«Розанов, Пришвин и Лавра». Алексей Варламов

Гостем программы «Лавра» был ректор Литературного института имени А.М. Горького Алексей Варламов.

Разговор шел о писателях, чей жизненный путь и творчество были связаны Троице-Сергиевой Лаврой, в частности о Михаиле Пришвине и Василии Розанове.

Ведущие: Кира Лаврентьева, архимандрит Симеон Томачинский

---

Кира Лаврентьева 
— Программа «Лавра» на Радио ВЕРА, здравствуйте, дорогие наши слушатели! У микрофонов архимандрит Симеон (Томачинский) — доцент Московской духовной академии, и Кира Лаврентьева. Напомню, что «Лавра» — это цикл исторических программ об одном из духовных центров России — Троице-Сергиевой Лавре и её основателе, преподобном Сергии Радонежском. Мы говорим с нашими гостями о том, какую роль играл преподобный в духовном становлении Российского государства, какие важные вехи и события проносит сквозь себя история Троице-Сергиевой Лавры и почему важно знать об этом сегодня. Цикл программ подготовлен при поддержке культурно-просветительского центра Троице-Сергиевой Лавры «Кинови́я». А сегодня я с огромной радостью представляю нашего гостя, это Алексей Николаевич Варламов — писатель, ректор Литературного института. Здравствуйте, Алексей Николаевич! Рада вас видеть.

Алексей Варламов
— Здравствуйте, Кира! Здравствуйте, отец Симеон!

архимандрит Симеон (Томачинский)
— Добрый день.

Кира Лаврентьева
— Ну и по добрейшей, прекраснейшей традиции отец Симеон начинает эту программу всегда с заранее подготовленной цитаты, чаще всего это отец Павел Флоренский. Кто будет сегодня, отец Симеон?

архимандрит Симеон (Томачинский)
— Да, отец Павел Флоренский сегодня.

Кира Лаврентьева
— Вот, бинго! Отец Симеон, пожалуйста, прочтите нам её.

архимандрит Симеон (Томачинский)
— «Около Лавры, не в смысле стен, конечно, а в смысле средоточия культурной жизни, выкристаллизовывается культурное строительство русского народа», — пишет отец Павел Флоренский в своей замечательной работе «Троице-Сергиева Лавра и Россия». И вот действительно, в контексте нашего сегодняшнего разговора, Алексей Николаевич, мы будем говорить о писателях, так или иначе связанных с Сергиевым Посадом, с Лаврой. И многими из них вы не просто занимались, а посвятили большие книги, труды, которые вышли в серии ЖЗЛ («Жизнь замечательных людей»), это и Пришвин, и Розанов, но там были ещё и другие — Леонтьев, Флоренский. Вот скажите, как по-вашему, действительно ли Лавра и Сергиев Посад оказывают какое-то особое влияние? Мы знаем, что Сергиев Посад — это город художников, но, может быть, в каком-то смысле это и город писателей, как вам кажется?

Алексей Варламов
— Конечно, можно и так сказать. Но это в принципе такая интересная тема —русские монастыри и русская литература: как это строилось, какие были взаимодействия, взаимовлияния, взаимообогащения, какой был диалог; тут можно и про Оптину пустынь много говорить, и про какие-то другие важные места. Но если говорить конкретно про Троице-Сергиеву Лавру, то я, грубо говоря, отвечаю за двух писателей, чьи имена вы назвали — это Розанов и Пришвин, здесь я, что называется в теме. Про всех остальных мне говорить сложнее, потому что я не вполне в теме. Но Флоренский тоже мне не чужд, поскольку Розанов и Флоренский, не могу сказать, что они были прямо уж близкими друзьями, но они были совершенно точно тем, что мы сегодня называем друзьями по переписке. Из многочисленных книг, которые я читал в последнее время, переписка Розанова и Флоренского — это какой-то интеллектуальный бестселлер. Это совершенно потрясающий уровень — интеллектуальный, духовный, душевный, мощный уровень письма. И, конечно, Лавра имеет к этому прямое отношение, потому что в тот момент, когда эта переписка велась, отец Павел уже в Лавре жил и работал, а Розанов вращался вокруг Лавры, как Земля вокруг Солнца, приближался, приближался и в конце концов в Лавре оказался, и возле её стен, в Сергиевом Посаде, закончил свою земную жизнь, похоронен в Черниговском скиту. А потом там же возникнет Пришвин, и пришвинская тема очень интересна, поскольку у Розанова с Пришвиным был свой роман, который начался ещё в Ельце, когда один был учеником, а другой — учителем гимназии, и тот его исключил, поэтому там своя драматургия, всё очень интересно. И вот я не знаю, как нам лучше построить сегодняшний разговор. Давайте вы будете спрашивать, а я буду, как студент на экзамене, вам что-нибудь отвечать.

архимандрит Симеон (Томачинский)
— Ну вот напомните, пожалуйста, этот эпизод исключения, он такой, с одной стороны, забавный, а с другой стороны, по-своему какой-то символический, когда Розанов исключил Пришвина.

Алексей Варламов
— Да, это очень интересная история, которая произошла в 1888 году, если не ошибаюсь, в Елецкой гимназии. Елецкая гимназия на самом деле жутко интересная. Казалось бы, Елец, прекрасный русский город, но в нём была единственная гимназия, в которой примерно в одно время оказались будущие крупнейшие представители русской культуры. Там был Бунин в качестве ученика, там был Пришвин в качестве ученика, там был будущий отец Сергий Булгаков (Сергей Николаевич Булгаков), и там был Розанов. Они были примерно в одно и то же время, это ужасно интересно. Правда, Бунин ушёл чуть раньше оттуда, он их всех не застал, но бунинское присутствие всё равно там в той или иной степени ощущается. И вот случилось так, что Пришвин был учеником. Сегодня ведь Пришвин для очень многих из нас — ну, ладно, он «певец русской природы», хотя это очень поверхностное и неполное представление о нём. Интересно ещё и то, что очень многие из нас слышали имя Пришвина, когда учились в начальной школе, потому что самые простенькие детские рассказы, самые первые диктанты и изложения мы писали по Пришвину. Так вот, парадокс заключается в том, что Пришвин был очень плохой гимназист: он очень плохо учился, был недисциплинирован, был хулиган, лентяй и грубиян. И вот он сталкивается с Розановым, который был точно такой же плохой учитель. Розанов был абсолютно неприспособлен к преподаванию, он был нулевой педагог. И два этих абсолютно не соответствующих той роли, которую они в жизни играли человека, просто столкнулись как два петуха. Видимо, то, что они были яркими, крупными личностями, как-то повлияло на них. А суть конфликта заключалась в том, что Розанов на уроке географии (а он преподавал географию в гимназии) попросил Пришвина показать на карте, где находится остров Цейлон. При этом у меня сильное подозрение, что Розанов и сам толком не знал, где этот Цейлон находится, но тем не менее Пришвина попросили показать. Но Пришвин не знал, где находится Цейлон. Розанов не любил свою работу, не любил детей. Я думаю, он с каким-то сладострастием объявил, что ставит этому мальчику кол (единицу), и тогда Пришвин высказал ему всё, что он по поводу Розанова, гимназии, географии и Цейлона думает. А надо сказать, что в русских гимназиях был такой своеобразный мир, сейчас мы немножко идеализируем эти гимназии, даже культ у нас есть. И это правда было интересное, глубокое явление, хотя мы знаем, что из гимназии много кто выходил, разные люди. В общем, чего нельзя было делать в гимназии? В гимназии нельзя было грубить учителям. Вот что хочешь делай, но грубить учителям нельзя. Поскольку это была грубость, Розанов пошёл в администрацию и, говоря современным языком, стукнул на Пришвина, написал докладную, что он плохо себя вёл, и Пришвина с волчьим билетом выгнали из гимназии. Его просто исключили без права поступления в другие учебные заведения Российской империи. Для Пришвина это был страшный удар, от которого он с трудом оправился. Мы сейчас начинаем отмечать год двухсотлетия со дня рождения Салтыкова-Щедрина, которому приписывается знаменитая фраза, что «суровость российских законов смягчается необязательностью их исполнения», этот факт Пришвина и спас. С одной стороны, у него волчий билет, но с другой стороны, он уехал в город Тюмень, где у него был богатый дядюшка, и там, в Тюмени, его по блату устроили в реальное училище, он его и закончил. Ну и, в общем, как-то стала дальше складываться судьба Пришвина. Своя судьба стала складываться у Розанова. А потом они встретились в Санкт-Петербурге, это уже был Серебряный век, совсем другое время, другая эпоха. И Розанов тогда блистал как золотое перо тогдашней русской журналистики: правой рукой он писал в газете «Новое время» (такая была, скорее, газета консервативного толка, монархического), левой рукой он писал в газете «Русское слово» (газета более либеральная). И там, и там он проявлял свой талант и широту своих взглядов. А Пришвин был начинающий неудачливый писатель, который только пытался сделать свою литературную карьеру, но, в общем, в конце концов сделал, и они встретились снова на одном из заседаний религиозно-философского общества.

архимандрит Симеон (Томачинский) 
— Но не был злопамятным Пришвин?

Алексей Варламов
— Сложно сказать, был он злопамятным или нет. Он, скорее, был очень хитрым и расчётливым и попытался использовать эту историю для своего продвижения. Пришвин понимал, что роль, которую играет Розанов, поможет ему как-то подняться, продвинуться. Но Розанов с ним не захотел иметь дело, ему ужасно было неприятно вспоминать, что «во время оно» он повёл себя как полицейский держиморда, какого-то мальчика исключил, изгнал. Он не хотел это вспоминать, он просто Пришвина отодвинул, подарил ему свою первую книгу и написал: «Поближе, Пришвин, к лесам, подальше, Пришвин, от редакции». То есть просто благословил его: «Иди отсюда, из Петербурга куда-нибудь в леса». Пришвин последовал его совету и так, охотником, и жил дальше.

архимандрит Симеон (Томачинский) 
— Надо сказать, что Пришвин вроде бы остепенился впоследствии и действительно прибился каким-то образом к Сергиеву Посаду, к Троице-Сергиевой Лавре. Он в разных городах жил, и в Переславле-Залесском, и в других. А с Сергиевым Посадом какие годы жизни примерно были связаны?

Алексей Варламов
— Я сейчас специально, когда ехал на передачу, посмотрел, когда он там оказался первый раз. Первый раз он оказался в Сергиевом Посаде на Троицу в 1914 году. Но это ещё было до начала войны, 18 мая 1914 года. Поскольку Пришвин всю жизнь вёл дневник, мы можем судить обо всех этих фактах на основе его дневника. У него есть записи 1914 года его впечатлений о Троице, они не очень духоподъёмные, он скорее обращает внимание на какие-то недостатки тогдашней монастырской жизни. Его внимательный писательский взгляд улавливает явное несоответствие между высоким предназначением монастыря и той реальностью, которая ему открывается. Но нельзя сказать, что Пришвин был каким-то глубоким духовным писателем; больше того, его тогда это даже не очень сильно интересовало. Он просто отметил бытовые зарисовки, очень рыночный характер города — торговки сплошные, ярмарки, ну вот то, что ему попалось на глаза. А потом он оказался в Сергиевом Посаде в 1926 году и там купил свой первый дом. К тому моменту он уже заработал литературным трудом столько денег, что смог купить дом на окраине Сергиева Посада, это была, по-моему, Вифанская улица. Её переименовали в Комсомольскую, а Сергиев Посад вскоре переименуют в Загорск (а может, уже переименовали, когда он приехал).

архимандрит Симеон (Томачинский)
— Сейчас она опять Вифанская.

Алексей Варламов
— Замечательно. И дом, по-моему, даже сохранился. Он там прожил довольно большой кусок своей жизни — примерно лет десять. И поскольку он продолжал вести дневниковые записи о том, что происходило на его глазах, то, пожалуй, самое яркое, запоминающееся событие — это сброс колоколов с Лавры. Тут ещё важно иметь в виду, что Пришвин был не только писатель, не только автор дневника, он был замечательный фотограф, и он оставил поразительные свидетельства — фотографии того, как сбрасывали колокола. Это, конечно, абсолютно потрясающий документ эпохи. Что особенно ценно — там нет никакого экстаза, нет никакой тенденциозности, это летопись, бесстрастное свидетельство о том, что происходит: как сбрасывали колокола, как люди на это реагировали, как дети устроили в сброшенном на землю колоколе для себя какую-то пещерку, комнату, в которой они играли, как рабочие разбивали эти колокола и на его вопрос: «А вы православные? Вам не жалко?» — они объясняют: «А нам в день столько-то денег платят, для нас это важнее». И для меня этот пришвинский документализм, такая точность очень важны, потому что это свидетельство без всякой тенденции с одной и другой стороны, вот как оно было на самом деле.

Кира Лаврентьева
— Он оставил двести негативов, двести снимков в период сбрасывания колоколов ни много ни мало. На самом деле малоизвестный факт: писатель Пришвин, получается, такой документалист был в некотором смысле.

Алексей Николаевич Варламов
— Да, да.

Кира Лаврентьева
— Алексей Николаевич, Пришвин такую трагическую страницу истории отображает для нас, и не только в снимках, но он же ещё и комментировал, и комментировал иногда очень двусмысленно. Первый колокол, когда сбросили, он подписал: «Когда били колокола». И здесь слово «били» можно по-разному интерпретировать. Но там как раз был сброшен Царь-колокол, и это очень больно. Фотография такая общеизвестная, она очень трагичная, больно на неё смотреть.

Алексей Варламов
— Да, и у него есть совершенно потрясающая запись, где он сравнивает, как вели себя два этих колокола — «Годунов» (Царь) и «Корноухий». Вот «Царь» был больше, и он пишет, что «Царь» доверился людям и позволил сбросить себя без всяких происшествий, он просто опустился на землю, а потом на земле рабочие его добивали молотами или ещё какими-то орудиями уничтожения. А «Корноухий» не хотел поддаваться, сопротивлялся, его с большим трудом сбросили. И дальше Пришвин (он любил всякие аналогии) говорил, что точно так же, как колокола, сыпалось русское государство. Он проводит параллель между физическим явлением, которое он видит, и его духовной, исторической сущностью. И, конечно, для него это какой-то очень важный знак. У него есть ещё одна запись, которая меня всегда потрясала, она относится именно к жизни тогдашней Лавры и к облику Лавры: это не только сбрасывание колоколов, но и уничтожение крестов. Когда были уничтожены кресты на куполах, он же орнитолог у нас, Пришвин, у него первая книжка называлась «В краю непуганых птиц», и он пишет о том, что раньше птицы очень любили сидеть на крестах, а потом кресты уничтожили. Птицы прилетели, и некоторые птицы улетели, а другие стали кружиться над этим местом, как бы ожидая, что крест вернётся. Так и люди, — пишет он, — одни люди, когда церковь была закрыта, уничтожена, монастырь закрыт, взяли и ушли, а другие люди остались на этом месте и ждут... Он не употребляет слово «возродиться», но мысль его совершенно понятна.

архимандрит Симеон (Томачинский)
— Потрясающе. Насколько я знаю, Пришвин сразу выразил своё отношение к Октябрьскому перевороту достаточно, мягко говоря, негативно, и даже у него есть очерк, «Убивец» называется.

Алексей Варламов
— Это чистая правда. Действительно, его первая реакция на Октябрьскую революцию была резко негативной. Его можно сравнить здесь и с Буниным, и с Мережковским, и с Гиппиус, и с той частью русской интеллигенции и культуры Серебряного века, которая отнеслась к Октябрьскому перевороту очень негативно. Известна даже его публичная дискуссия с Блоком, потому что Блок как раз тогда выступил со статьёй (это январь 1918 года) «Интеллигенция и революция», в которой призывает интеллигенцию «слушать музыку революции», как все мы помним по школьной программе. Дальше Блок пишет поэму «Двенадцать», в которой тоже пытается как-то художественно-поэтически осмыслить революцию, то, что происходит. И Пришвин очень резко ему отвечает, что нет никакой музыки революции, что революция — это ужас, кошмар, тёмная, чёрная стихия, которая захлестнула страну, и нельзя ей служить, нельзя её воспевать. Блок ему ответил, там очень любопытная дискуссия. Но интереснее другое: в конце жизни Пришвин, который прожил долгую жизнь, напишет у себя в дневнике: «Делать нечего, я коммунист». И эта запись ведь не результат какой-то конъюнктуры, не результат трусости, это результат его творческого развития, его мысли. С этим можно соглашаться или не соглашаться, отрицать или не отрицать, не в этом дело. Важно понять, что он прожил такую жизнь, и, кстати, в конце жизни он парадоксальным образом придёт к церкви, во многом вернётся к православию, попытается две этих несоединимых вещи соединить, в этом тоже такой пришвинский феномен. И вот то, почему Пришвин принял правду большевиков, почему он принял советскую власть, когда я писал его биографию, для меня это была главная интрига, главный вопрос: какие у него были причины? Поскольку есть грандиозный документ в виде его дневника, где он последовательно рассказывает, почему так произошло, какие события, какие факты, какие мысли привели его к такой позиции в конце жизни.

архимандрит Симеон (Томачинский)
— Вы нашли ответ всё-таки, да?

Алексей Варламов
— Я могу сказать, что да. По крайней мере, какая-то своя версия, своя гипотеза у меня появилась.

Кира Лаврентьева
— Какая она, Алексей Николаевич?

Алексей Варламов
— Ну, если очень коротко говорить, то Пришвин рассматривал случившееся в России в 1917–1918 годах как войну между мужиками и большевиками. Но в этой войне он изначально не примыкал ни к той, ни к другой стороне, потому что он был индивидуалист, он был тем, что он называл словом «личник», и считал, что и мужицкая стихия, анархическая, и большевики, как государственные террористы, одинаково враждебны личному началу. Но потом в какой-то момент (это видно по его дневнику), он живёт в деревне, в отличие от многих русских писателей, художников, интеллигентов, он эти самые страшные годы Гражданской войны жил в деревне, сначала под Ельцом, потом в Смоленской губернии. И он видит, что из двух этих зол большевики есть зло меньшее, потому что лучше какая угодно жестокая, свирепая, кровавая власть, чем анархия, чем безвластие. И в этом мужицком море, которое всё крушит и ломает, только большевики способны создать какую-то структуру, только большевики способны привнести порядок. Опять же, с этим можно соглашаться или не соглашаться, принимать или не принимать, но он тогда жил, это его логика, это его опыт. И в какой-то момент он начинает находить с ними общий язык, потому что они создают государство. И очень интересно, как в Пришвине рождается государственник, то есть человек, который понимает, что без государственных законов страна существовать не может, народ просто себя уничтожит. И коммунисты — это единственный выход из той катастрофы, в которой Россия оказалась. То есть идеологически он ни в какой коммунизм не верил, но он считал, что коммунизм — это тот неизбежный этап, через который Россия должна пройти, чтобы вылезти из той катастрофы, в которой она в начале XX века оказалась.

Кира Лаврентьева
— Но при этом я нашла его запись от 21 февраля 1918 года, звучит она так: «В чём же сказалась наша самая большая беда? Конечно, в поругании святынь народных. Не важно, что снаряд сделал дыру в Успенском соборе — это легко заделать. А беда в том духе, который направил пушку на Успенский собор. Раз он посягнул на это, ему ничего не стоит посягнуть на личность человеческую». То есть мы в этой цитате видим всю его любовь к христианской личностной свободе, которая для него, как и для Розанова, стала одной из самых больших катастроф и потрясений. И они очень глубоко это переживали. Розанов вообще в абсолютно эсхатологическое состояние ушёл, апокалипсис у него просто вершился уже, когда случилась революция.

Алексей Варламов
— Конечно, у Розанова мировоззрение, особенно в конце жизни, было гораздо более трагическим, но и в каком-то смысле жизнеотрицающим, то есть он просто был в ужасе и не видел выхода из этой ситуации. Пришвин же — человек, который попытался преодолеть эту катастрофу, эту трагедию, и он вообще всегда искал во всём позитивное начало. Он считал, что его цель, его миссия художника в советское время — сохранить сказку во времена разгрома, дать людям надежду, дать людям веру. У него есть слова, которые к нашей истории, к нашей жизни применимы как никогда, не ручаюсь за точность цитаты, но смысл такой: что русская история то расширяется, то сужается. И когда она сужается, когда становится тесно, то я сужаюсь вместе со своим народом, вместе со своими современниками. Нам тяжело, трудно, но мы идём по этому узкому пути, даже не в религиозном смысле этого слова, а именно в историческом. А когда она расширяется, то я вместе со своим народом ощущаю эту свободу, этот праздник, и мы идём вместе. И он верит, что этот узкий путь, в котором мы сейчас...

Кира Лаврентьева
— Горнило некое.

Алексей Варламов
— Да, и это горнило — не катастрофа, не конец истории и не конец России, это просто испытание, которое ей послано.

архимандрит Симеон (Томачинский)
— Алексей Николаевич, а возвращаясь к нашей теме: почему Сергиев Посад всё-таки? Почему Пришвин именно там поселился, с чем это связано?

Алексей Варламов
— Это тоже очень интересная история, она во многом связана с его образом жизни. Вспомним совет, который дал ему Розанов: «Поближе к лесам, подальше от редакции». Тем не менее, быть всё время подальше от редакции он не мог, потому что он был профессиональный писатель, литератор и, по сути дела, жил литературой. Он, кстати, довольно хорошо зарабатывал. Пришвин был очень популярный в 20-е, 30-е, 40-е годы писатель, во многом потому, что был абсолютно несоветский — не антисоветский, а такой, несоветский. Он действительно ушёл в природу, в краеведение, в звёздный мир и так далее, и людям это нравилось, было близко. Измученные войной, катаклизмами, голодом, холодом, они с радостью его читали. Он публиковался и зарабатывал деньги, поэтому ему надо было периодически приезжать в Москву и делать свои писательские, издательские дела. У него даже была комната в усадьбе нынешнего Литературного института на Тверском бульваре, 25, где я работаю. Я всегда нашим студентам рассказываю, что здесь вот Пришвин у нас жил. Но в целом жизнь в городе ему не нравилась, потому что он очень любил охоту, очень любил собак, для него это была очень важная часть жизни. Более того, это во многом была причина, почему он не эмигрировал. У него были мысли эмигрировать, но он понимал, что там не будет такой охоты. Для него это был действительно аргумент: ни во Франции, ни в Германии, нигде не будет такой охоты, а здесь она есть. Вот такой патриотизм — географический, биологический, охотничий, прекрасный. И он сначала жил в Талдомском районе Подмосковья, знаменитая «Журавлиная родина», но там у него как-то не очень заладились отношения с местными людьми. Потом, в 1922 или 1923 году, он переехал и жил под Переславлем-Залесским, но всё-таки это далековато от Москвы. И он выбрал Сергиев Посад как некую идеальную точку. С одной стороны, не очень далеко от Москвы, с другой стороны, Сергиев Посад открывал ему путь в леса на границе Московской и Тверской губерний, где тогда было много дичи, живности. Он жил на окраине города, содержал своих собак, у него была коллекция ружей. Он вообще жил так, как он хотел жить, и никакая власть, по сути дела, не помешала ему осуществить это. Власть, которая давила, загоняла русских писателей в подполье, заставляла лгать, идти на компромисс — это всё не про него. Он сумел отстоять свою независимость, и Сергиев Посад ему в этом смысле казался идеальным местом.

Кира Лаврентьева (после перерыва)
— Программа «Лавра» на Радио ВЕРА продолжается. У микрофонов архимандрит Симеон (Томачинский) — доцент Московской духовной академии, меня зовут Кира Лаврентьева. В студии Светлого радио Алексей Николаевич Варламов — писатель, ректор Литературного института. Мы сейчас говорим о Михаиле Михайловиче Пришвине, будем говорить о Розанове вот-вот. Я уже, честно говоря, жду, Алексей Николаевич, потому что у меня много каверзных вопросов к вам по поводу него...

архимандрит Симеон (Томачинский) 
— Давайте уже перейдём тогда.

Алексей Варламов
— Давайте, тем более, что здесь можно прокинуть связку с тем, что мы говорили перед этим, ибо ещё одним мотивом, почему Пришвин остался именно в Сергиевом Посаде, был тот факт, что это был в его глазах город Розанова. А для Пришвина Розанов значил очень много, потому что после их столкновения Розанов оставался для него навязчивой идеей. Пришвин фактически шёл по розановским стопам, он изучал те темы, которые брал Розанов.

Кира Лаврентьева
— Розанов был таким незакрытым каким-то вопросом, да, Алексей Николаевич?

Алексей Варламов
— Абсолютно. Да, гештальт должен был быть исполнен. И он писал где-то, что «Розанов — это послесловие русской литературы, а я — бесплатное приложение». И он считал себя таким вот советским Розановым, Розановым после Розанова. Ему это было очень важно, он зачитывался им. Если вы откроете дневники Пришвина, фамилия Розанова встречается там чаще, чем какая бы то ни была другая, и при жизни Розанова, и после его смерти. Поэтому тут связь самая прямая.

Кира Лаврентьева
— Алексей Николаевич, по поводу Розанова всё-таки: конфликт его с Церковью. Мы говорим сейчас о Розанове как о писателе, который жил у стен Троице-Сергиевой Лавры, который умер действительно христианином, слава Богу, покаявшимся, примирившимся с Церковью, который глубоко переживал ужасы революции, считал её апокалипсисом, свершившимся возмездием за грехи человеческие — всё что угодно, но он ужасно страдал из-за революции, действительно, больше, чем кто-либо. Но при этом у него были трудности с Русской Православной Церковью, обусловленные его личной историей, его личной жизнью. Вот вы как рассматриваете, Алексей Николаевич, этот его путь, который, с одной стороны, был возле Лавры, и с одной стороны, душа-то у него абсолютно христианская была всегда, а с другой стороны, все эти кризисы и конфликты, и революция. Как он вообще держался? Верующие писатели, когда свершилась революция, они, конечно, молились, старались кто-то уехать, кто-то поехать к старцам в монастыри, покаяться, ужаснуться, всё что угодно. А как этот вопрос для себя Розанов решал?

Алексей Варламов
— Это правда очень долгая история взаимоотношений Розанова с Церковью. И вы абсолютно правы, что в основе, как мне кажется, лежит его личная история — история его первого неудачного брака, история его второго полузаконного брака, потому что, с одной стороны, он обвенчался со своей второй женой, с другой стороны, официально этот брак не был признан. И, соответственно, дети, которые в этом браке родились, не считались законными, не считались его детьми, и для него это был страшный удар. Он писал достаточно много писем правящему архиерею, писал Победоносцеву, писал чуть ли не царю Николаю II с просьбой пересмотреть этот вопрос, изменить отношение — дети-то чем виноваты? Но сделать это так быстро и легко не удавалось, определённая бюрократия тормозила все эти вещи. Его это жутко злило, заводило, он был вспыльчивый, раздражительный и, как мне кажется, именно это лежало в основе его конфликта с Церковью. Плюс у него было очень негативное отношение к монахам, особенно к учёным монахам. Но судьба отнеслась к нему достаточно иронически, послав ему в качестве друга учёного, пусть не монаха, но священника Павла Флоренского — человека, который был связан с Лаврой непосредственно. У них была такая эпистолярная дружба (они не так часто встречались лично, поскольку жили в разных местах, но переписывались), переписка отца Павла Флоренского и Василия Васильевича Розанова не так давно опубликована, это книга, которую просто надо читать, потому что концентрация мысли в ней зашкаливающая. И отец Павел, нельзя сказать, что он был духовником Розанова в прямом смысле этого слова, но, конечно, какие-то духовные советы ему давал, их диалог был чрезвычайно важен. А Розанова по отношению не только к Церкви, но и к еврейскому вопросу, и к текущим событиям, к революции, к войне, к деятелям культуры, которые его окружали, всё время бросало из стороны в сторону, он был очень непоследовательный. Я говорил, что одной рукой он писал в «Новом времени», другой — в «Русском слове». А когда его упрекали в том, что он путается, он говорил: «Почему я должен иметь одну точку зрения на предмет? У меня десять точек зрения на предмет. И вообще, по прямой летают только вороны, а светила, они движутся». Он был очень умный, очень талантливый человек. И в его отношении к Церкви этот бунт против Христа очень отчётливо виден в его сочинениях. Он был такой христоборец, безусловно.

Кира Лаврентьева
— До определённого момента, да?

Алексей Варламов 
— Знаете, сложно сказать. Это была синусоида: его то отбрасывало, то притягивало. Вы правы, в конце жизни это произошло. И самое главное, о нём лучше всего с этой точки зрения сказал его ученик (смело этого человека можно назвать его учеником), он был тоже связан с Троице-Сергиевой Лаврой, о нём тоже можно отдельно много и долго говорить — это Сергей Николаевич Дурылин. Сергей Дурылин тоже жил в эти годы в Лавре, он очень Розанова любил, часто у него бывал — кстати, в отличие от многих людей, которые от Розанова отвернулись в эти годы, потому что они не могли ему простить чересчур резких, запальчивых высказываний, тем более что он никогда не смущался, никогда не совестился и лепил всё, что он думал, был очень запальчивый человек, и много чего наговорил. А Сергей Николаевич, в общем, прощал Розанову всё, он действительно видел в нём христианскую душу и оставил очень интересные свидетельства. Он сказал, что Розанов выбрал в христианстве самое важное: он умер как христианин. Можно обсуждать жизнь Розанова, была ли она христианской, но смерть у него была совершенно точно христианской. И это, конечно, очень важная мысль. А в Сергиевом Посаде Розанов оказался в августе 1917 года, до того он жил в Петербурге (в Петрограде). Но уже наступали немцы, и Розанов очень боялся, что немцы захватят Петроград, в том числе по личным причинам: он во время Первой мировой войны выпустил книжку, которая называлась «Война 1914 года и русское возрождение» — блистательный пример патриотической публицистики, но там очень много антинемецкого, антигерманского, такая пропаганда ненависти к врагу. И он боялся, что если немцы придут, они его просто повесят. Так вот, была угроза захвата Петрограда осенью 1917 года, и он решает уехать подальше от фронта, подальше от немцев. Рассматривалось несколько вариантов, в том числе Великий Новгород, но Великий Новгород тоже близко, а Сергиев Посад всё-таки далеко от линии фронта. Кроме того, там был отец Павел, и отец Павел снял для него прекрасный дом в Сергиевом Посаде. Дом этот сохранился, он находится в Красюковке так называемой. А Красюковка, насколько я понимаю топографию Сергиева Посада, это та часть города, которая по ту сторону железной дороги, не там, где монастырь, а где скит Черниговский. Не помню название улицы, но там был священник Беляев, имевший новый очень хороший дом, с каменным низом, с деревянным верхом. Дом пустовал, и вот отец Павел снял его для большой розановской семьи. У Розанова были жена, дети, падчерица (хотя падчерица и не приехала туда), но в любом случае он со своей семьёй переезжает туда в августе 1917 года и, собственно, оттуда он наблюдает за этой драмой, за трагедией русской революции 1917 года. И, кстати говоря, здесь, если уж всё проговаривать до конца, с ним происходит последний всплеск какого-то антихристианского бунта, внутреннего мятежа, потому что, с его точки зрения, всё, что произошло с Россией после 1917 года, это не просто трагедия — это поражение православия, поражение христианства. «Ты победил, отрок Израиль», — пишет он где-то в одной из своих записей. Вот эта тема еврейского следа в русской революции, которая и тогда обсуждалась, и сейчас кем только не обсуждается — конспирологически, масонски, как угодно, и Розанов тоже, поскольку для него еврейский вопрос был один из самых важных вообще в его жизни, под этим углом глядит на русскую революцию. Но он был слабый человек, он, наоборот, пытается примкнуть к евреям: «раз вы победили, то я хочу к вам примкнуть». Всё это есть в его записях. Но понятно, что это было наивно и никому он не был нужен. Тем не менее, такая его духовная растерянность в глазах православных людей, которые тогда жили в Лавре, которые молились, продолжали жить христианской жизнью, были просто вероотступничеством, поэтому они смотрели на него сурово и неприязненно, кроме Сергея Николаевича Дурылина, который в нём что-то видел и прозревал. И даже отец Павел, в общем, был немножко разочарован в Розанове. Отец Павел был очень умный человек, тут просто спорить не о чем, и он очень хорошо понимал психологию Розанова. Розанов был человек, который очень любил вкусно покушать, чтобы было яичко, маслице, творожок, сметанка, он привык так жить. У него было голодное детство и, может быть, это была для него психологическая травма. Он в конце жизни оказывается вновь в своём голодном детстве, когда нечего есть. И вот отец Павел пишет, что если бы он приехал в монастырь в другое время или в каких-то других условиях, и в монастыре ему дали бы и творожок, и сметанку, и маслице, то он стал бы благословлять этот монастырь, а заодно и все монастыри на всём земном шаре, и писать, какие все монахи замечательные. Но раз ему здесь и сейчас не дали, потому что было не до него, сложное время, значит, все монахи плохие и все монастыри плохие.

Кира Лаврентьева
— Ну, то есть какие-то детские истории.

Алексей Варламов
— Абсолютно верно. Он же про себя писал, когда ему исполнилось 60 лет, что «я вечный мальчик», и это чистая правда. У него была психология ребёнка, психология подростка, детская обида, обида на Церковь, обида на Христа, что вы мне не помогли: там не помогли вторую семью признать, тут не помогли с творожком, с маслицем. Отсюда он делает далеко идущие выводы, плюс всё это облекает в свою публицистику, очень талантливую, очень яркую, которая действует разяще. И его нападки на Церковь, которые были во времена относительно благополучные, ещё можно было как-то принимать — ну, полемика: ты так думаешь, я так думаю. Но когда на Церковь нападает власть безбожная, когда она и так находится под прессом, да ещё ты на нас нападаешь, — понятно, что отношение к нему было негативное. К тому же у него была очень сложная семейная жизнь. Он очень любил своих детей, он вообще второй многодетный отец в большой русской литературе после Льва Толстого. У Льва Николаевича было девять, а у Розанова было пять своих детей (у многих крупных писателей было гораздо меньше детей). И вот там, в Сергиевом Посаде, стало понятно, что его семья сыплется, что его дети несчастные. Их привезли из Петрограда, они выросли в столичном городе, и вот они в Лавре. Для многих Лавра — это центр мира, средоточие, но для петербургских девочек-гимназисток было совершенно другое видение: что им там делать? Какое у них будущее? Какая перспектива? Они мечтают оттуда уехать. И двое его детей уезжают — средняя дочь Варя с его единственным сыном, которого тоже звали Вася. Уезжают, и буквально через три дня в Курске Вася заболевает испанкой (гриппом) и умирает. Для Розанова это страшный удар. Он потерял сына, дочь исчезла, две другие дочери здесь тоже тоскуют. В семье всё было очень тяжело, как будто несчастья сыплются на него, и он выкатывает претензии: кто виноват? Монахи виноваты, священники виноваты, Церковь виновата. Эта обида, подкреплённая событиями личной жизни, в его последние годы в дневниковых записях, в публицистике, в так называемых «Опавших листьях» (не тех «Опавших листьях», которые все мы знаем, опубликованные при его жизни, а в последних записях) от некоторых вещей просто волосы дыбом встают, когда это читаешь. Но это выстрадано, это пронзительно, это искренне. А потом случилось так, иначе как Промыслом не объяснишь: уже это был конец осени 1918 года, он пошёл в баню, а в баню ему нельзя было ходить, и после бани его разбил инсульт, паралич. И последние два месяца своей жизни он фактически провёл недвижим. К нему вернулась речь, но он даже не мог писать, и он диктовал свои последние тексты младшей дочери Надежде Васильевне Розановой, ей было 18 лет всего. И этом холодном доме были очень тяжёлые бытовые условия, ведь они привыкли жить в городе, всё-таки в Петербурге городские удобства, а тут деревенский дом, где надо дрова, воду, им очень тяжело было. Хотя другим людям было тяжелее — у Розановых был прекрасный дом, у каждого своя комната и так далее, другие жили гораздо хуже, но им и так было тяжело, они просто привыкли к другому. Но самое главное, что в эти последние два месяца его жизни с ним действительно происходит преображение, он как будто взлетает, просветляется. Он просит прощения у Христа, просит прощения у Церкви, просит прощения у евреев, у всех просит прощения, у Горького, у самых разных людей. И он всем даёт завет: полюбите друг друга, примиритесь друг с другом, будьте светлы духом.

Кира Лаврентьева
— Я, Алексей Николаевич, к вашим словам уже цитату подобрала. Он говорит в конце своей жизни вот что: «Бог мой! Вечность моя! Отчего же душа моя так прыгает, когда я думаю о Тебе... И всё держит рука Твоя: что она меня держит — это я постоянно чувствую. В конце концов, Бог — моя жизнь, я только живу для Него, через Него, вне Бога меня нет». То есть это какое просветление, Алексей Николаевич! После таких дебрей, после того, что он уже и тем сочувствовал, и тем, и тем, у него были внутренние конфликты, он так страдал, и такое просветление! Получается, что света христианского в его душе всё же было больше, если он к концу жизни победил, победил этот свет.

Алексей Варламов
— Да, можно так сказать. И он действительно умер как христианин, потому что он исповедовался, причащался, его соборовали. И надо сказать, что это было очень важно для его жены, потому что жена его была образцовая православная женщина, абсолютно воцерковлённая, вся её жизнь была связана с церковью. И когда её мужа так вот мотало, когда его чуть ли не отлучить от Церкви хотели (его действительно хотели отлучить, на него в суд церковный подавали, и только Первая мировая война всё это остановила), она ужасно всё это переживала. Поэтому, когда он так умирал, для неё это, с одной стороны, был ужас, а с другой стороны — отрада, свет. Он скончался в морозный светлый день 5 февраля по новому стилю 1919 года. Розанова похоронили рядом с его... Ну, нельзя сказать, что это был его учитель в прямом смысле этого слова, но они переписывались. Когда ещё Розанов жил в Ельце, он познакомился с Константином Леонтьевым. Леонтьев первым прочитал работу Розанова «Легенда о Великом инквизиторе», посвящённую Достоевскому (и, кстати, сам термин «Легенда о Великом инквизиторе» у Достоевского отсутствует, его Розанов придумал, и после Розанова это так и пошло). И ему так понравилась эта работа абсолютно неизвестного провинциального елецкого учителя, что он написал ему письмо, и между ними завязалась переписка. Они должны были встретиться, но не встретились. Леонтьев вначале ещё жил в Оптиной пустыни, а потом, по благословению старца Амвросия, он переехал в Сергиев Посад и уже жил последние месяцы своей жизни в Троице-Сергиевой Лавре. И вот они переписывались-переписывались, потом Леонтьев умер. И так получилось, что Бог привёл Розанова в Сергиев Посад, где он и скончался. А место рядом с могилой Леонтьева принадлежало будущему мученику Михаилу Александровичу Новосёлову, который, надо сказать, на Розанова тоже смотрел очень косо, потому что он был человек очень правильный, дисциплинированный, всех этих шатаний не понимал и не принимал. Но, поражённый тем, как Розанов просветлел, он уступил это место Розанову и Розанова похоронили рядом с Леонтьевым.

Кира Лаврентьева
— Да, удивительно. В Черниговском скиту.

архимандрит Симеон (Томачинский)
— Новосёлов — это же новомученик. И, кстати, он тоже толстовством увлекался в юности. Но, Алексей Николаевич, с Леонтьевым понятно, всё-таки монах Климент, он был такой религиозный человек. А вот Василий Васильевич Розанов, этот бурный, неудержимый человек, не вписывающийся ни в какие рамки (я когда читал вашу книгу о нём в серии «ЖЗЛ», порой волосы дыбом вставали от того, что он вытворял), не только примирился с Богом, не только причастился и исповедовался перед смертью, но был похоронен в скиту Троице-Сергиевой Лавры, фактически на монастырской территории, то есть кто этого мог удостоиться? Здесь, действительно, какой-то особый Промысл Божий, и его живая душа, живой поиск — вот это, наверное, было главным.

Алексей Варламов
— Конечно. Но самое интересное и как бы закольцовывая сюжет Пришвин — Розанов, заключается в том, что это кладбище в скиту было большевиками уничтожено в конце 20-х годов, и могила Леонтьева, и могила Розанова была утеряна. И была бы утеряна, и не обрели бы мы эту могилу, если бы не тот самый Михаил Михайлович Пришвин, который так любил Розанова и который в 1926 году, приехав в Сергиев Посад, познакомился со старшей дочерью Розанова Татьяной Васильевной. Она всю жизнь в Сергиевом Посаде прожила, очень долгую жизнь. И у Пришвина к ней был дикий интерес, потому что с самим Розановым ему так и не удалось подружиться, познакомиться вторично, Розанов его отодвинул, но с дочкой он много общался, в дневнике очень много об этом писал. Тогда же он писал свой автобиографический роман «Кощеева цепь», где тоже Розанов выведен в качестве одного из героев. И вот они много ходили, гуляли, и когда они были на кладбище (кто-то надоумил Пришвина, я не думаю, что он знал, что кладбище будет уничтожено), просто в силу каких-то причин он сделал план всего кладбища и точно обозначил, где находились могилы Леонтьева и Розанова. Этот план много-много лет лежал где-то в архиве и уже в конце 80-х годов, когда наступили гласность, перестройка, когда Розанов стал возвращаться и открываться (ведь Розанова в советское время мы не знали практически, Пришвина-то знали, хоть однобоко, куце, но всё-таки Пришвин всегда в этом пантеоне был, а Розанова, как похоронили, так его советская власть и забыла; он не был запрещённым писателем, просто о нём не говорили), вам на лекциях, может, и читали на филфаке про Розанова в ваши годы, а когда я учился, нам про Розанова вообще ничего не говорили.

Кира Лаврентьева
— Нам говорили уже.

Алексей Варламов — А в наше время как будто не было никакого Розанова. И вот в 89–90-м году эти могилы восстановили. И сегодня, благодаря тому человеку, кого Розанов выгнал из гимназии, дал ему волчий билет, сегодня мы можем поклониться могиле Василия Васильевича Розанова. Такие сюжеты в жизни бывают.

архимандрит Симеон (Томачинский)
— А где Пришвин похоронен, интересно?

Алексей Варламов
— Пришвин похоронен на Введенском кладбище в Москве. По-моему, скульптор Конёнков даже делал ему надгробие. Розанов прожил 62 года, Пришвин — 81 год, умер в 1954 году. Пришвин всё время Розанова вспоминал, и для него Розанов был очень важен вот в чём: я говорил о том, что Пришвин воспринимал большевизм и вообще весь советский этап истории как некое наказание, причём наказание в том смысле, как у Достоевского «Преступление и наказание», то есть наказание не только кнутом, а как некий урок, как наказ. Он считал, что для этого большевики посланы в историю русского народа, чтобы он взрос, повзрослел. И в этом смысле он считал, что точно такую же роль в его жизни сыграл Розанов: что вот он был нескладный, такой-сякой, и неизвестно, получился бы из него писатель или нет, а благодаря тому, что Розанов дал ему такого пинка тогда в жизни, сбил его в хорошем смысле этого слова с накатанного пути, и Пришвин пошёл своей лесной, рискованной, охотничьей дорогой, он и стал таким замечательным писателем. Поэтому у него к Розанову в последние годы жизни было всё больше и больше благодарности. И к большевикам у него тоже была эта самая благодарность, потому что он считал, что они дали России потенциал для её дальнейшего развития. Об этом он и попытался написать в своём предпоследнем романе, который называется «Осударева дорога». С моей точки зрения, это не самый удачный его роман в художественном отношении, но очень интересный, как такой первый «Архипелаг ГУЛАГ» — попытка написать про лагеря, про сталинские репрессии, не то чтобы их оправдывая, но видя в них тоже исторический смысл и историческую закономерность.

архимандрит Симеон (Томачинский)
— Ну, видите, про репрессии: Розанов, Леонтьев и Пришвин всё-таки своей смертью умерли, а вот Флоренского-то расстреляли в 1937 году, его судьба оказалась совсем трагической.

Алексей Варламов
— Ещё из замечаний Пришвина о религиозной обиходной жизни в Сергиевом Посаде, когда уже закрыт монастырь, открыт музей и в музее выставлены мощи Сергия Радонежского. Пришвин записывает в дневнике, что некоторые женщины подходят к этой витрине, смотрят по сторонам, и, если никто не видит, крестятся и прикладываются к этой витрине. А в это время приходят смотрители, которые знают, что так будет, им мешают, их отталкивают, а какую-то женщину даже забрали, что называется, «куда следует», как пишет Пришвин в дневнике, и отняли у неё комнату в Москве. Вот такие факты в пришвинском дневнике встречаются.

Кира Лаврентьева 
— Да вообще интересно почитать его дневники.

Алексей Варламов 
— Очень, очень. Для меня это такой учебник русской истории XX века — глубокий, многозначный, всеобъемлющий.

Кира Лаврентьева
— Так и есть. Огромное спасибо, Алексей Николаевич! За этот час мы много чего узнали, открыли и успели вас спросить. Надеемся, что удастся продолжить этот разговор. А по доброй традиции мы заканчиваем эту программу цитатой отца Павла Флоренского, которого не раз сегодня уже мы вспоминали:

«Чтобы понять Россию, надо понять Лавру, а чтобы вникнуть в Лавру, должно внимательным взором всмотреться в основателя её, признанного святым и при жизни, чудного старца святого Сергия, как свидетельствуют его современники».

— Сегодня мы говорили о писателях, которые жили в XX веке рядом с Троице-Сергиевой Лаврой, в Сергиевом Посаде, об их трудностях, внутренних конфликтах, об их отношениях, если можно так выразиться, с революцией и всех трагедиях, которые они проживали, переживали. Пришвин, Розанов — сегодня в основном их мы упоминали, Алексей Николаевич очень интересно рассказывал, огромное вам спасибо. А в студии у нас сегодня был Алексей Николаевич Варламов — писатель, ректор Литературного института. У микрофона были архимандрит Симеон (Томачинский) и Кира Лаврентьева. Мы прощаемся с вами, дорогие наши слушатели. Всего вам доброго и до свидания.

архимандрит Симеон (Томачинский) 
— Спасибо, до свидания.

---

Все выпуски программы Лавра. Духовное сердце России

• «Преподобные Кирилл и Мария Радонежские». Иеромонах Иоанн (Мерзляков)
• «Книжное дело в Троице-Сергиевой Лавре». Архимандрит Алипий (Кастальский)
• «Священник Павел Флоренский». Алексей Козырев