Светлый вечер с Владимиром Легойдой

Гость программы — Владимир Легойда, председатель Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ, член Общественной палаты РФ.

Темы беседы:

— Рождественский пост;

— Кончина о.Валериана Кречетова (в схиме — схиархимандрита Михаила);

— Дискуссии о возможной канонизации Александра Васильевича Суворова;

— XII Общецерковный съезд по социальному служению;

— Отношение к позитивной информации в СМИ;

— Гуманитарная, медицинская и социальная помощь Церкви в зоне СВО.

---

М. Борисова

— Светлый вечер на Радио ВЕРА, здравствуйте, дорогие друзья! В студии Марина Борисова. Сегодня, как всегда по пятницам, с нами Владимир Романович Легойда, глава Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ, главный редактор журнала «Фома», профессор МГИМО, член Общественной палаты. Добрый вечер, Владимир Романович.

В. Легойда

— Добрый вечер, всех сердечно приветствую.

М. Борисова

— Вот мы стоим буквально на пороге Рождественского поста. Это такой удивительно загадочный пост, может быть, у вас другое его восприятие, но мною лично он всё время воспринимается как такой рождественский пряник. Вот если пост Великий, к нему готовишься, как-то подсобираешься внутренне, себя немножко за шкирку берёшь, потрясываешь, то здесь почему-то ты ждёшь этот пост, как ждёшь праздника. Ну, у меня, по крайней мере, такие ассоциации. Вот что для вас в вашей жизни, и успеваете ли вы почувствовать вкус Рождественского поста, учитывая колоссальное количество всевозможных мероприятий, которые накануне Нового года на вас обрушиваются каждый раз?

В. Легойда

— Да, не хочется ничего придумывать, хочется только посетовать на себя, что, к сожалению, рабочая суета, которая неизбежно проявляется и присутствует в жизни, и в рабочем её измерении профессиональном, с ней борешься с трудом. И вот такое правильное настроение поста даётся большими усилиями, либо не даётся, к сожалению. Правильный настроен связан, конечно, с активным участием в богослужении, но поскольку не всегда это получается, спасает меня лично то, я стараюсь всегда настраиваться с помощью чтения каких-то книг, которые ты берёшь именно на это время, чтобы их содержание соотносилось с основными смыслами поста. Но вот при всей привлекательности и богатстве этого образа рождественского пряника, внутренне сложно мне это также почувствовать — наверное, это нормально, мы все разные. Скорее само Рождество уже воспринимается, вот этот элемент чего-то волшебного неотделим. вот эти волны, которые от основных смыслов рождественских расходятся в культуре, в жизни нашей. А сам пост — это как попытка хоть как-то противостоять вот этой увеличивающейся суете, в том числе и предпраздничной — пожалуй, в этом я что-то пытаюсь обрести.

М. Борисова

— Ну, ваш любимый набор чтения для Великого поста, я думаю, многие наши радиослушатели уже знают, поскольку вы каждый год делитесь своими впечатлениями о чтении и повторных, и многократных обращений к одним и тем же любимым книгам, а вот Рождественским постом что вам кажется соответствующим из, может быть, художественной литературы или философской, или святоотеческой? Что в вашем восприятии больше соответствует настроению Рождественского поста?

В. Легойда

— В плане художественной литературы спасибо издателям, в том числе издательству «Никея», которое довольно много сборников уже нам подарило, связанных с новеллами рождественскими, с поэзией рождественской и так далее, это помогает. Так вот, специально я пока еще на приближающийся пост не думал, но у меня вообще лежит приготовленный, но пока еще не открытый Исаак Сирин, его новые переводы. То, с чем я знаком когда-то, и, честно говоря, не очень хорошо, это все-таки переводы старые, а тут вот, по-моему, в издательстве ПСТГУ выходила книга «Слова подвижнические», но с комментариями в новом переводе. Я вот хотел к ним приступить по возможности. Может быть, как раз постом это и получится.

М. Борисова

— То есть вы нашим радиослушателям можете посоветовать обратиться вглубь?..

В. Легойда

— Нет-нет, знаете, советование — это такое дело ответственное и обязывающее, я могу лишь сказать, что это у меня в планах, а вот если они как-то начнут реализовываться, обязательно поделюсь.

М. Борисова

— Понятно. Владимир Романович, ну, нельзя обойти, к сожалению, печальную новость. На прошлой неделе скончался отец Валериан Кречетов, в схиме — Михаил. Он был много-много лет настоятелем Покровского храма в селе Акулово и главным духовником Московской, а потом уже Одинцовской епархии. Я думаю, что колоссальное количество наших священников ездили к нему исповедоваться и советоваться, и когда уходят такие люди, вот мы это очень остро почувствовали, когда скончался отец Илий (Ноздрин), вот есть какие-то такие абсолютные величины, которые, вот они пока есть, кажется, что они будут всегда, а вдруг они отнимаются, и ты чувствуешь, что такая зияющая пустота на месте, где они были. Вот ещё лет так тридцать-сорок назад, судя даже по тому, что описал владыка Тихонов (Шевкунов) в своих «Несвятых святых», было ощущение, что таких людей какое-то значимое количество. Когда читаешь «Несвятые святые», то есть, собственно, там десятки описанных монахов, и каждый из них, в принципе, — духовная величина, на которую можно ориентироваться. А сейчас иногда возникает такое чувство, что мы остаёмся в каком-то вакууме, но это ведь неправда, так же не бывает, не стоит город без праведников.

В. Легойда

— Вы знаете, что касается ушедшего отца Валериана, я хотел бы сказать, что послушание духовника епархии — какая-то особая история, потому что это ведь исповеди священников, и она особая для священников, она особая для духовника. Я скажу немножко заезженную фразу, но она от этого не становится менее справедливой: здесь не бывает случайных людей. Кстати сказать, отец Георгий Бреев, тоже, к сожалению, ушедший, долгое время был духовником московского духовенства, и я помню, как к нему относились, с каким трепетом священники шли на исповедь. В силу специфики служения священнического священник не исповедуется, как мы, миряне, перед каждым Причастием, поэтому вот это Таинство Покаяния особым образом, наверное, проходит здесь. Конечно, то, что отец Валериан был духовником для священников, о многом очень говорит. А что касается прозвучавшего вопроса или такого даже скорее утверждения и размышления, мне кажется, что здесь, с одной стороны, безусловно, есть люди, о которых кто-то, может быть, знает, многие могут не знать, и которые действительно ведут праведную жизнь. Вот я никогда не забуду, как мы с моим первым духовником, по-моему, о преподобном Серафиме говорили. И он, кажется, апеллируя к книге Ивана Михайловича Концевича «Стяжание Духа Святого в путях Древней Руси», говорил о том, что прославленные подвижники — это только малая часть подвижников, о которых мы ничего не знаем, и по той или иной причине не узнаем, и они могли быть по масштабу ничуть не меньше тех, кто прославлен Церковью и о ком нам известно. Мы как-то уже говорили, по-моему, не так давно в одной из наших бесед о том, что канонизация — это ведь не способ превращения человека из не святого в святого, а это, в том числе и педагогический такой момент, который позволяет Церкви этот духовный ориентир предложить для нас. Но, конечно, людей, достигающих святости в том понимании, в котором в Церкви это существует, их, конечно, больше, чем прославленных святых. Вот мы как-то, может быть, не всегда об этом думаем. В этом смысле первое размышление по поводу вопроса, что — да, конечно. Но есть и вторая часть размышления — что, наверное, всё-таки нет никакой константы, никакого постоянного числа, и есть разные времена, в которых по-разному проявляется в том числе и святость, и сила Божья совершается по-разному. И вполне возможно, что опора на подвижников, хотя у меня в этом смысле немножко книжное представление, но вряд ли у нас ситуация идентична той, которая была в XIX веке, со святыми, со святынями, с Оптинскими старцами, к которым вся Россия съезжалась. Наверное, ситуация сейчас немного иная. Такую аналогию себе позволю, что человек, стремящийся к духовной жизни, всегда ведёт какую-то духовную брань. Но почему, когда мы читаем об отшельниках, мы видим, что эта брань проявляется в каких-то прямых контактах с этими самыми силами злобы поднебесной, а просто потому, что он отшельник, там же нет людей, ну вот злая сила и проявляется порой непосредственно. А нам, жителям мегаполиса, не нужно каких-то там мистических видений, мы легко себе падаем и согрешаем через людей, ситуации бытовые и прочее. Вот, может быть, и обратное тоже похожим образом реализуется в том смысле, что Господь человека не оставляет, это могут быть подвижники, которые дают нам силы, которые как-то помогают жить, но это может быть, если корректно выразиться, обычный священник или какие-то ситуации, или просто какие-то наши знакомые. Самое главное — не забывать, что христианство — это про Христа и эта наша главная опора и единственная, подлинная, она никогда никуда не девается. И даже великие подвижники прошлого, настоящего и, дай Бог, будущего, это люди, которые в любом случае максимально что могут — сориентировать человека на эту самую опору, которая есть Христос. Это, знаете, как: литургия — всегда литургия, независимо, где она служится. В своё время, по-моему, отец Максим Козлов, когда кто-то говорил про какие-то святые места, и что вот там литургия, он говорил: «А что, там литургия „делюкс“, она какая-то особая?» И я поэтому всегда говорю, что литургия на Афоне и литургия в Химках — это та же самая литургия, и не нужно тут... Ну, понятно, что есть святые места и мы понимаем, для чего человек туда едет, но если речь идёт о том, что Христос человеку оставил, и что Он сам остался, то Он, как говорит нам Священное Писание, «сегодня, всегда и вовеки тот же». Поэтому не нужно бояться, сокрушаться и горевать по поводу того, что — «ой, как-то у нас оскудела земля или времена наши подвижниками». Мы можем сокрушаться с точки зрения того, какие мы, но не нужно эти размышления уводить в сторону богооставленности, Господь нас не оставляет никогда и ни в какие времена.

М. Борисова

— Пожалуй, позволю себе такую ремарку. Конечно, спорить не буду, но когда литургию служит духовно одарённый священник, вы почувствуете разницу. Не зря к отцу Иоанну Кронштадтскому со всей России стекались люди, чтобы побыть с ним на его литургии, и описания, оставленные людьми, которым посчастливилось там быть, подтверждаются тем, что и в XX веке были такие молитвенники среди белого духовенства, на службе у которых человек просто перерождался.

В. Легойда

— Вы знаете, и с этим не буду спорить, но всё-таки здесь дерзну и рискну сказать, что это всё равно никак не влияет и не может влиять на содержание, на значение и на совершение Евхаристии. Это может влиять на людей, которые так или иначе больше проникаются и прочее, но Таинство совершается с одинаковой силой, если можно так сказать. Это важно, потому что, мне кажется, не всегда это понимается, и здесь, если уж говорить о каких-то опасностях, я помню, ещё в 90-е годы, когда беседовал с одной дамой, она что-то рассказывала о священнике, настоятеле храма, куда она ходит, вот «батюшка, батюшка», и я сказал «батюшка» про какого-то другого священника. А она меня смотрит так абсолютно серьёзно, и говорит: «Вообще странно, что ещё какие-то батюшки есть, потому что батюшка, вот он один». И в этом смысле один у нас — Христос, а батюшек много, и это всё люди.

М. Борисова

— Продолжая тему канонизации и святости, и насколько эти два понятия тождественны, снова, как несколько лет назад, возникла в качестве обсуждения тема возможной канонизации Суворова. Когда я сталкиваюсь с этим, не в том смысле, что я сомневаюсь или не сомневаюсь в его святости, для этого в Синоде есть комиссия, которая занимается исследованием, и это их прерогатива — разбираться, насколько человек соответствует каким-то критериям; но с точки зрения человека светского создаётся ощущение, когда тем более эта тема вбрасывается в пространство обсуждения людьми светскими, а в данном случае разговор об этом вспомнился, он был где-то года два-три назад, потом затих, и вот благодаря какому-то интервью одного из депутатов Государственной Думы снова эта тема начала обсуждаться в таком широко общественном пространстве. И, честно говоря, я не очень понимаю, к добру ли это или к худу, потому что вопрос канонизации очень тонкий, а когда речь идёт о полководцах, мне кажется, это сложно вдвойне или втройне. А как вам кажется, достойны ли эти темы, или они наоборот отвлекают от чего-то важного?

В. Легойда

— Я всё-таки смею надеяться, когда мы говорим о канонизации или даже о дискуссии по поводу возможной канонизации, что это всё-таки не к худу, а к добру. Что касается этой темы, то возможно, в каких-то публичных проявлениях она затухала, но я могу сказать, что поскольку есть такая инициатива, вопрос в соответствующих ответственных за это структурах обсуждается, изучается и так далее, но в принципе, тема не уходит, и с разными людьми мне, например, приходится её обсуждать, просто не публично. И я тоже не стал бы здесь предвосхищать какие-то решения священноначалия и даже работы комиссии соответствующей по канонизации, у которой большой опыт и очень достойные члены этой комиссии. Но из того, что мне известно о Александре Васильевиче, я никогда специально им не занимался, но всё-таки так или иначе какие-то вещи читал, даже, можно сказать, изучал, я бы так сказал, что у меня не вызывает сомнений постановка вопроса, её правомочность. А дальше надо дождаться результатов работы комиссии и вообще посмотреть, как ситуация будет развиваться. Но здесь я могу сказать, что действительно есть и большой опыт, и есть понятные содержательные, в том числе и процедурные вещи, связанные с канонизацией. У нас, может быть, какие-то вещи не так жёстко и формально прописаны, как, скажем, в католической традиции, но тем не менее вполне этот богатейший опыт канонизации, в том числе, кстати сказать, и людей, имевших отношение к ратному делу, вполне себе здесь позволяеет всё это и осмыслить, и попытаться понять, как это на самом деле, я бы так сказал.

М. Борисова

— Не знаю, мне кажется, что канонизация полководцев, тем более прославленных, давно занимающих своё достойное место в иерархии из значимых исторических личностей — в чём смысл, зачем? Ну, просто святой же, он не для того, чтобы там был, вот был бы записан, а, наверное, как всё-таки какое-то связующее звено между нами и...

В. Легойда

— Ну и как пример, причём одно дело он — пример просто выдающегося полководца, а другое дело — это пример благочестивого человека, и не просто даже благочестивого, и Александр Васильевич, судя по всему, безусловно был благочестивым человеком, глубоко верующим и так далее. И здесь, если мы даже говорим о такой составляющей педагогической, то я бы больше, может быть, ориентировался на тех, кто и сегодня занят ратным делом, а в этой среде это очень востребовано. Это не может быть причиной канонизации, но это нельзя сбрасывать со счетов, то есть, когда вы говорите: для кого, для чего и в чём смысл, вот я думаю, что есть люди, у которых нет здесь вопросов по поводу смысла и готовности обратиться, и если будет какое-то решение соответствующее принято, то для них это будет очень важно. Вы знаете, интересно, что мы получаем в последнее время (хотя, наверное, это и раньше было), через наш отдел Синодальный проходит информация о том, что те или иные большие структуры профессиональные, государственные, они просят определить им такого святого покровителя. И ведь тоже можно сказать: «ну чего вам, мало? Молитесь кому хотите», но вот есть такое выраженное устремление. Наверное, его можно по-разному оценивать и осмыслять, но это, опять же, не вчера придуманная традиция, и она существует. Мы с вами, как люди, окончившие дипломатический вуз, знаем, что святой благоверный князь Александр Невский, при прочих важных для истории и Церкви смыслах его жизни, — покровитель дипломатии, и всем, кто так или иначе с этим соприкасается, наверное, дорого и понятно, почему: потому что, судя по всему, он был виртуозным дипломатом своего времени.

М. Борисова

— Вам виднее.

В. Легойда

— А я не буду спорить с вами.

М. Борисова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается, еще раз здравствуйте, дорогие друзья. В студии Марина Борисова и сегодня, как всегда по пятницам, с нами Владимир Романович Легойда, глава Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ. Владимир Романович, не так давно прошел в Москве XII Общецерковный съезд по социальному служению. Насколько я знаю, вы там были, мед-пиво пили, с вас весь спрос. На самом деле там была обширнейшая программа обсуждений всевозможных, и давайте мы сначала послушаем ваши воспоминания о том, как все это происходило, а потом уже будем терзать вас вопросами.

В. Легойда

— Вы знаете, я бы здесь отметил то, что для меня важно. Я глубоко убежден, что служение милосердия — это совершенно особое служение, особого статуса, если можно так сказать. И я много раз этот пример приводил, но он мне кажется очень важным, это не моя мысль, я где-то ее прочел, но с ней глубоко согласен, почему это особый статус — удел милосердия. Церковь много чем занимается, и в этом своем делании есть вещи, которые не являются для Церкви совершенно обязательными. Потому что мы часто говорим, что Церковь, как Тело Христово, главное, что должно совершаться в церкви — это Евхаристия. И это в священническом служении — самое главное, священник должен совершать Божественную литургию. А при этом Церковь занимается образованием, окормлением военнослужащих и много-много-много чем. При этом дела милосердия — все равно совершенно особая история, потому что, во-первых, это то, что прямо заповедано. А во-вторых (или во-первых), и это та самая мысль, которая не моя, но с которой я согласен, что Христос Себя никогда ни с кем не сравнивал. Но в одной беседе с учениками есть притча, в которой есть слова: «Если вы сделали это одному из малых сих, вы сделали это Мне». То есть фактически мы слышим о том, что если мы совершаем дела милосердия во имя Христово, то мы выполняем ту заповедь, которую Он именно таким образом назвал и обозначил. Соответственно, в том или ином виде христианин должен хотя бы об этом помнить и стремиться эту заповедь исполнить. Поэтому я просто в низком поклоне склоняюсь перед людьми, которые этим занимаются всегда и постоянно, и мне было очень важно присутствовать на этом съезде, увидеть полный Зал Церковных Соборов храма Христа Спасителя. Мы сами недавно провели фестиваль, с вашей помощью о нём говорили, но, во-первых, здесь было людей намного больше, и они при этом неутомимы, бедные, с утра до вечера обсуждали что-то, обменивались опытом. Конечно, выступление Патриарха всегда центральное событие, потому что он какие-то важные задаёт ориентиры, даёт оценки, где-то корректирует наши усилия в ту или иную сторону. При этом понятно, что Патриарх всегда глубоко находится в теме именно этого служения милосердия, и я знаю, как он работал над подготовкой своей встречи с делегатами этого съезда, с текстом выступления, поэтому, конечно, это большое производит впечатление. Ну и потом там были дискуссии пленарные, в одной из них мне довелось принять участие, она была связана с извечным вопросом, как быть в ситуации, когда вот не просто ты сам на это обращаешь внимание, а ещё и рассказываешь всем о делах милосердия? Вопрос, который постоянно существует и какого-то простого решения не имеет, в том числе и последствия этого решения для самого человека, совершающего вот эти дела. И я могу сказать, что дискуссия, в которой я участвовал, связанная с тем, как мы в мире медиа это всё обсуждаем, говорим и делаем, показала, что, конечно, всё непросто. Но я лично вновь убедился в том, что не только в вопросах нашей веры, но и в вопросах рассказа о нашей вере и в частности о делах милосердия нет каких-то гарантированно успешных алгоритмов. Вот возьми такую тему или такой подход, и всё обязательно выстрелит, тут всегда есть элемент непредсказуемости, неожиданности. К сожалению, ничего гарантированного здесь нет, хотя, конечно, очень хочется: смотрите, какое замечательное дело, так рассказать, чтобы все ахнули и завтра сами присоединились к этому, но в жизни немножко иначе получается.

М. Борисова

— Но там эффект, мне кажется, совершенно в другой логике происходит. Вот я очень хорошо помню бесконечные обсуждения 2000-х годов: что вообще делать, каким образом в принципе подавать позитивную информацию? Поскольку к тому моменту все так привыкли, что пресса нужна для того, чтобы узнать что-то жареное, скандальное, какие-то сплетни, теории...

В. Легойда

— Уничтожить оппонента ещё.

М. Борисова

— Да, то есть это настолько захватывающее было занятие для всех, и тех, кто писал, и тех, кто читал, что в какой-то момент позитивная информация перестала в принципе восприниматься кем бы то ни было, и протолкнуть в любом издании, даже вполне гуманитарном, что-нибудь позитивное, какой-нибудь репортаж или очерк, это была целая военная кампания, потому что никто не хотел это печатать, все были уверены, что это читать никто не будет никогда. И то, насколько с годами все-таки отношение к позитивной информации изменилось, и я даже рискнула бы сказать, что многие люди именно ее и хотят получать, и перестали судорожно цепляться за какие-то жареные факты, хотя по-прежнему участвуют в бесконечных обсуждениях чего-нибудь сугубо отрицательного, это результат, но просто его невозможно добиться в одночасье.

В. Легойда

— Знаете, я горячо поддерживаю такие размышления и констатацию даже, наверное, потому что могу в каком-то смысле это даже подтвердить цифрами, но для начала тоже вспомнить. Да, действительно, «нулевые» годы, пресса — это такой поток критики в лучшем случае, в худшем — грязи, уничтожения оппонентов и прочее, и при этом отсутствие какого-то нравственного камертона и вот этих маяков. И был 2007 год или 2008-й, я прекрасно помню вопрос, который я задал на тот момент главному редактору журнала «Эксперт», авторитетному очень главному редактору Валерию Александровичу Фадееву, ныне главе Совета по правам человека при Президенте. Какое-то интервью у нас было для «Фомы», по-моему. Я говорю: «Валерий Александрович, какое место в повестке медиа занимают нравственные вопросы сегодня?» Он сказал: «Никакого». И вот, собственно, отчасти это то, о чем мы с вами говорим. И то, что сегодня это очевидно не так — это результат. Цифры, о которых я сказал, это цифры просто того, насколько внимание прессы увеличилось в вопросах, связанных с жизнью Церкви, религиозных организаций. Когда мы стали это мерить с 2009 года, с момента создания тогда Информационного отдела, потом его преобразования в 2015 году в Отдел по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ, за первые 10 лет патриаршества Святейшего Патриарха Кирилла объём информации в традиционных СМИ, в медиа увеличился в 10 раз. То есть, условно говоря, к 2019 году у нас объём публикаций, материалов традиционных СМИ о Церкви по сравнению с 2009 годом увеличился в 10 раз. И тенденция сохраняется, то есть объём растёт. С социальными медиа немножко другая картина, но, тем не менее, она тоже подобного рода. И ещё один важный момент, что даже то, что можно при желании интерпретировать как какие-то скандальные истории, они в конечном итоге послужили тому, что люди стали более внимательно относиться к нравственному измерению жизни. Даже дискуссия с чудовищным событием, когда некие молодые дамы, если можно их так называть, позволили себе этот самый гадостный перформанс в храме Христа Спасителя, ведь помимо того, что там много всего обсуждалось, одна из тем, которая в процессе дискуссий возникла и потом продолжилась уже вне контекста этой ситуации, это был вопрос о прощении, о том, что такое прощение, что такое милосердие. Вторая тема — это вопрос святыни и отношения к святыне. То есть все эти вещи перестали быть маргинальными. Причём они сохранились даже после того, как повод к началу этой дискуссии ушёл, ну невозможно это пережёвывать постоянно. Это тоже очень такое интересное замечание, мне кажется.

М. Борисова

— На Съезде по социальному служению было, как всегда, очень много тем для обсуждения: там была и помощь бездомным, и зависимым, и людям с инвалидностью, и поддержка семьи, и организация социальных добровольческих служб. Но одна очень актуальная и новая тема была — помощь вернувшимся с фронта их семьям.

В. Легойда

— Да, важнейшая тема сегодня.

М. Борисова

— О чём там говорили?

В. Легойда

— Вы знаете, я непосредственно в этой дискуссии не участвовал, просто знаю тему и беседовал с людьми, которые этим занимаются. Тема, конечно, связана с помощью, прежде всего, военным, которые возвращаются домой, многие после ранений, многие с инвалидностью, это часть, следствие и результат всегда, когда военные действия ведутся. Вы знаете, что есть специальные термины даже в медицинской науке, это аббревиатура ПТСР (посттравматический синдром), там есть несколько этих аббревиатур. И это, конечно, требует особого внимания к людям, пережившим такие тяжёлые ситуации. Причем мне рассказывали те, кто имеет этот опыт, что в нынешней ситуации, когда, конечно, общество пытается здесь и участие, и сочувствие проявлять, и профессиональную помощь оказывать, что, скажем, в том же госпитале легче будет и проще человеку поговорить со священником, чем, например, с психологом. Понятно, что это разного рода помощь, но в ситуации, когда человек после тяжёлого ранения, или просто он переживает всё то, что с ним произошло, и в чём он участвовал, тяжело и здесь вообще ему говорить об этом сложно. Но начать разговор какой-то и помощь через разговор священнику зачастую проще, чем психологу.

М. Борисова

— Владимир Романович, на нашей памяти (я имею в виду наше поколение) были вернувшиеся после Афганистана, были вернувшиеся после двух чеченских войн. Это совершенно разные, все обожжённые войной, но по-разному люди. В чём специфика того, что переносят люди, вернувшиеся с СВО?

В. Легойда

— Вы знаете, всё-таки не будучи погружённым, я не дерзнул бы какие-то окончательные выводы делать. Общее рассуждение связано с тем, что специфика, наверное, в том числе определяется и такими факторами, как изменившийся характер войны. И тут уже не надо быть специалистом, чтобы понимать, что очень сильно поменялась ситуация даже по сравнению с чеченскими кампаниями, а тем более — с афганской. Я недавно смотрел интервью моего дорогого учителя Юрия Павловича Вяземского Марине Ахмедовой, и Марина там, как человек, который с 14-го года на Донбассе, часто бывала и продолжает бывать у линии боевого соприкосновения, хорошо знает, что там происходит. Она очень точно, мне кажется, сказала, что то новое и страшное, что принес с собой изменившийся характер войны, это вот этот ужас перед небом, когда в любой момент тебе может прилететь, и это не неуправляемые какие-то снаряды, а это просто точечный дрон, который тебя лично может совершенно спокойно уничтожить и деться тебе некуда. И я думаю, что даже многие наши слушатели уже, к сожалению, видели вот эти кадры, когда люди, кто-то умоляет, и мы видим воочию документальные съемки последних секунд жизни человека, кто-то там отбрасывает, разные эти съемки, ими насыщено сейчас интернет-пространство. Это, конечно, совершенно другая ситуация, этого никогда раньше не было, и это предстоит еще осмыслить, обдумать даже не в военном плане, пусть этим специалисты занимаются, а вот с точки зрения того, о чем мы говорим. Человек пережил это, и никакого опыта подобного ни у кого не было раньше. Понятно, что любой военный конфликт — это другой опыт. Сейчас, слава богу, нет каких-то историй с гибелью огромного количества людей, которые были во Вторую мировую, когда в том числе огромными усилиями достигались какие-то военные успехи, когда просто, боюсь ошибиться, там миллион людей, чтобы Харьков взять, и там были на то причины свои, можно об этом говорить и спорить, но это масштабы, которые непредставимы сегодня. Но вот эти особенности меняют специфику военную, а специфика военная отражается на человеке, потому что воюет все равно человек, через технику и так далее. Человек сам не нажимает на курок, но, в принципе, он на тот же курок нажимает, запуская дрон и отправляя его на человека или на технику военную. Потом, конечно, это связано со спецификой того, что, если сравнивать с Афганистаном, где мы интернациональный долг выполняли, как принято было говорить, здесь речь идет о братском народе или о едином народе, который в силу не в последнюю очередь, внешних факторов оказался в такой ситуации, и это продолжается и не может не сказываться на восприятии этого, на переживаниях, которые люди испытывают. Ну, и так далее. Очень много специфики связано с совершенно разными факторами, мне кажется.

М. Борисова

— Один из вопросов, который, насколько я поняла, обсуждался на съезде, это то, что помощь должна быть все-таки, хоть и волонтерской, но умелой, не профессиональной, но обученной. И в качестве примера приводился Центр подготовки волонтеров при Алексеевской больнице в Москве. Кроме вполне понятных вещей, когда говорят, что если человек помогает в госпитале, то хорошо бы ему представлять, как хотя бы перевязку сделать. Но это настолько всем понятно, что не требует особых рассуждений на эту тему. А как человек еще в других направлениях может себя подготовить к тому, чтобы помогать ближнему?

В. Легойда

— Я бы тут о нескольких вещах сказал. Во-первых, что касается помощи, которую оказывают наши подразделения церковные, то даже если она волонтерская в том смысле, что она неоплачиваемая, добровольная, инициативная и так далее, она вполне профессиональная. И я могу сказать, что это и отличает наш Синодальный отдел и его какие-то подразделения, или те, кто с ним сотрудничает, или аффилированные с ним структуры — это именно профессиональный подход. И это не сейчас произошло. Я помню, в начале нашей работы совместной в 2009 году, в 2010-м, как раз таки тогда уже этот профессиональный подход проявлялся в том, что если происходила некая чрезвычайная ситуация и, например, нужна была какая-то помощь, то вот азы профессионального подхода: сотрудники отдела всегда выясняли сначала, какая нужна помощь. Потому что нередко люди из благородных побуждений начинают собирать какие-то вещи, еще что-то, но они просто не требуются в конкретной ситуации. Это может кому-то показаться очевидным, но мы знаем, как бывает в реальности. А в реальности бывает так, что, не разобравшись и самыми благими намерениями руководствуясь, люди начинают привозить то, что не требуется. Или, например, когда первые беженцы в ситуации начавшегося конфликта оказались в пунктах временного размещения, и владыка Пантелеимон рассказывал, что он беседовал с какой-то девочкой, ей там кукол надарили, еще чего-то, она, конечно, держит эту куклу и говорит: «Вы знаете, мне не куклы нужны, а друзья». И ты можешь ей одну куклу подарить, можешь тридцать кукол подарить — эффект будет примерно одинаковый. А вот сделать так, чтобы она не чувствовала себя одинокой, чтобы кто-то за ручку мог ее подержать и по головке погладить, это совершенно другая помощь, но это надо осознать, она должна быть осознанной и, в общем, это все очень непросто. Ну и даже в том плане, что что нужнее: куклы, бинты, нужна ли гречка или еще что-то, это все — результат работы, это само по себе не складывается. В этом смысле я могу уверенно сказать, что Синодальный отдел наш по благотворительности социальному служению и структуры, с ним связанные, они работают очень профессионально. И все их инициативы, многие из которых получили масштабирование при взаимодействии с государственными структурами, они, конечно, очень правильные и очень эффективно работающие. А насчет того, что вы спросили: «к чему человеку быть готовым?» — знаете, поскольку для меня, когда мы пишем программу «Парсуна», это просто плановая такая наша история, что обязательно должны приходить гости, занимающиеся социальным служением. Для меня это лично очень важно, откровенно скажу, в том числе и потому, что сам я этим практически не занимаюсь, меня совесть укоряет, я хотя бы так пытаюсь помогать. И поэтому, поскольку мы записываем четыре программы на месяц, то я стараюсь, чтобы хотя бы одна была с человеком, который занимается социальным служением. Я, как правило, этому человеку задаю вопрос: «Вот давайте предположим, что человек смотрит нашу передачу и хочет поучаствовать в вашем ли проекте (потому что, как правило, это люди, которые конкретным делом занимаются), либо в каком-то еще и вообще заняться благотворительным социальным таким служением, с чего ему начать?» И вот ответы разные, конечно, но есть ответ, который повторяется, поэтому я думаю, что в этом есть какая-то система. Ответ такой: «Посмотреть вокруг». Посмотреть вокруг, и ты хочешь, сидишь и думаешь: как бы мне найти время, возможность пойти в больницу, помыть полы — замечательно. Но, может быть, начать с того, чтобы своей бабушке помочь, которая, как окажется, когда ты посмотришь вокруг, нуждается в том, чтобы ей кто-то регулярно приносил лекарства, или там соседке по лестничной площадке. То есть внимательно оглядеться вокруг и начать даже с семьи, друзей, близких — это уже может привести к тому, что добрых дел станет больше. Вот посмел об этом сказать, потому что не единожды, не дважды и не трижды я получал такой ответ от тех, кто вполне профессионально этим занимается.

М. Борисова

— Как сказал бы наш любимый коллега Константин Мацан: «на этой оптимистической ноте...»

В. Легойда

— По крайней мере, жизнеутверждающей.

М. Борисова

— Да! Спасибо огромное за эту беседу. Владимир Романович Легойда, глава Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ, главный редактор журнала «Фома, профессор МГИМО, член Общественной палаты, был сегодня с нами в программе «Светлый вечер». С вами была Марина Борисова. До свидания, до новых встреч.

В. Легойда

— Спасибо большое.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Сохранение храмов Костромской области». Степан Янин, Арсений Симатов
• «Спектакль «Царь и Бог». Илья Кузьменков, Марина Шраменко
• «Христианские корни русского фольклора». Анастасия Чернова

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов