрашивает: «Что вам нужно?» Я говорю: «Мне нужен отец Сергий, библиотекарь». Он: «Хорошо. А зачем он вам нужен?» Я говорю: «Мне вот книжку какую-то надо почитать». Надо сказать, что к тому времени я был некрещеный, с такими немножко неясными представлениями религиозными. Ну и вдобавок ко всему этому одевался как хиппи — то есть там что-то драное, что-то старое, волосы были длинные. И он увидел во мне родственную душу.

К. Лаврентьева

— Надо чуть-чуть в сторону отойти и заметить на полях, что отец Сергий (Рыбко) — это такая незаурядная фигура в Русской Православной Церкви. И, наверное, поэтому он увидел в вас родственную душу и попытался привести вас к Богу.

Иерей Владислав

— Отец Сергий вообще в Оптиной пустыни специализировался на неформалах. За это он был даже гоним от начальства монастыря. Потому что кому понравится, что монах общается с какими-то молодыми людьми какой-то странной наружности. И очень многие за это его, прямо скажем, недолюбливали. И вот первая встреча состоялась, отец Сергий выдал мне книгу, я начал с радостью ее читать. И именно тогда, когда я первый раз приехал в монастырь, я уже себя ощущал таким великим реставратором, великим, можно сказать, архитектором. Потому что до этого я уже два года работал на раскопках под Одессой, в городе Белгород-Днестровский и мне там доверяли зарисовывать чертежи раскопок. И вот здесь тоже, в Оптиной пустыни, мне доверили, например, зарисовывать фундамент разрушенного храма Владимирской иконы Божией Матери. И вот мне хорошо запомнился такой эпизод. Мы стоим вместе с братом Сергием, послушником-архитектором. К нам подходит отец Сергий, и отец Сергий говорит другому Сергию: «Приведи раба Божия к покаянию». А тот такой ему в ответ: «Да вроде как меня бы кто привел к покаянию». Я тогда на этот диалог смотрел как-то вообще странно: два взрослых человека, один другому: «Приведи к покаянию» — о чем? Для меня это вообще было темный лес. Я не понимал, что это и о чем. И вот мои поездки в Оптину пустынь, чтение литературы, общение с паломниками, общение с братией монастыря, насколько это было возможно для паломника, они потихонечку меня привели к тому, что я принял сознательное решение креститься. К тому времени отец Сергий мне подарил Новый Завет. Причем у него была такая особенность — он Новый Завет надписывал. Откроет — и первые слова, которые он увидит, он надписывал. И вот когда он мне надписывал Новый Завет, то он мне написал какие-то странные слова, которые я вообще не понял. Это были последние стихи из Послания апостола Иуды: «Единому Премудрому Богу, Спасителю нашему чрез Иисуса Христа Господа нашего, слава и величие, сила и власть прежде всех веков, ныне и во веки. Аминь». Вообще непонятно: что, о чем? Слава, честь? Это воспринималось как какое-то вообще бессмысленное. Но я так уже понимаю, что в тот момент как бы отец Сергий, действительно, как священник, как человек духовный, обладая, так сказать, в том числе пророческими дарами, и Дух Святой через него, как через священника, действовал, указывал на мое будущее священническое служение. И он стал тем человеком, который почти через десять лет рекомендовал меня для принятия диаконского сана, а еще через четыре года рекомендовал меня для принятия сана священника в своем храме в городе Москве. И, конечно, надо сказать, что отношения, тоже они были такие с отцом Сергием поначалу не безоблачные, потому что чадом я был таким достаточно сложным. После того, как я крестился, отец Сергий меня находит в храме, я ему рассказываю: «Вот я крестился», радостный. Он на меня смотрит и говорит: «Ну, надо исповедаться, причаститься». Я говорю: «Ну, наверное». «У тебя молитвослов есть?» Я говорю: «Нету». Он посмотрел на меня оценивающе и достал из кармана 30 рублей. 30 рублей — столько стоил молитвослов в церковной лавке Веденского собора. И говорит: «Иди, купи». Я пошел, старенький отец Федор, из двух протоиереев, что-то там, значит, по лавке, как бы вот уже служба закончилась, как бы он чем-то занимался. И я ему говорю: «Мне нужен молитвослов». Он на меня посмотрел, говорит: «Мальчик, молитвослов стоит 30 рублей». Я говорю: «У меня есть». Достаю 30 рублей. Он мне дает молитвослов, издательства Московской Патриархии, черная обложка, твердая, золотое теснение. А я книжки любил больше всего в жизни. И я вот этот молитвослов прижал к груди, с ним пошел в гостиницу, положил под подушку. Душу грел. Не только душу, но и как бы вообще тело согревал. На следующий день Сергей меня встречает в храме, говорит: «Правило прочитал? К причастию подготовился?» А я в ответ молчу. И я в его глазах увидел такое разочарование... Да. Ну, потом как-то все наладилось. И молитвослов открыл, и паломники показали, что там, что надо прочитать, и что. Ну, конечно, вот эти эпизоды, они до сих пор вспоминаются очень так.

К. Лаврентьева

— Отец Владислав, а какой период времени был от вашего приезда в Оптину пустыню до крещения?

Иерей Владислав

— Мое первое посещение Оптиной пустыни было сразу после праздника Успения Пресвятой Богородицы, в день Ее погребения. Скорее всего, это был третий день после праздника Успения. Почему я это запомнил? Потому что первая служба, на которую меня подняли мои собратья-паломники, она была ночная. Я стоял в правой части Введенского собора, и один добрый дедушка мне все время — а все стояли со свечками, скорее всего, это был чин Погребения Божией Матери. И один добрый дедушка, видя, когда моя свечка заканчивалась, давал мне другую. А рядом со мной был паломник такой, очень строгий, который меня тоже взялся опекать, воспитывать. Он для меня был уже стариком. Я думаю, ему было лет восемнадцать или двадцать. И вот я постоял на этой службе и потом уполз в гостиницу. И вот он меня... Я только собрался прикорнуть, он меня встречает, что-то зашел по своей какой-то нужде и говорит: «Ты спишь? Как же это? Служба! Все на службе, а он спит. Какой кошмар!» Ну, пришлось идти обратно. И вот я стою, молюсь, думаю: когда же?.. Да нет, ну какой «молюсь»? Я просто думаю, когда это кончится. И в какой-то момент он проходит мимо меня и говорит: «Ну, утреня закончилась, через там 15–20 минут начнутся часы и литургия». И я как-то вот подумал про себя, что все самое главное точно уже прошло. А литургия — это уже что-то там, ну как факультативное. И с чистой совестью уже пошел, так сказать. Никто меня больше не мучил и не вылавливал. И вот с этого момента, с первого раза, как я приехал в монастырь до момента крещения — крестился я 11 февраля, а приехал, соответственно, в конце августа, — прошло около трех месяцев. Это было, конечно, месяцы, когда я читал книги, общался с разными людьми. Ну и вот как-то да, как-то подошел к этому моменту.

К. Лаврентьева

— За эти три месяца вы полностью осознали, что да, здесь истина, я здесь остаюсь, или это было только начало пути, начало каких-то размышлений, осмыслений? Как это было в вашем случае, отец Владислав?

Иерей Владислав

— Отец Сергий мне как раз в первую встречу задал такой вопрос: «Вы человек верующий?» А я не знал, что на это ответить. Я даже как-то прямо не то что проблема, я замялся. Он потом спрашивает: «Ну, Бога-то вы не отрицаете?» Я говорю: «Да нет». «А, ну значит, ищущий». Так он определил мое положение, так сказать, в мире. И потихонечку как бы вот, как я уже сказал, общение, чтение. Плюс еще случилось так, что мой папа до меня приехал в монастырь и встретил там женщину со своей работы, которая впоследствии стала монахиней Шамординского монастыря. И тоже покрестился. И вот это для меня было как бы последней такой каплей что ли. Как так? Я приезжаю в монастырь, бываю там раз в две недели, со всеми общаюсь, вот с монахами, с батюшками общаюсь. А папа взял, приехал — и раз, и покрестился. Меня это немножко тоже как-то задело. Я вот буквально вот на следующие выходные собрался, пригласил двух своих одноклассников. Мы поехали, и в храме — тогда еще не в храме, а в тех помещениях, которые ранее занимал храм преподобного Илариона Великого, который сейчас, слава Богу, восстановлен, в то время там была крестильня, я и был крещен. И с этого начался мой такой путь в вере и в церковности. Потому что все-таки это разные вещи. Бывает, что человек как бы вот увлекается религиозными вопросами, но Церковь для него остается далеко. А здесь я стал прихожанином храма Георгия «за верхом» в городе Калуге. Ходил молиться туда. Ездил в Оптину пустынь, там тоже исповедовался, причащался. И период этот длился недолго, потому что в 1991 году я поступил в Уральскую архитектурно-художественную академию в город Екатеринбург и, соответственно, переехал жить в Екатеринбург к своим родственникам. И последующая жизнь в Екатеринбурге была связана как раз с архитектурным институтом и храмом Вознесения Господня города Екатеринбурга, где я нес послушание чтеца, пономаря и с третьего курса института преподавателя и позднее директора воскресной школы храма.

К. Лаврентьева

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. Напоминаю, что у нас в гостях священник Владислав Мишин, настоятель храма святителя Мартина Исповедника, исполняющий обязанности председателя Экспертного совета по церковному искусству, архитектуре и реставрации. И вот, отче, мы остановились на том самом моменте, когда молодой архитектор вошел в ограду церковную. Да, не только вошел, а стал непосредственно помогать в храме, начал заниматься уже включенно в дела храма. Поэтому очень интересно, что было дальше. И как вы задумались впервые о священстве. И как ваш путь дальше проходил.

Иерей Владислав

— Вы знаете, меня на моем пути в Церкви утешает одна вещь, что все, что я делал, я делал за послушание. Вот, например, когда на третьем курсе подходит ко мне настоятель храма, протоиерей Александр Ураков, настоятель храма Вознесения Господня в Екатеринбурге, и говорит: «Владислав, ты же учишься, рисовать умеешь? У нас есть воскресная школа. Может, с детишками что-нибудь там порисуешь?» Говорю: «Ну хорошо, батюшка, а что нужно-то?» «Приходи, у нас будет организационное собрание». Вот я прихожу на организационное собрание в начале учебного года третьего курса. И отец Александр рассказывает аудитории, какая у нас замечательная школа воскресная. А, к сожалению, в этот день никто из преподавателей и директор школы тоже не смог приехать. И одна женщина его спрашивает: «А кто будет с нашими детьми заниматься? Кто педагог? Где педагоги, кто, можно узнать?» И он, увидев меня в заднем ряду, подзывает и говорит: «Вот, пожалуйста, Владислав... Как там твое отчество? Олегович. Вот, прошу любить и жаловать, ваш педагог». Ну, я раскланялся. Коленки задрожали, конечно, потому что я человек был непубличный. И после того, как все разошлись, у меня спрашивает: «Ну что, будешь, да? Все нормально?» Вот я, конечно, сразу позвонил отцу Сергию (Рыбко), с которым поддерживал связь по телефону, в Москву, взял благословение на такое ответственное для меня дело. И, слава Богу, вот до окончания архитектурного института, до окончания проживания моего в Москве, до 1997 года преподавал в воскресной школе и последние годы был ее директором. А потом сложилось так, что я поступил в аспирантуру архитектурного института и поехал собирать в Москву материалы для научной работы, которая была посвящена архитектуре духовных учебных заведений. И отец Сергий, ему нужен был помощник в храме, и я стал его помощником. Стал помощником прежде всего в книжной деятельности: ездил по Москве, занимался книжным обменом, ездил по стране, продавал книги, зарабатывали копеечку для храма и для церковной общины. На эти денежки восстанавливался храм. Вот былое благолепие храма Святого Духа Сошествия на бывшем Лазаревском кладбище восстанавливалось и возрождалось. И после таких трудов двухлетних, в конце 1999 года, отец Сергий мне говорит: «Храму нужен диакон». Я не возражал, поэтому на Рождество Христово 2000 года меня рукоположили в сан диакона.

К. Лаврентьева

— Вот я как раз смотрю сейчас, на сайте нахожусь вашего храма и вижу, что рукоположили вас 7 января. Правильно, отче?

Иерей Владислав

— Да, это было такое чудо.

К. Лаврентьева

— Такое чудо, да?

Иерей Владислав

— Да не то чтобы чудо, это было такое чудо вообще православной Москвы, когда 6 и 7 января были рукоположены семеро молодых людей, которые как раз вот стали новорукоположенными диаконами. Мы все потом встретились в Богоявленском Елоховском соборе, где проходили практику под руководством умудренных сединами протоиереев и опытных диаконов и протодиаконов.

К. Лаврентьева

— Это интересно, это вообще потрясающе, потому что жизнь ваша ведь совершенно развернулась. Она началась с нового листа еще и на Рождество Христово. Вот вы помните себя, отче, в тот момент? Произошло ли с вами какое-то перерождение, о котором очень часто говорят священнослужители, когда говорят, что да, действительно, вот Владислав остался в миру, а диаконство, священство — это уже совершенно другая жизнь.

Иерей Владислав

— Вы знаете, самым ярким впечатлением того дня, дня рукоположения, было то, что, когда я в подряснике вошел в метро ночное, то служительница метро с благоговением мне поклонилась и пропустила меня без билета.

К. Лаврентьева

— А вам это было очень непривычно в тот момент.

Иерей Владислав

— Да, мне это было непривычно, странно. Началось время священнослужения. И, конечно, это, конечно, все новое, новая жизнь. Но надо сказать, что на приходе-то я все равно продолжал исполнять те послушания, которые были на меня возложены — послушание директора книжной лавки, заботы о тиражах храма. Поэтому, скажем так, добавилось священнослужение. И мне вообще с того момента, как я попал в церковь, мне просто нравилось молиться. Не просто молиться, мне нравилось богослужение, бывать на службах. И, конечно, конечно, возможность быть ближе к богослужению, она согревала душу, радовала и давала жизни новую глубину. Когда ты не только в книжках читаешь о тайных молитвах священника, о чине последования Божественной литургии, когда ты сам непосредственно помогаешь как диакон во время совершения Божественной литургии, или как священник, будучи уже священником, став совершителем Божественной литургии — конечно, это совершенно как бы разные внутренние состояния.

К. Лаврентьева

— А вот состояние диакона и все-таки священника, вот вы только об этом сказали, оно отличается? Потому что есть священники, я помню, они нам рассказывали, что вот у них диаконский период — это был вообще вот просто праздник. А потом — да, прекрасно, все замечательно, все хорошо, но это уже серьезная ответственность, тут уже не до полетов таких восторженных. Кто-то говорит, что наоборот, им тяжело было находиться в диаконском чине, они все ждали, когда их рукоположат уже, что дальше. А кто-то и по сей день там уже много-много лет находится в диаконском чине. Тут как Бог решит, понятно. Но вот именно субъективные ощущения, отче, они какие у вас были?

Иерей Владислав

— Знаете, я уже упомянул о том, что моя жизнь в Церкви — это жизнь по послушанию, да? И в какой-то момент, после завершения как раз обучения на заочном секторе Московской духовной семинарии, отец-настоятель говорит: «В храме нужен священник». Ну, нужен — значит, нужен.

К. Лаврентьева

— Нужен — значит, нужен.

Иерей Владислав

— Да, и я как бы становлюсь священником. Конечно, это сразу наложило и новую ответственность, и новые функции. Потому что, как мне говорил один старый священник, когда человек становится священником, он уже, вот у него такое наблюдение было, не принадлежит всецело приходу даже. Потому что над тобой появляется еще, например, благочинный. Вот я как стал священником, сразу встретился с благочинным своим. Он на меня посмотрел, поговорил со мной и через небольшой промежуток времени мне было дано, я был включен в группу священников, которые несли послушание в следственном изоляторе «Матросская тишина».

К. Лаврентьева

— То есть сразу же такое погружение полное в послушание.

Иерей Владислав

— Да. Потом какое-то время прошло небольшое, и в Российском Государственном социальном университете открылась кафедра теологии. И искали того человека, который мог бы занять должность заведующего кафедрой. Были гораздо более талантливые, чем я, люди, с образованием в Духовной академии, но у них не было светского образования. У меня был диплом. Пусть там было написано «архитектор-реставратор», но все-таки.

К. Лаврентьева

— Но все-таки образование серьезное.

Иерей Владислав

— Да, и вот меня через тоже какое-то небольшое время назначили заведовать кафедрой теологии в Российском государственном социальном университете. Как раз тогда там строился и был построен храм Владимирской иконы Божией Матери, освящен храм, началась литургическая жизнь в домовом храме. И я рад, что вот эти первые шаги в РГСУ мы делали вместе с ректором, с преподавательским коллективом и со студентами.

К. Лаврентьева

— Программа «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Сегодня в студии у нас священник Владислав Мишин, настоятель храма святителя Мартина Исповедника, исполняющий обязанности председателя Экспертного совета по церковному искусству, архитектуре и реставрации. Меня зовут Кира Лаврентьева. Мы очень скоро вернемся к этому разговору. Впереди у нас еще, кстати говоря, интересный сюрприз. Пожалуйста, оставайтесь с нами.

К. Лаврентьева

— Программа «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Меня зовут Кира Лаврентьева. И напоминаю, что у нас в студии священник Владислав Мишин, настоятель храма святителя Мартина Исповедника, исполняющий обязанности председателя Экспертного совета по церковному искусству, архитектуре и реставрации. Отче, для меня сегодня волнительная встреча, потому что мы сегодня говорим не только о вас и о вашем пути к священству. Но сейчас пришло время, наверное, нам перейти, к еще одному интересному факту, не только вашей биографии, но и биографии всей вашей семьи. Это, конечно, удивительная книга мемуаров вашей прабабушки Зинаиды Титовой, которая попала к нам не так давно, и я имела радость ее прочитать. И знаете, отче, чему я больше всего была рада?

Иерей Владислав

— Чему же?

К. Лаврентьева

— Тому, что в этой книге, в ее письмах, в словах, в духе, которые передает через свои записки ваша замечательная прабабушка, действительно есть отблеск той самой дореволюционной России, в которую сейчас наши современники уже потихоньку перестают верить. Вот это благородство, вот эта высота полета, вера в Бога, православие какое-то совершенно детское, чистое, и все это не наиграно, не написано для красного словца — она же не догадывалась, что это когда-то будет издавать ее правнук. И вы знаете, отче, я читала и думала: вот нашим бы так сказать, согражданам, которые сомневаются в том, что действительно была эта Россия, была эта империя великая, были эти люди чистые, вот эти самые аристократы духа, о которых говорят так много сейчас, и пытаются это вспоминать, и пытаются это как-то вот воскресить. А тут ничего не надо, тут вот оно все есть. Очень, расскажите, пожалуйста, как вы эти мемуары нашли, во-первых — мне, конечно, вот это было очень интересно. Как вы их нашли? Что вы почувствовали, когда вы их впервые прочитали? Это же потрясающе, это же такое прикосновение к своей семье и к своему роду.

Иерей Владислав

— История издания книги, она примерно десятилетняя. Все началось с того, что моя тетя, Шевелина Наталья Юрьевна, на даче растапливая печечку, нашла в стопке старых бумаг тетрадочку, которая была предназначена для сожжения. Но рука...

К. Лаврентьева

— Не поднялась.

Иерей Владислав

— Остановилась.

К. Лаврентьева

— Да.

Иерей Владислав

— Потому что что-то вот не дало. Она отложила в сторону и в спокойной обстановке, когда перелистала, посмотрела, то поняла, что перед ней дневник Зинаиды Степановны Титовой, моей прабабушки, который описывает два с половиной года жизни Зинаиды, начиная с момента ее визита в Москву, где жили родственники, в районе Сухаревой башни. До того момента, дневник обрывается на том моменте, когда они с женихом надписывают свадебные карточки. И вот в эти два с половиной года — удивительно, я вот тоже сейчас отматываю назад ленту времени и тоже пытаюсь проанализировать содержание книги. Вот эти два с половиной года, они на удивление стали удивительно цельным произведением, в котором есть и какая-то завязка, есть и...

К. Лаврентьева

— Драматургия такая.

Иерей Владислав

— Повествовательная сторона, да, есть и, в общем-то, ожидание ближайшей развязки. Потому что прабабушка в Москве, здесь она не остается. Она приезжает обратно в Екатеринбург, где описывает свою жизнь — жизнь, конечно, она была не простой крестьянской девушкой, она была дочерью управляющего чайной торговли купцов Губкиных-Кузнецовых, уральского филиала, находящегося в Екатеринбурге. Мой прапрадедушка был кунгурским мещанином, Степан Игнатьевич Титов. И вот она описывает свою жизнь такую простую, в которую, в общем-то, не входят снаружи никакие, так сказать, ни бедствия — вот все-таки конец XIX века, ни войны, ни какие-то стихийные бедствия. Но в этой жизни достаточно поводов и для того, чтобы скорбеть, и для того, чтобы радоваться, и для того, чтобы жизнь человека была испытана как человека верующего, как человека, доверяющего Богу. И вот, как я уже сказал, повествовательная часть, какие-то семейные события происходят: болезнь, смерть брата, знакомство с женихом, период ухаживания, период какого-то смятения, смущения — того вот, что происходит в жизни, пожалуй, каждого человека, который определяет себя в этом мире. И она удивительно, будучи человеком, обремененным гимназическим образованием, она удивительно четко формулирует какие-то вещи, какие-то вот моменты, свое внутреннее состояние, свой вопрос что ли, свои запросы. И вот это, конечно, для меня было откровением — вот и ее стиль, и ее слог, и ее вот такая как бы какая-то, может быть, даже простота повествования. Конечно, для меня, как для человека Церкви, было очень приятно, что семья моя моей прабабушки была близка к духовенству города Екатеринбурга. Они были прихожанами храма Большой Златоуст. У этого храма драматичная судьба. В 30-е годы XX века он был разрушен. А в начале XXI века был, по милости Божией восстановлен. И замечательно, что сохранились дневники прабабушки, потому что через них мы узнаем, как совершалось богослужение, например, в храме Большой Златоуст, мы узнаем о прихожанах этого храма. Ведь сохранение памяти о храмах заключается не только в том, что мы вспоминаем разрушенные святыни, ставим какие-то знаки в местах их нахождения или восстанавливаем, если это возможно, храмы, но и, конечно же, сохраняя память о тех людях, которые были причастны к святыне. Вот это очень важно, чтобы не забывались живые люди, которые наполняли дома Божьи и там молились.

К. Лаврентьева

— Отче, позвольте проиллюстрировать ваш рассказ как раз цитатой из дневников Зинаиды Степановны. И тут как раз есть про Златоустовскую церковь. «В одиннадцать ночи я и Лиза были разбужены Мамочкой. (Кстати говоря, „Мамочка“ всегда пишется с большой буквы.) Спать страшно хочется, глаза колет, и по телу пробегает дрожь. Только что успели одеться, как на Златоустовской церкви раздался благовест к пасхальной заутрене. Из окон видно, как на кладбище вся церковь, залитая огнями, чудно обрисовывается на темном фоне ночи и представляет очень красивое зрелище. Златоуст освещен еще того роскошнее. Наверху колокольни сияют две буквы: ХВ — Христос Воскресе, а на остальных трех сторонах — звезды. Пониже — большой крест в рамках, еще ниже — икона Воскресения, освещенная сзади, и вокруг ее большие лучи, и все это из электричества. При том еще все это освещалось бенгальскими огнями, такая роскошь просто не поддается описанию». Там есть куда более глубокие и тонкие моменты описания жизни Зинаиды Степановны, но я выбрала этот кусочек, потому что очень сильно напоминает, конечно, «Лето Господне» Шмелева. И там очень много моментов, где она описывает начало Великого поста, чистый понедельник, вот эти все свои переживания, молитвы, храм, также уход ее брата Мишеньки. И, конечно, все это трогает, потому что абсолютно весь вот этот шмелевский дореволюционный дух, который вроде светлый и прекрасный, но уже как будто бы в предчувствии каких-то грядущих бедствий, отче, вот это чувствуется. Может быть, потому что мы уже знаем, что дальше было. А может быть, потому что тонкая душа Зинаиды Степановны как-то понимала, чем это все может закончиться через какое-то количество лет. Может быть, это остается только уже нам разгадывать. Да, разгадывать. Вот по поводу переживаний, отец Владислав, когда вы эти мемуары сами прочли, что это были за чувства, что это были за ощущения?

Иерей Владислав

— Ну, прежде всего, я задал себе вопрос: «Неужели действительно так может быть?» Потому что меня просто поразили эти мемуары, этот язык, которым она владела. Я уже упомянул о том, что как бы тетя нашла эти мемуары, она провела титаническую работу по их расшифровке, ей сразу захотелось эти мемуары как-то прокомментировать. И она сделала такой подробный анализ, и почти каждое слово, которое было непонятно человеку XXI века, она снабдила картинкой, комментарием, еще чем-то. Тетя у меня 50 лет преподает в Свердловском архитектурном институте, как он тогда назывался, когда она туда поступала на работу, и у нее такой очень наукообразный склад характера. Плюс она увлекается очень родословной, поэтому и для нее вот этот момент как бы объяснить, рассказать — это вот она, как педагог, очень замечательно сделала эту работу. И вот это первое, что меня так поразило. И поразило как бы второе — это то, что я назвал бы ненавязчивой церковностью. Вся жизнь семьи и людей окружающих, она была пропитана, именно Церковь, богослужебный год, круг богослужебных праздников определял жизнь людей того времени. Рождество, Великий пост, Пасха. Время скорби — время радости. Время плакать и время смеяться. И вот вы сравниваете со Шмелевым — ну, пожалуй, да, что-то, какие-то аналогии, конечно, напрашиваются, потому что все-таки Шмелев — это у нас самая яркая, можно сказать, такая книга «Лето Господне» из подобного рода серии. Но ценны, пожалуй, все мемуары того времени, которые по милости Божией остались. И в каждом из них можно найти что-то такое назидательное, если действительно мемуары были написаны благоговейным и вдумчивым человеком.

К. Лаврентьева

— Отец Владислав, уточню еще биографический момент. Вы эти мемуары нашли, когда уже были в священстве или до этого?

Иерей Владислав

— Ну, нашла моя тетя.

К. Лаврентьева

— Ну до вас они дошли.

Иерей Владислав

— И да, дошли именно когда я был уже священником. И тоже как бы вот один такой очень важный момент во всей этой истории. Для меня была большая радость обрести имена для своего синодика. И вот нет ничего более радостного для священника — иметь возможность молиться за тех людей, вот за свою родню. Потому что, получается, что из своей родни, которую я знаю, именно прабабушка, вот она действительно была человеком православным. А больше в моей семье — родители пришли к вере позднее, уже во взрослом возрасте. Ни бабушки, ни дедушки, они никак не были связаны с Церковью, с миром веры. И вот то, что я узнал о моей прабабушке, я узнал о том человеке, может быть, по молитвам которого я сейчас и предстою в доме Божием. Может быть, вот это она все это время вымаливала меня, так сказать, и вот такая вот духовная связь, она, конечно же, сразу же установилась после того, как я и прочитал ее дневники, и с большим вниманием, может быть, систематизировали мы те семейные архивы, которые имелись, немножко разрозненные фотографии встали в один ряд, вот те, которыми и проиллюстрирована книга под названием «Букет левкоев». Вот да, такая романтичная история, когда в конце дневниковых записей Зинаида упоминает о том, что ее будущий супруг дарит ей букет полевых цветов, букет левкоев. И мы решили вот это словосочетание вынести в заголовок изданной книги.

К. Лаврентьева

— Программа «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. В студии священник Владислав Мишин, настоятель храма святителя Мартина Исповедника, исполняющий обязанности председателя Экспертного совета по церковному искусству, архитектуре и реставрации. Сейчас мы говорим о книге мемуаров прабабушки отца Владислава, Зинаиды Степановны Титовой. И, наверное, уместно задать вопрос очень: какая самая главная цель этой книги? Вот вы когда решились ее издавать, вы какие задачи себе внутри ставили? Потому что нас слушает очень большая аудитория. И вот наверняка кто-то заинтересовался, кто-то хотел бы прочитать, а кто-то думает: «А зачем это нам? Вот столько лет уже прошло». Давайте ответим заранее на все эти недоумения.

Иерей Владислав

— Ну, прежде всего, для меня это было данью уважения к далекому от меня, но близкому по вере человеку. Потому что, как я уже сказал, из всей моей родни это был первый наверняка обретенный православный христианин в семье. И для меня, конечно, это была тетя моя, когда передала мне материалы, как бы она вот сделала свое исследование, очень такое серьезное, и говорит: «Ну, давай, племянничек, как бы вот подумай, что с этим делать». А так как у меня уже был определенный опыт написания и издания книг, то вот пришлось, как говорится, отрабатывать эту историю.

К. Лаврентьева

— То есть, это некая дань такая ей — памяти, благодарности.

Иерей Владислав

— Я бы сказал, что это было основное, да. Плюс, конечно, Екатеринбург — не так много книг издано о прекрасном уральском городе, не так много сохранилось и краеведческих материалов. А здесь, вот «Дневники» — это замечательная книга получилась в жанре микроистории, где удалось на базе дневников описать святыни моего родного города, которые, к сожалению, ранее украшали его, но сейчас они разрушены. Например, Екатерининский собор, Богоявленский собор, находившийся в центре города. Рассказать о каких-то замечательных местах города Екатеринбурга. Причем интересно, что вот ведь дневники читаешь, как бы вот упоминаются какие-то фотомастерские, еще что-то, еще что-то, какие-то люди, которые там находились. Это все живые люди, следы которых есть, например, в справочнике «Весь Екатеринбург» за конец XIX века. Одно дело, когда ты читаешь просто дневник, а потом ты берешь статистические материалы, сведения, и дневник обрастает какой-то как бы плотью: ты видишь живых людей, ты видишь упоминание о своих родственниках в каком-нибудь справочнике, где вот тут пряничная мастерская, которой владел мой прапрадедушка, вот лавка посуды, которой владел мой прадедушка, где трудился в том числе мой дедушка, так сказать, члены моей семьи. И это удивительно, потому что как бы ты, человек все равно привязан к тому месту, где он жил или живет, где жила его родня. И опять же самое главное — это возможность обрести имена тех людей, за которых можно молиться во время Божественной литургии.

К. Лаврентьева

— А я, отец Владислав, позвольте отвечу сама себе на свой вопрос, зачем нужна эта книга большому количеству людей и почему мы сейчас говорим об этом на такую большую аудиторию. Наверное, потому что ты прикасаешься к чистоте сердечной тех людей, которые оставили о себе память, которые написали эти дневники. Потому что такой сердечной чистоты сейчас сыскать — это дорогого стоит в наше время. А тогда это, наверное, была какая-то обыденность, пусть не повсюду она была, но это можно было встретить. И, конечно, это дает надежду, это задает планку. Это задает планку нам, современным людям, как выстраивать отношения, как хранить верность своему избраннику. Ведь если проследить вот этот ее жизненный путь, который она описывает в течение двух с половиной лет, она же как бы отвергала каких-то кандидатов на ее сердце и руку.

Иерей Владислав

— Да, у нее была очень высокая планка.

К. Лаврентьева

— У нее была высокая планка, потому что она сохраняла некую верность, да не некую, а стопроцентную верность, мне кажется, своему избраннику. Пусть там было все непонятно, там много разных искушений.

Иерей Владислав

— Нет, ну прежде всего, у нее были определенные идеалы, которые в конце концов вот воплотились в том человеке, который стал ее супругом.

К. Лаврентьева

— Мне еще понравился один момент. Ей сватали какого-то тоже такого, значит, зажиточного барина, старше ее. И она пишет: «О чем же я буду с ним разговаривать? И как же я буду, о чем же я буду с ним общаться?» И кто-то там тоже, она приводит пример, как какой-то родственник говорит, что о чем Зиночка будет с ним разговаривать? У нее же такой богатый внутренний мир. Что он ей ответит? Что-то невпопад. Или вообще что-нибудь грубое. А супруги же должны сесть и поговорить, тогда они могут очень долго сосуществовать вместе и взращивать свою любовь. Вы представляете, отче? Я тогда думаю: вот это да. Вот это какая мудрость, какая тонкость в подходе выбора жениха и невесты для своих детей.

Иерей Владислав

— И здесь мы уже видим уход от такой как бы строго патриархальной семьи все-таки к такому разумному патриархату.

К. Лаврентьева

— Да. «Вот выйдешь замуж и все».

Иерей Владислав

— Когда папа тоже говорит: «Зиночка пусть решает сама». То есть он уже, видя ее и внутреннее развитие и ее осознанность в принятии решений, он не давит. Вот это тоже такой, очень такой вот педагогический как бы отцовский. Вот отец был, она и про папу тоже пишет, часто папа впереди находился, так сказать, в авангарде. Потому что она пишет. «Сегодня суббота. Папа пошел в церковь». А мы там где-то катаемся, еще что-то. То есть папа там за всех молился еще, всех-всех отмаливал, все семейство свое. Степан Игнатьевич. И слава Богу, да, молимся за него.

К. Лаврентьева

— А еще, отец Владислав, простите, я просто в рассуждениях своих сейчас очень многоглаголю, но тем не менее. Вы знаете, вот в этой книге все церемонятся друг с другом — такое несовременное слово, уже скучное, наверное, для нашего уха. Но там действительно все очень щадят друг друга, относятся с щепетильностью к чувствам другого человека. Вот мы буквально недавно на Радио ВЕРА с коллегой обсуждали, что в наше время как-то вот вымывается что ли вот эта щепетильность и эмпатия по отношению к другому человеку. Люди действительно сейчас как-то вот идут по пути закрытости. Открытость сердца, по владыке Антонию Сурожскому, — это уже как будто бы и не про нас. А читая эти дневники, ты понимаешь, что человек настолько бережно относится к чужой душе, к душе другого человека, к тому, чтобы его не ранить, к тому, чтобы не задеть его чувств. Даже жених, который ей не нравится, она же бережет его чувства, она остается вежливой, как-то они там деликатно ему отказали. Но он тем не менее продолжает ждать и решил не жениться, пока Зиночка не выйдет замуж. Это меня, кстати, тоже очень восхитило. То есть это такая культура взаимоотношений между людьми.

Иерей Владислав

— Согласен, да. Согласен, что многое, когда читаешь, оно не то чтобы непонятно, а совершенно какая-то иная логика присутствует в размышлениях, в рассуждениях и в образе действия. И очень интересно, что что действие как бы сопровождается все-таки описанием определенным. И ты можешь не просто как бы предполагать, почему человек так сделал, да? А Зинаида, она описывает, почему она делает тот или другой шаг, тот или другой выбор. Это очень важно. Потому что мы не гадательные как бы какие-то вещи как, знаете, иногда, так сказать, вот в литературных произведениях автор, он как бы за персонажа что-то придумывает, его образ мыслей и прочее-прочее. А здесь вот она описывает именно вот свою жизнь и логику принятия своих решений.

К. Лаврентьева

— Спасибо огромное, отец Владислав. Спасибо за то, что пригласили нас в свой путь к священству, рассказали какие-то вещи очень тонкие, очень важные. Спасибо огромное, что открыли нам мир вашей прабабушки замечательной, Зинаиды Степановны Титовой, через ее мемуары, через этот разговор. Действительно какая-то высота отношений и планка для нас, современных людей, она просто необходима. Спасибо большое, дорогие слушатели. В студии Светлого радио был священник Владислав Мишин, настоятель храма святителя Мартина Исповедника, исполняющий обязанности председателя Экспертного совета по церковному искусству, архитектуре и реставрации. Меня зовут Кира Лаврентьева. Отче, от всей души вас благодарим. Спасибо огромное.

Иерей Владислав

— И вам спасибо.

К. Лаврентьева

— Дорогие слушатели, будьте на волнах Светлого радио. До свидания.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Духовное образование в русской эмиграции». Наталия Сухова
• «Смирение и чувство собственного достоинства». Священник Александр Сатомский
• «Русская Зарубежная Церковь во второй половине XX века». Андрей Кострюков