Поделиться
Борис Любимов
В гостях у Петра Алешковского был ректор Высшего театрального училища имени М. С. Щепкина, историк театра — Борис Любимов.
Борис Николаевич поделился воспоминаниями об интересных людях, связанных с театром и не только, с которыми ему доводилось встречаться.
П. Алешковский
– Здравствуйте, это передача «Светлый вечер» с Петром Алешковским. Я в студии, и напротив меня сидит замечательный наш гость сегодняшний, Борис Николаевич Любимов. Здравствуйте.
Б. Любимов
– Здравствуйте.
П. Алешковский
– Борис Николаевич, вы, должно быть, знаете – мы договаривались и обговаривали суть нашей программы, передачи, беседы – здесь наши гости вспоминают. И как бы те, кто вас знают, понимают, что вспомнить вам есть что. И как человеку, который в театре и при театре столько лет – напомню, что вы ректор училища театрального, что вы работали в различных журналах театральных, в Малом театре много лет работали, театре Красной Армии, ну и так далее. Но сегодня было бы интересно поговорить о вашем детстве, и если можно, мы же все такие существа, что наши прошлое это наши родственники, наша глубина, а глубина наша обычно на три поколения. Какого года вы рождения?
Б. Любимов
– 47-го.
П. Алешковский
– 47-го.
Б. Любимов
– Тысяча девятьсот, разумеется.
П. Алешковский
– Понятно. Раз вы 47-го, значит, я думаю, что глубина вашей памяти тянется точно в XIX век, там в 80-е годы, в 90-е годы, во всяком случае, уж точно захватывает революционное время. И тут что называется, вольному воля, наверное, стоит начать, как мне кажется, от отца и матери, а может быть, вы хотите начать с бабушек и дедушек, я не знаю, что вам интереснее, или рассказать о дяде. Давайте все-таки как-то начнем. Отец ваш известный, ну корифей я бы сказал, перевода, Николай Михайлович Любимов, он 1912 года рождения – вот уже прямая связь с началом века. Он после окончания института новых языков, работал в издательстве «Academia», которое пишется латинскими буквами – кто знает, это, как я понимаю, супершкола. А дальше что он только ни переводил. Вот совсем недавно в Саранске, в доме, в комнате Бахтина такой памятной я видел и мою любимую детства книжку «Гаргантюа и Пантагрюэль», переведенную отцом вашим и подаренную им Бахтину. В общем, вся французская и испанская классика – это Любимов.
Б. Любимов
– Вы знаете, мне тут и легко и трудно. Легко потому что, с одной стороны, есть трехтомная книга воспоминаний моего отца, где его детство, отрочество, и юность, и молодость отчасти описаны достаточно подробно. Книга называется «Неувядаемый цвет», я ее издал уже после смерти отца, это в конце 90-х годов.
П. Алешковский
– В 99-м, по-моему.
Б. Любимов
– Да, первый том. А с другой стороны, писал он ее в 60-е, первой половине 70-х годов. Кроме того, одна ветвь его рода, калужская – когда-то такая была Генриетта Морозова, историк Калужского края, она проследила его предков примерно до середины XVIII века, – это в основном, так сказать, церковный люд. Причем даже мало кто в священном сане, часто это псаломщик, дьячок – вот так.
П. Алешковский
– Понятно.
Б. Любимов
– Это с одной стороны. А другую ветвь, ну вообще-то говоря, мой троюродный брат ныне здравствующий, он проследил аж до Рюрика, так что там…
П. Алешковский
– Там дворянство есть хорошее.
Б. Любимов
– Да.
П. Алешковский
– «Бархатная книга».
Б. Любимов
– Просто до Рюриков в самом буквальном смысле.
П. Алешковский
– Если до Рюрика, то «Бархатная книга».
Б. Любимов
– Да, конечно. Но вот если более-менее близкий мне XIX век, чтоб далеко не уходить, вот мой прапрадед, Болдырев, был губернатором Рязанской области, Рязанской губернии, а прадед – губернатор Вологодской. Так что я в этом смысле считаю себя захудалый род, если, так сказать, говорить словами Лескова. Когда я несколько лет назад был в Вологде, меня привели в дом губернатора, фамилия его была Кормилицын. И он был как раз, в отличие от Болдырева, он не был таким родовитым дворянином, служащим. Его, так сказать, первая крупная должность, по-моему, была смотритель уездных училищ в Рязанской губернии, видимо, там он и познакомился...
П. Алешковский
– Земляника. Аммос Федорович.
Б. Любимов
– Да, ну если хотите, конечно, да. А последняя должность, значит, губернатор Вологды, где он был с 1883 по 1894 год, он довольно рано умер в 94-м году. И мне показали дом губернаторский тех времен, сейчас там какие-то тоже присутственные места. Половина дома это тоже присутственные места и тогда были, а другая половина, где...
П. Алешковский
– Жилая.
Б. Любимов
– Да, где моя бабушка, представим себе, которую я уже знал, единственная из моих, так сказать, бабушек и дедушек, которых я знал, она там от своего рождения в 83-м году…
П. Алешковский
– Кашку ела.
Б. Любимов
– До 94-го она там жила, бегала по этой лестнице – вот я себе это представил.
П. Алешковский
– Здорово.
Б. Любимов
– Это замечательное впечатление. Съездив туда, я узнал, что при нем в городе Вологде был проведен водопровод, ну и еще какие-то давал, так сказать, много занимался театром, культурной жизнью, но прожил, повторяю, короткую жизнь. А дальше вот, поскольку я вот эту часть жизни более или менее представляю отчасти по воспоминаниям бабушки, но я тогда дурачок был маленький, а она умерла, когда мне было 14 лет, и она что-то рассказывает, а я не очень даже и слушаю. То есть слушаю, но так, вполуха. Поэтому сейчас так хочется все это вспомнить и узнать, а уже не вспоминается и не узнается.
П. Алешковский
– Это классика.
Б. Любимов
– Это обычная наша, так сказать, беда нашей жизни. Так вот прабабушка моя, судя по всему, она была таким персонажем, вроде как Раневская в «Вишневом саду» чеховском, она проиграла два имения – и свое, и мужа.
П. Алешковский
– Сама, лично?
Б. Любимов
– Да, она в тотализатор проиграла.
П. Алешковский
– О боже!
Б. Любимов
– И, в общем, так сказать, семья была разоренная. И бабушка моя, буквально как Аня из чеховского «Вишневого сада», там в свои 17 лет осталась ну только единственно с языками. По-французски она говорила абсолютно свободно, так чуть-чуть грассируя. Даже я сильно прибавил, это неуловимое грассирование. И немецкий знала. Вот два языка, которые, так сказать, были ей приятны.
П. Алешковский
– Ну два основных языка того времени.
Б. Любимов
– Да, она преподавала сначала, по-моему, в Екатерининском институте в Москве, вот в том помещении, которое рядом с театром Российской Армии, а потом ушла оттуда по ряду причин и нашла себе работу: она стала преподавать иностранные языки внуку великой актрисы, Марии Николаевны Ермоловой. Вот тут отчасти это было промыслительно уже для всего моего рода дальнейшего. Потому что, во-первых, она очень подружилась с домом Ермоловой, где сейчас музей Ермоловой, на Тверском бульваре. Настолько подружилась, что крестной матерью моего отца, который родился в 12-м году, как вы правильно сказали, стала дочка Ермоловой, Маргарита Николаевна. И когда в 30-м году, уже после смерти великой актрисы, отец видел ее один раз, приехав из маленького уездного города Перемышль в 26-м году, вот он ее увидел, ему тогда было 14 лет. Она была уже старенькая, на сцену не выходила и жила, так сказать, затворницей в половине этого дома, которая советская власть оставила как первой актрисе, которая вообще стала народной артисткой России, РСФСР. А он стал, поступив в тот институт, о котором вы сказали, он жил в доме Ермоловой, о чем он тоже оставил воспоминания, так сказать, вот одна глава из его воспоминаний посвящена именно...
П. Алешковский
– А что за Институт новых языков?
Б. Любимов
– Тут я, знаете, мне трудно сказать, я как раз, очевидно вот по Фрейду, с языками очень сдержано. Может, потому что вся семья как раз была языкатой, и все знали там два, три, четыре языка. Самой способной, по-моему, была моя старшая сестра, которая мола там за лето выучить…
П. Алешковский
– Язык.
Б. Любимов
– Язык для того, чтобы там поступить в институт, где нужно было, кстати, испанский язык. А я – ну вот ни любви, ни дружбы, у меня, преклоняясь пред языковедами и перед лингвистами, я в то же время сам здесь хром, и у меня этой любви нет. И хотя это как-то, когда мне было лет 12, я попытался просто так перевести какой-то рассказ Джека Лондона, отец мне что-то такое помогал, показывал, где я прав, где не прав. Но на этом все и закончилось. Так вот у отца были разные варианты, куда деваться. Литературного института, кстати, тогда еще не было, по-моему, через несколько лет он открылся. А он увлекался историей…
П. Алешковский
– Надо было в ИФЛИ.
Б. Любимов
– Дело в том, что при, так сказать, его убеждениях и при его взглядах история в 30-е годы совсем была ему ни к чему.
П. Алешковский
– А каковы были его убеждения и взгляды? Вообще что, какова была рефлексия семьи? Ведь все-таки семья была из недобитых.
Б. Любимов
– Да, конечно, конечно.
П. Алешковский
– И как я понимаю, почти вся уцелела, кроме мамы, которая, кажется, попала на 10 лет.
Б. Любимов
– Бабушка.
П. Алешковский
– Бабушка была.
Б. Любимов
– Бабушка попала на 10 лет, да, вы знаете, и папа тоже…
П. Алешковский
– На три года в Архангельск.
Б. Любимов
– Да, был арестован и три года ссылки в Архангельск.
П. Алешковский
– А он вспоминал об этом?
Б. Любимов
– А как же!
П. Алешковский
– Вот что он рассказывал про это? И как это произошло, почему? Когда его захватили?
Б. Любимов
– Сейчас я вам скажу. Поскольку опять же он, отсылая ко второму тому воспоминаний, но схематично расскажу примерно так. Вот он окончил институт.
П. Алешковский
– Наши слушатели воспоминаний не читали, скорее всего.
Б. Любимов
– Да, вряд ли читали, поэтому ну это будет бледный и схематичный рассказ. Значит, это был 33-й год, он только что окончил институт и устроился в это самое издательство «Academia», о котором вы говорили, где директором, кстати, по-моему, был Лев Каменев, тогда уже погоревший, так сказать, снятый с верхних постов, даже, по-моему, исключенный из партии, но еще не арестованный и не расстрелянный. И, кстати, первый договор в своей жизни литературный отец заключил за перевод Мериме…
П. Алешковский
– За подписью Каменева.
Б. Любимов
– За подписью Каменева, да. И в 33-м году, если не ошибаюсь, 21 октября, в день, когда подписан к печати этот томик его первых переводов, три пьесы Мериме, он и был арестован. История была, так сказать, простая. Арестовали его дальнего родственника, еще более юного, чем он, а ему должно было исполниться 21 год. Вероятно, там вот его-то арестовали, видимо, там по доносу, родственника.
П. Алешковский
– И по цепочке.
Б. Любимов
– По цепочке его. И наивный юноша, рассказывая содержание разговоров, сказал о том, как они шли, так сказать, по Красной площади и говорили о том, какая плохая охрана. А это, так сказать, повод для того, чтобы... Все-таки это был 33-й, а не 37-й, но и в 33-й это поскольку и за помыслы тогда...
П. Алешковский
– Казнили.
Б. Любимов
– И сажали, и казнили и так далее. Вот это, значит, попытка организации террористического акта.
П. Алешковский
– Позвольте напомнить вам, что это передача «Светлый вечер» с Петром Алешковским. И в гостях у меня сегодня Борис Николаевич Любимов, и воспоминания продолжаются. Пожалуйста.
Б. Любимов
– И поскольку все-таки дела никакого не было, то...
П. Алешковский
– Три года ссылки.
Б. Любимов
– Ему дали три года Архангельска. Он подробно рассказывал и о камере, о тех, кто там сидел и так далее. И там одна история, я часто люблю ее рассказывать, потому что она совершенно вот для сериала, если хотите. Значит, вот представьте себе, его выпустили зимой, перед самым, по-моему, Новым годом, новым 34-м годом.
П. Алешковский
– Да.
Б. Любимов
– Ну и поскольку он был там, в камере простудился, и у него температура была 39, ему дали две недели возможности собраться, и вполне гуманно, чтобы отправиться в ссылку в Архангельск. А где ему, куда возвращаться? Он возвращается на Тверской бульвар.
П. Алешковский
– Домой, наверное.
Б. Любимов
– Да, и у него дом сейчас вот этот. И там он встречает Новый год. И на Новый год пришли, небольшая, так сказать, компания была, в том числе крупнейший и известнейший артист МХАТа Василий Иванович Качалов со своей женой, Ниной Николаевной Литовцевой. Думал ли тогда Василий Иванович, глядя на этого зека 21-летнего, что когда-то его будущая, тогда еще, естественно, не родившаяся внучка выйдет замуж за сына этого зека, вашего покорнейшего слугу. Так что браки заключаются не только на небесах, но и на Тверском бульваре. Вот так если...
П. Алешковский
– О, ну вообще было, браки всегда заключались в кругу, по связям, проверкам и знакомствам. Ну остальное уже как бы провиденчески.
Б. Любимов
– Да, ну это все-таки очень сильно провиденчески, потому что брак произошел спустя сорок лет. И тут уже участники этого Нового года, был жив только мой отец, который очень дружил в последние годы с сыном Качалова, моим тестем. Но это совершенно, так сказать, другая история, но тем не менее, для сериала, я считаю, это вполне хорошо. Если возвращаться к мироощущению, начнем с того, что семья была очень верующая. И бабушка, и отец, отец замечательно знал церковное пение. И знаете как, бывает…
П. Алешковский
– В детстве, наверное, стоял и пел.
Б. Любимов
– Конечно. Ну конечно.
П. Алешковский
– Это о в Перемышле.
Б. Любимов
– Да, в Перемышле. У него как раз воспоминания специально не только вообще о Перемышле, об учителях, которых он очень любил, но и о храмах. Разных храмах, разных священнослужителях, которые там служили. И у него целые главы там есть, там, скажем, глава «Свет присносущный» – о священнослужителях, «Благовестники» – о диаконах, «Мудрые звуки» – о церковных хорах. Он для любителя церковное пение знал, ну как дилетант, но замечательно, и сам немножко подпевал. Слух у него был, так сказать, не очень развит, но все-таки неплохой. Когда там, в храме он чуть-чуть подпевал, насколько помню, то не ошибался.
П. Алешковский
– И это очень даже хорошо.
Б. Любимов
– И любовь его к церковному пению была такова, скажем, что он однажды попав в Киев, в Владимирском соборе услышал знаменитый хор Михаила Петровича Гайдая, он каждое лето специально ездил в Киев, только чтобы послушать Гайдая. Они очень подружились, и тоже, так сказать, глава о Гайдае это такая очень важная для него. Повторяю, он был верующий, и поэтому уже одно это, конечно, отношение его к богоборческой власти было соответствующее. Я не могу сказать, что...
П. Алешковский
– А куда ходили? Была ли своя церковь?
Б. Любимов
– Да. Поэтапно. В Москве первый вот мой детский храм, где мы стояли с ним в алтаре, священник этого храма и крестил и меня, и у меня сохранилось, так сказать, свидетельство о крещении 48-го года, и мою сестру тоже. Это храм, где сейчас Иерусалимское подворье, храм Воскресения Словущего в Филипповском переулке.
П. Алешковский
– Понятно.
Б. Любимов
– Маленький такой храм на Арбате. Мы жили тогда на площади Маяковского. Надо сказать, что ближе-то особо и не было. Ну можно было в другой храм Воскресения Словущего, что в Брюсовом переулке. Но вот там был настоятель его духовный отец, отец Александр Скворцов. И опять, пытаюсь разыскать какие-то его биографические данные, знаю, что скончался он примерно в 65-м году, а вот год рождения так и не знаю, и никто мне никак не может помочь. Отец считал его одним из лучших священников, которых он знал в жизни. И замечательного, знаменитого диакона, которого рисовал Корин, Отец Михаил, по-моему, Холмогоров.
П. Алешковский
– «Русь уходящая».
Б. Любимов
– Да, там диакон Холмогоров. И замечательный, вот его уже я застал, потому что Холмогорова не застал, отец Александр Туриков, замечательный архидиакон. А потом по ряду причин, ну и потому что отец Александр уже стал старенький, и там пришел другой настоятель. Кстати, его я хорошо помню и часто об этом думаю: когда он пришел в храм, ему было под 50 лет, второй священник. Это, значит, был год примерно 55-й, вот я тогда во 2 классе стоял в алтаре и на Пасху, и не только на Пасху. А потом вот стал самым старым священником Москвы, он скончался в 96-м году под 90 лет.
П. Алешковский
– Ух ты.
Б. Любимов
– И я думаю: Господи, какой же я старый! Я помню самого старого священника Москвы, который…
П. Алешковский
– Еще не таким совсем старым.
Б. Любимов
– Да. И мало того, который еще немножко ошибался в порядке богослужения, и как-то ему там отец Александр кротко сделал замечание. Я, кстати, как-то у него исповедовался в 94-м году, он уже сидел, был почетным настоятелем этого храма и, так сказать, сидя исповедовал. А потом очень недолго мы ездили с ним в Сокольники, в храм Преображения, который был потом снесен в 65-м году и сейчас восстановлен. Я недавно специально туда поехал. Для меня такое счастье, что вот этот...
П. Алешковский
– Вспомнить.
Б. Любимов
– Храм, так сказать, который, для отца было горе, что его снесли. И там был очень хороший, там как раз служил отец Александр Туриков, диакон, священнослужителей я не очень помню. И Туриков давал мне свечку подержать, когда выходили на литию, и я был так страшно горд и счастлив в свои в 12-13 лет. А там был дивный хор, опять-таки Георгий Николаевич Агафонников, был такой выдающийся регент. След его потерялся, и как-то отец случайно встретился с певчей, она сказала: а Агафонников сейчас поет в храме на Пресне, в храме Иоанна Предтечи. И вот начиняя с 61-го и до, я полагаю так, дальше я уже сам взрослый, и сам себе выбирал храмы. Но вот в 60-е годы наш храм это…
П. Алешковский
– Это Пресня.
Б. Любимов
– Это Пресня, храм Иоанна Предтечи. Там отпевали отца. И там я встретил дивного священника, который и сейчас мой духовный отец, отец Георгий Бреев. Собственно не я встретил, а отец мой с ним познакомил.
П. Алешковский
– Подвел.
Б. Любимов
– Да, и вот храм Иоанна Предтечи до примерно 90-го года это уже стал мой храм. Но кроме того, в конце 60-х годов, так сказать, молодая интеллигенция сплачивалась вокруг отца Всеволода Шпилера в Николо-Кузнецком храме…
П. Алешковский
– Да, да.
Б. Любимов
– И вот конец 60-х, 70- годы, начало 80-х – там, мне еще повезло в этом смысле, что мы были, жили, когда мы переехали в писательский дом у метро Аэропорт, то продолжением нашего дома был дом там в основном...
П. Алешковский
– Кино.
Б. Любимов
– Нет, кино напротив. А там был музыкальный театр Станиславского и Немировича-Данченко и вообще музыканты. Короче говоря, там получил двух или трехкомнатную квартиру небольшую отец Всеволод Шпиллер. Мы фактически жили ну в одном...
П. Алешковский
– В одном дворе.
Б. Любимов
– Да, так сказать, выйдя, три подъезда – и ты у него. Поэтому когда мы познакомились, и он снабжал меня литературной, я часто исповедовался у него, там сестра печатала его пассии, проповеди и так далее. Если нужно было что-то там помочь, сбегать за продуктами и так далее в более поздние годы, тоже это делалось. Поэтому очень важно, знаете, когда духовная связь, она все-таки должна в нашей земной жизни материализоваться. И все-таки принципиально важно, когда...
П. Алешковский
– Важно еще и человеческое общение.
Б. Любимов
– Конечно. Тем более он был человек, сразу принявший, не то что простивший, а просто принявший мою театральность. Как только он узнал, что вот я...
П. Алешковский
– А Шпиллер сам театр признавал?
Б. Любимов
– Конечно. Он ходил и, скажем, и на Таганке он бывал, один раз точно. Он видел один запрещенный тогда спектакль у Любимова «Из жизни Федора Куськина», Бориса Можаева. Как только, я был там студентом 5 курса, когда первый раз был у него дома в 69-м году: а чем вы занимаетесь? Я сказал, ну вот театр и Достоевский там. Он сразу мне дал, во-первых, Бердяева, без созерцания Достоевского, а во-вторых, он сказал: вам обязательно нужно прочитать работу отца Павла Флоренского «Храмовое действо как синтез искусства». И достает… Это сейчас все это, так сказать, переиздано.
П. Алешковский
– Конечно.
Б. Любимов
– А тогда журнал матовый, с 22-го года, несколько экземпляров. Отец мой, который был библиофилом, он сказал: «Не давайте негодяю, он его потеряет». А отец Александр сказал: «Николай Михайлович, я священник, а не библиотекарь».
П. Алешковский
– Хорошо. Нам, к сожалению, нужно на минуточку исчезнуть из эфира. Пожалуйста, оставайтесь с нами. Это «Светлый вечер» с Петром Алешковским. И в гостях у нас сегодня Борис Николаевич Любимов, и он никуда не денется.
П. Алешковский
– Ну что ж, вот мы опять вынырнули из радийного небытия, мы снова говорим с вами. Это «Светлый вечер» с Петром Алешковским. И кто присоединился сейчас, говорю вам: слушайте, потому что в гостях у нас Борис Николаевич Любимов, замечательный историк театра, организатор, ну я не знаю, театрального процесса, ректор театрального училища. И мы как раз говорим о дружбе с отцом Шпиллером, который был и наставителем и другом, что очень важно, и вашим, и вашего отца, замечательного переводчика. А вот вообще в церковной среде, ну скажем, 60-70-х годов, насколько мне помнится, была очень такая прямая и четкая – ну вообще тогда книга ценилась, да, – была тяга вот к слову. Причем не обязательно к святоотеческой литературе или церковной литературе, а разговор идет о нормальном интеллигентском чтении. Вот беседовали ли вы или отец со священниками относительно, ну скажем, переводов – возьму самое скабрезное – «Гаргантюа и Пантагрюэля», например? На мой-то взгляд, и нас научил Бахтин, что «Гаргантюа и Пантагрюэль» это замечательное произведение. Очень, кстати, простое и сложное одновременно: читать легко, а вопросов возникает много. Вот что-нибудь на эту тему вспоминается?
Б. Любимов
– Если специально о Рабле, пожалуй, нет. Во всяком случае, я не думаю, что брал благословение на это, не думаю. Единственное могу сказать, что он не только поддерживал отношения, скажем, с белым духовенством, но среди его духовных отцов был, скажем, такой почитаемый старец как схиигумен Савва Остапенко, насельник сначала Троице-Сергиевой Лавры, а потом Псково-Печерского монастыря. Я помню, как он приезжал к нам в году, наверное, 60-м, 61-м году, опять же в наш писательский дом. И когда, думаю, что он тогда часто путешествовал, то есть не часто, но путешествовал в Абхазию, и думаю, что он проездом туда заехал к нам. И когда лифтерша...
П. Алешковский
– В Абхазию – в горы, имеется в виду?
Б. Любимов
– Да. Ну тогда к тайным тем обитателям, конечно.
П. Алешковский
– Да, там была потрясающая совершенно община, и сейчас вышли книжки замечательные. Это отдельная тема…
Б. Любимов
– Да. Конечно.
П. Алешковский
– Легко пробиваемая в интернете, кстати, тем, кому интересно. Воспоминания Меркурия, например, блестящие, потрясающие совершенно.
Б. Любимов
– Да, думаю, что туда. Но даже дело не в этом. Короче говоря, когда лифтерша в нашем подъезде, где жили замечательные писатели Арбузов, Розов и так далее, она увидела в рясе игумена, то так сказать, впечатление было особое. И кстати, я тоже очень хорошо помню. Как раз я был в таком подростковом возрасте – 13-14 там лет, наверное, когда ты уже начинаешь: ну конечно, церковь это замечательно, но в футбол поиграть тоже хорошо.
П. Алешковский
– Конечно.
Б. Любимов
– И вот я как-то там посидел-посидел, а потом пошел гонять мяч. И отец Савва спросил у отца: «А вообще сын-то верующий? – Да, вот единственно, что он в церкви всегда как-то скучает во время шестопсалмия, ему скучно». А отец Савва может быть, пытаясь найти какой-то там извиняющий меня повод, потому что я ушел. Отец Савва сказал: «Ничего. Ему скучно, а бесам совсем не скучно», – сказал он. И самое смешное, ну то есть не смешное, а опять-таки промыслительное, что впоследствии одно время, когда я читал в храме нашем подмосковном, и как раз шестопсалмие – это стало одним из самых любимых моментов всенощного бдения. Ну вот в 13-14 лет действительно я скучал во время шестопсалмия, а старец это почувствовал. Отец очень дружил одно время, когда вот ездил в Киев, до закрытия с монахами Киево-Печерской Лавры.
П. Алешковский
– Лавры, да.
Б. Любимов
– И один из них, отец Иосиф Штельмах приезжал к нам в Москву. И, кстати говоря, по его просьбе я достал билеты в Большой театр на «Сказание о деве Февронии» Римского...
П. Алешковский
– Корсакова.
Б. Любимов
– «Сказание о Китеже», да, Римского-Корсакова. И он ходил с моей мамой в Большой театр на эту оперу, монах, ну уже закрытой Киево-Печерской Лавры. Я не думаю, чтобы отец обсуждал с ними Рабле или там, предположим...
П. Алешковский
– Мериме.
Б. Любимов
– Мериме, скажем. Переводчик, естественно, он переводит тех, кого он переводит. Ни Мериме, ни Флобер не были глубоко церковными людьми. Скорее, может быть, даже антиклерикалами, чем клерикалами. Но это уже, так сказать, другая история.
П. Алешковский
– Понимаете, я пытаюсь понять вот что. Наиболее проницательные и глубокие как бы учителя веры никогда не отрицали реальную жизнь и ценности гуманистические, ценности жизни. Ну там, скажем, Вольтер может раздражать, безусловно, но не знать Вольтера, в общем, позор. Надо знать, чтобы понимать. Ну скажем, не прочитать «Декамерон» или не прочитать «Дон Кихота» это просто значит обеднить себя очень сильно. И в те времена, когда ваш отец их переводил, я думаю, что эти книги он и дарил, наверное, свои учителям, наставникам, друзьям.
Б. Любимов
– Ну конечно. Особенно «Дон Кихот». «Дон Кихот» глубоко, так сказать, религиозная книга. У Достоевского есть замечательная фраза, я ее безумно люблю, о том, что когда настанет Страшный суд и Бог спросит человечество, что ты про себя поняло, то человечество протянет «Дон Кихота». Заметьте, этот глубоко православный и глубоко патриотически настроенный писатель не называет Пушкина или Гоголя, он называет «Дон Кихота» Сервантеса – вот как ответ на то, что человечество поняло про самого себя.
П. Алешковский
– Ну мы же помним Мышкина...
Б. Любимов
– Да.
П. Алешковский
– Это прямая аллюзия на «Дон Кихота», не скрытая, а открытая.
Б. Любимов
– Конечно.
П. Алешковский
– Аглая когда называет Мышкина «рыцарем печального образа» – значит, это отсыл и к Пушкину, и...
Б. Любимов
– К Сервантесу.
П. Алешковский
– И к «Дон Кихоту» Сервантеса.
Б. Любимов
– Конечно. Вы знаете, как раз тут прямо надо сказать, что как у переводчика, как и актера – далеко не все роли, пускай даже в значительных произведениях, ты их любишь. Но вот если говорить о «Дон Кихоте», то это одна из самых любимых его книг. И возвращаясь к началу передачи, одна из...
П. Алешковский
– Папиных любимых книг.
Б. Любимов
– Да, конечно. Он отчасти стал заниматься испанским языком, именно испанским...
П. Алешковский
– Желая перевести «Дон Кихота».
Б. Любимов
– И желая перевести «Дон Кихота». Это была одна из, так сказать, ранних его увлечений.
П. Алешковский
– А долго ли он переводил Пруста?
Б. Любимов
– Долго.
П. Алешковский
– Ведь это такая работа – ого-го! И вообще все работы, которые он делал, это ого-го! Потому что это самые такие вершины французской и испанской литературы. Ну Пруст, понятно, что это сложная работа очень.
Б. Любимов
– Да, знаете, тут отчасти это даже и не по своей вине долго. Потому что первый том вышел, по-моему, в 71-м году, а последний, вернее предпоследний – он последний том эпопеи уже не успел перевести, скончался, – вышел незадолго до смерти. Так что на это ушло его 20 лет.
П. Алешковский
– В начале 90-х.
Б. Любимов
– Да, во-первых, очень долго издательство разрешало…
П. Алешковский
– Замышляло.
Б. Любимов
– Соглашалось вообще на Пруста. У нас, как вы помните, три было главных модерниста: Джойс, Пруст и Кафка.
П. Алешковский
– Да.
Б. Любимов
– Кафку в 65-м году небольшим, так сказать, тиражом...
П. Алешковский
– Выпустили-таки, слава Богу, да.
Б. Любимов
– Джойс совсем нескоро. А вот все-таки в 71-м году директор Института мировой литературы, покойный Сучков там и кто-то еще пробил, что как, надо все-таки для запада показать, что мы Пруста переводим.
П. Алешковский
– Тем более, что Пруст был же переведен в 20-е годы.
Б. Любимов
– Скорее даже в 30-е, да, совершенно верно. Тут был новый перевод, и первый том, по-моему, в 71-м году. А потом следующий, по-моему, в 76-м.
П. Алешковский
– Я помню это ликование дома у отца, когда он держал этот томик. Очень хорошо помню ощущение такого счастья, что вот есть!
Б. Любимов
– Есть. Конечно, это отвоевали у хаоса какую-то часть культуры. Конечно. Потом очень долго издательство не решалось издать там третью часть, на это ушли какие-то годы, отец уходил в другую работу. И это, правда, помогло закончить ему воспоминания, там еще есть часть воспоминаний, театральные воспоминания он издал в 82-м году. А дальше, уже когда, так сказать, надо было заниматься последующими томами, у него уже в большой мере не хватало сил и возраст. У него, в общем, два года он потерял и поэтому последний том не перевел. Но, так сказать, спасибо ему и на этом. Возвращаясь, так сказать, вот к теме церковь и культура, я могу сказать, что тот же отец Всеволод Шпиллер в своих проповедях ссылался и на «Мастера и Маргариту», и на тогда только что ходившую по рукам «Молитву» Солженицына ну и так далее. Для него это не было... Он просил меня достать билеты на «Мастера и Маргариту» на Таганке. Поэтому для него это не было чем-то чужим. Музыку он знал, наверное, даже не как дилетант.
П. Алешковский
– Да, я очень хорошо помню специальные такие беседы отца Александра Меня о том, может ли писатель писать, имеет ли право, значит. Потому что это очень важно было для неофитов: понять, вот целиком уходить, значит, в Христа и в религию или что-то еще все-таки можно. Оказывается, все можно, если у тебя есть мозги, и ты понимаешь, что ради чего и почему, и больше ничего. И кем является, скажем, Фома Аквинский как не писателем и так далее. То есть вот такой испуг людей, которые, конечно, жили в бесцерковное время и пришли или подходили, ну как бы, скажем, переступали порог церкви, стояли в трапезной и ловили вот само действо, звуки, и им хотелось, и они очень пугались, что они сделают что-то не то. На самом деле не понимая, что свобода абсолютная ровно здесь. Ну и вот в связи с этим, конечно, очень важна такая интеллигентность церковных деятелей лучших и наиболее значимых того времени, которые, конечно, поддерживали это, конечно, понимали, что нет полноты образования, духовного становления без разных сторон как бы культурно-религиозного единения такого.
Б. Любимов
– Разумеется. Кстати, вы упомянули отца Александра Меня...
П. Алешковский
– Да.
Б. Любимов
– Я тоже видел его у отца. Один раз, думаю, он приходил, еще мы с ним, так сказать, вместе встречались. И недавно, разбирая библиотеку, нашел и самиздатское его издание с автографом моему отцу, поздравительные открытки, письмо. Так что близкой связи такой вот не было, но общение какое-то было в течение там, скажем так, в 60-е годы.
П. Алешковский
– Понятно.
Б. Любимов
– В начале 70-х.
П. Алешковский
– Хорошо. А вот еще что я хотел спросить у вас. Вы мне про маму ничего не сказали. Значит, скажите про мамину линию. И в связи с этим я хочу спросить, как вам живется со святой в вашей крови, в вашей семейной как бы родословной? Расскажите, пожалуйста, про фрейлину Гендрикову, если что-то про нее рассказывали дома.
Б. Любимов
– Ну вы знаете, повторяю, если говорить о...
П. Алешковский
– Она ведь ваша двоюродная бабка, да?
Б. Любимов
– Ну она, получается, она все-таки там, я думаю, четвероюродная.
П. Алешковский
– Четвероюродная, да?
Б. Любимов
– Четвероюродная, да, и скорее тогда уже прабабушка.
П. Алешковский
– А, пра...
Б. Любимов
– Да. Видите ли, в детстве...
П. Алешковский
– Или об этом не говорили вообще?
Б. Любимов
– В раннем детстве... я об этом узнал значительно позднее. Когда уже отец стал писать воспоминания, то есть ну вот в 60-е годы.
П. Алешковский
– Напомним, что у нас передача «Светлый вечер» с Петром Алешковским. В гостях у нас сегодня замечательный театральный… ну деятель, я бы сказал так, театровед, Борис Николаевич Любимов. И мы продолжаем. Вот была ли историческая память? И рассказывали ли вдруг, может быть, что-то о жизни при дворе там, о поступке, объясняли молодому мальчику, что это было, как это было? Вообще как настроены были отец и мать вот по отношению к тому, что творилось вокруг?
Б. Любимов
– Вот это мне проще сказать не в связи как раз с Гендриковой, а по другому. Потому, что крестным отцом моей прабабушки был Государь Император Александр II, а крестным отцом моей бабушки – великий князь Николай Николаевич, старший.
П. Алешковский
– Да.
Б. Любимов
– Поэтому вот отношение было, конечно же... Я не могу сказать, что отец был монархистом.
П. Алешковский
– Слава Богу.
Б. Любимов
– Вот этого, пожалуй, не было. Его скорее можно было бы назвать ну традиционалистом, безусловно. И, может быть, в каком-то смысле легитимистом.
П. Алешковский
– Кадетом, да?
Б. Любимов
– Кадетом... Может быть, чуть даже... Я сказал бы, он беспартийный. Вот он у нас в семье вообще не было ни членов партии, ни комсомольцев. Я не был ни в партии, ни в комсомоле.
П. Алешковский
– Это хорошее дело.
Б. Любимов
– Да, и опять же тоже не несу это как орден, а просто ну так...
П. Алешковский
– А как вам удалось не вступить в комсомол?
Б. Любимов
– Знаете, в комсомол мне было гораздо проще не вступить, чем в партию. Я очень плохо учился в старших классах, и даже вопрос о вступлении в комсомол и, в конце концов, и то что...
П. Алешковский
– Неужели не принимали? У нас принимали под гребенку просто и все.
Б. Любимов
– Нет-нет, у нас было, как бы заслужи.
П. Алешковский
– А, понятно.
Б. Любимов
– А поскольку я, в общем, себя, так сказать… Это не с тем, что… У меня был приятель, который в армии всякий раз, как его должны были принять в комсомол, он...
П. Алешковский
– Нарушал.
Б. Любимов
– Уходил на 10 суток, и вопрос снимался. У меня этого не было. Меня просто даже и не звали в комсомол в школе, а потом я ушел в школу рабочей молодежи и работал осветителем.
П. Алешковский
– А, там – да, там неважно.
Б. Любимов
– В «Современнике» это вообще не имеет значения. В институт приняли, в институте – это театральный институт, там комсорг сказал: тебе надо вступать? Я говорю: да подождем. Потом я, надо сказать, в старших курсах тоже вел себя не идеально, и поэтому тоже вопрос о моем вступлении в комсомол как бы и не возникал.
П. Алешковский
– И не вставал.
Б. Любимов
– Гораздо сложнее было, в армии один раз возник этот вопрос. Но я служил в стройбате. И мне сказал майор, который ко мне прекрасно относился – это, кстати, один из лучших лет в моей жизни, армия. Он мне сказал: «Надо, товарищ Любимов, вступать в комсомол». А у меня в стройбате вокруг люди, во-первых, без среднего образования и некоторые с бывшим небольшим уголовным прошлым. И я говорю: «Ну как это, товарищи майор, вот они меня будут принимать в комсомол что ли?» И поскольку он относился, а у меня же было высшее образование, а он очень ревностно относился к высшему образованию. И ему действительно, он, так сказать, к этом отнесся. Больше того, у нас не было комсомольской организации в том маленьком подразделении, в котором я служил, и этот вопрос тоже отпал. А дальше я отслужил в армии, мне 26 лет, меня взяли в аспирантуру ГИТИСа – и все, вопрос о комсомоле был закрыт. А вот в партию меня сначала в институте тянули, потом там предлагались разные министерские довольно высокие посты.
П. Алешковский
– С партией было проще: можно было придумать, как сказать, что ты недостоин, и на какое-то время отставали.
Б. Любимов
– Говорил. Вы знаете, у меня был один случай, когда было очень… Просто ну вот меня позвали на высокий министерский пост, это был 83-й год, так сказать, конец андроповского правления, вот декабрь-январь 84-го года. Самые такие трудные годы в смысле непонимания того, а что будет дальше.
П. Алешковский
– Ну да.
Б. Любимов
– И вот я помню этот разговор в январе 84-го года с первым зам министром культуры СССР, который зовет меня под себя ну начальником управления театрами в Министерство культуры СССР. И он знал, что я беспартийный, и он говорит...
П. Алешковский
– Одно условие.
Б. Любимов
– Нет, он говорит: «С партией все будет хорошо. Одну характеристику вам даст ректор, – он делает паузу. – А вторую дам вам я». Вы понимаете, от кнута очень легко иногда бывает уйти, а от пряника трудно. И вот тут я вытащил из кармана, так сказать, говорю из загашника: «Да, – говорю, – но вы знаете, я ж в комсомоле никогда не был. Ну я ж через райком не пройду» – это не фронт, когда принимали человека... Он на меня посмотрел...
П. Алешковский
– Понял, наверное, просто, все.
Б. Любимов
– Понял все, да. Ну да, перевел разговор. Ну это от вас не уйдет… И кончился вопрос и с моим назначением, и, естественно, с партией. Но вот тут надо было, в 82-м году было очень трудно. Я думаю, что если бы не вот эта чехарда со смертями руководителей, когда было не до таких вещей, потому что я стал заведующим кафедрой – довольно рискованный был ход. В 82-м году, 35 лет назад я стал заведующим кафедрой, и как бы ректор тогдашний сделал резкий, смелый ход с тем, что ну сейчас мы сделаем, ну а потом он вступит в партию. И вот осенью 82-го года меня буквально, для меня специально, так сказать, место в райкоме. Потому что интеллигенцию не очень, так сказать, брали туда, а тут заведующий кафедрой ГИТИСа, все, специальное место. Но тут умер Брежнев, и тут им было уже не до этого, надо было, так сказать, решать более важные проблемы
П. Алешковский
– Отлично.
Б. Любимов
– Чем принятие в партию человека, который еженедельно там ходит в церковь, а иногда и два три раза в неделю, и регулярно причащается, чего они, впрочем, не знали.
П. Алешковский
– Ну да. Борис Николаевич, значит, у нас не так много времени. Может быть, расскажете о матери еще. Вот, пожалуйста. Ведь она, безусловно, половина вашей жизни, если не больше.
Б. Любимов
– Да, вы знаете, она другая половина и, может быть, даже, может быть, и лучшая в каком-то смысле. В смысле терпимости, кротости, смирения. Безусловно. Она, кстати, языки знала лучше, чем мой отец, больше. Это сейчас звучит глупо, но все-таки она, я бы сказала так: больше знал языков. Она меня учила, я одно время, может быть, поэтому я и не стал языковедом – английский, французский и немецкий . Она знала и испанский. Она до войны работала в журнале, тогда назывался не «Иностранная литература», а «Интернациональная литература».
П. Алешковский
– Интернациональная.
Б. Любимов
– Да. И тоже переводила. Переводила в основном, по-моему, с языков испанскую и латиноамериканскую литературу. Ну тогда у нас были, во-первых, в связи с войной с Испанией было немало контактов с испанцами, приехавшими сюда и так далее. А потом, мне кажется, что то, что она вышла замуж за человека, вернувшегося из ссылки, это уже смело. То что условия жизни, в которых мы жили...
П. Алешковский
– Она была в ссылке с матерью, да?
Б. Любимов
– Нет, нет. Она жила в Москве. Они познакомились уже, вероятно, году в 37-м, я думаю. Потому что, по-моему, замуж она вышла году в 37-м. Потом родилась моя старшая сестра в 41-м, в самые страшные октябрьские дни 41-го года. Ну понятно, что тогда, так сказать, люди думали о детях, они еще не думали о войне. Но вот, тем не менее, это были самые вот страшные московские дни, когда казалось, что немцы войдут в Москву и так далее. И мне кажется, что еще в начале сороковых годов она еще работала и переводила. А после войны, когда я тут появился, в наших немыслимых коммунальных условиях… Дом этот сохранился, я недавно внуков своих водил, показывал. Там в двух комнатах шесть человек. Сохранилось то окошко, за которым сидел мой отец и переводил там «Дон Кихота» и так далее. А она, во-первых, она все печатала, все, что он переводил, потому что...
П. Алешковский
– То есть она уже не работала переводчиком...
Б. Любимов
– Нет. Она уже все.
П. Алешковский
– Она работала женой.
Б. Любимов
– Она ушла. Женой и матерью. И тащила на себе весь груз семьи. И вот это абсолютное… Отец был человеком очень отходчивым, очень добрым, но вспыльчивым. А мама скорее, когда на что-то негодовала, она уходила в себя и закрывалась. Я не то чтобы унаследовал это или точно не научился, но, может быть, в какой-то степени унаследовал. Я когда что-то у меня на работе или там еще где-то взрывает, ну раньше я мог себе позволить вспыхнуть. Когда я стал заведующим кафедрой, потом директором Бахрушинского музея или там ректором института, если что-то меня, так сказать, я негодую, я ухожу в себя. Вот это я теперь понимаю, что это абсолютно материнское свойство. Ну она так же, как и вся семья у нас, мы все жили, прежде всего мы, конечно, библиофилы.
П. Алешковский
– А сохранилась библиотека отца?
Б. Любимов
– Да, сохранилась библиотека.
П. Алешковский
– А как вы живете с таким грузом?
Б. Любимов
– Ну...
П. Алешковский
– У вас 12 комнат?
Б. Любимов
– Нет, у нас не 12 комнат, но у меня есть еще дача, поэтому я туда. У меня фактически три библиотеки: моя, отцовская и качаловская.
П. Алешковский
– Мне это очень знакомо.
Б. Любимов
– Да, поэтому есть и чудесные, так сказать, автографы самых разных людей. Теперь думаю уже, так сказать, пора передавать в музей.
П. Алешковский
– В Бахрушинский.
Б. Любимов
– Что-то театральное в Бахрушинский, а о чем-то я обговорил в РГАЛИ, потому что есть самые разные автографы и мои, и отцовские, которые...
П. Алешковский
– Которые стоят того, чтобы их сохранить.
Б. Любимов
– Да, знаете, ну что-то, я думаю, это зависит еще от того, как дети и внуки к этому отнесутся, как дочь и внуки. Потому что, скажем, отец же не стал отдавать свои автографы или там качаловское. Если им это дорого, потому что там, не знаю, ну автограф Бунина или Блока это все-таки автограф Бунина или Блока. У меня есть автограф Александра Исаевича Солженицына, например. Но это должно храниться или в семье, которая ценит то, что тебе там...
П. Алешковский
– Принадлежит.
Б. Любимов
– Принадлежит или там, не знаю, Давид Самойлов или Виктор Астафьев, самые разные писатели. Или тебе это безразлично, и ты просто берешь железку и по ней если читаешь, тогда нет смысла держать у себя дома, тогда это надо отдавать в РГАЛИ.
П. Алешковский
– Конечно.
Б. Любимов
– Мне кажется, так к этому надо относиться. Невозможно на столетия вперед рассчитать свои автографы. Они могут быть тебе дороги, а потомству, правнуку – нет.
П. Алешковский
– Нет, ну просто специальная литература у меня от дедушки, от бабушки – я их передал, куда следует. Скажем, бабушкину библиотеку. Ну я никогда в жизни не загляну в передвижников там, она в Третьяковке работала. Мне эти книги не нужны и никому дальше они не нужны, я понимаю. А кому-то они пригодятся.
Б. Любимов
– Да, конечно.
П. Алешковский
– Мне кажется, что вот когда вы говорите о том, что мама знала больше языков, чем отец, мне кажется, что все-таки для переводчика самое главное это знать родной язык.
Б. Любимов
– Конечно.
П. Алешковский
– И вот, может быть, у вас сохранились какие-то очень короткие такие: отношение отца к слову. Или у него есть книжка на эту тему, но просто вот бытийные. И как относились к слову дома вообще?
Б. Любимов
– Ну для него это самое главное, мне кажется, главный дар его.
П. Алешковский
– Ведь найти адекватное слово это такое удовольствие.
Б. Любимов
– Да. Причем вот я помню, когда мы жили в нашей коммунальной квартире, он переводил «Гаргантюа». «Гаргантюа» это тоже шесть лежал, так сказать, перевод: вышел в 61-м, закончен был в 55-м, когда я был еще там школьником. И он, естественно, мне 7-8-летнему мальчику не давал читать все, но все, что связано с детством Гаргантюа, перевел и давал. И когда он придумывал какой-то адекватный образ, особенно если он там еще и раешно зарифмованный, то он бежал ко мне и...
П. Алешковский
– Проверял.
Б. Любимов
– Проверял на мне и, так сказать, читал это с восторгом и с любовью: получилось! Он заставлял...
П. Алешковский
– Ну вы помните, была же книжка «Гаргантюа и Пантагрюэль» для детей.
Б. Любимов
– Да.
П. Алешковский
– И она была замечательная.
Б. Любимов
– Конечно.
П. Алешковский
– Потому что толстый том ребенку не прочесть и взрослому не каждому, а вот эта легкая книжка... Было несколько таких замечательных облегченных книг для детей, как «Моби Дик», например, там и так далее. Вот они просто часть детства, и они очень нужны, по-моему.
Б. Любимов
– Конечно. Совершенно верно. И так же, как было облегченное детское издание «Дон Кихота».
П. Алешковский
– Да.
Б. Любимов
– И первое мое чтение «Дон Кихота» было по этому изданию. Надо очень хорошо делать, чтобы не утратить, самое главное, не сделать его примитивным. Но если вернуться к слову, он всегда, встретив какой-то слово... Он ведь завел себе словарь, это совершенно независимо от Солженицына, он себе завел, так сказать, словарь, который... Какое-нибудь слово услышит ли на улице, встретит ли у писателя – у самого разного, может быть, у среднего писателя, у Сергеева-Ценского, допустим, оно ему показалось интересным – он записывает. Потому что это всю жизнь была работа, до конца дней его работа со словом. Его словарик, так сказать, мне тоже удалось издать, также как и книгу «Перевод – искусство». Но он знал второстепенных писателей, третьестепенных писателей XIX века, и замечательно знал советскую литературу 20-30-х годов.
П. Алешковский
– Ну что ж, это точка. Большое спасибо. У нас в студии был Борис Николаевич Любимов. И приходите к нам еще.
Б. Любимов
– Спасибо.
Как в катакомбах. Наталия Лангаммер
Поделиться
Наталия Лангаммер
Представьте себе: ночная литургия, в храме темно, только теплятся лампадки и горят свечи, блики играют на каменных стенах, подсвечивая изображение Христа — Пастыря Доброго. Как почти две тысячи лет назад, в катакомбах, где первые христиане совершали литургии.
Там они могли укрыться от гонителей и ночью молиться о претворении хлеба в плоть христову, а вина — в кровь. На стенах не было икон, только символические изображения как пиктограммы, как тайнопись, Виноградная лоза, агнец, колосья в снопах — это тот самый хлеб тела Христова. Птица — символ возрождения жизни. Рыба — ихтис — древний акроним, монограмма имени Иисуса Христа, состоящий из начальных букв слов: Иисус Христос Божий Сын Спаситель на греческом.
В стенах — углубления — это захоронения тел первых христианских мучеников. Над этими надгробиями и совершается преломление хлебов. Служат на мощах святых. Вот и сегодня, сейчас так же. На престоле — антиминс, плат, в который зашиты частицы мощей. Священники в алтаре, со свечами. В нашем храме — ночная литургия. Поет хор из прихожан. Исповедь проходит в темном пределе.
Все это есть сейчас, как было все века с Пасхи Христовой. Литургия продолжается вне времен. В небесной церкви, и в земной. Стоишь, молишься, так искренне, так глубоко. И в душе — радость, даже ликование от благодарности за то, что Господь дает возможность как будто стоять рядом с теми, кто знал Христа,
«Верую во единого Бога Отца, вседержителя...» — поём хором. Все, абсолютно все присутствующие единым гласом. «Христос посреди нас» — доносится из алтаря. И есть, и будет — говорим мы, церковь.
Да, Он здесь! И мы, правда, как на тайной вечерееи. Выносят Чашу. «Верую, Господи, и исповедую, что Ты воистину Христос, Сын Бога живого, пришедший в мир грешников спасти, из которых я — первый».
Тихая очередь к Чаше. Причастие — самое главное, таинственное! Господь входит в нас, соединяя нас во единое Тело Своё. Непостижимо!
Слава Богу, Слава!
Выходишь на улицу, кусаешь свежую просфору. Тишина, темно. Ничто не отвлекает. И уезжаешь домой. А душа остаётся в катакомбах, где пастырь добрый нарисован на стене, якорь, колосья в снопах, в которые собрана Церковь, где Господь присутствует незримо.
Ночная литургия — особенная для меня, удивительная. Такая физическая ощутимая реальность встречи в Богом и благодать, которую ночная тишь позволяет сохранить как можно дольше!
Автор: Наталия Лангаммер
Все выпуски программы Частное мнение
Первый снег
Поделиться
Фото: Melisa Özdemir / Pexels
Это утро было похоже на сотни других. Я вскочил с кровати от срочного сообщения в рабочем чате. Совещания, отчёты, созвоны...
Одной рукой я привычно крепил телефон на штатив. Другой — делал сыну омлет. Ещё не проснувшийся с взъерошенной чёлкой он неторопливо мешал какао, как вдруг неожиданно закричал:
— Папа! Первый снег!
Я вздрогнул, едва удержав тарелку:
— Угу! Ешь, остынет!
Звук на телефоне никак не хотел подключаться. Я спешно пытался всё исправить. Сейчас уже начнётся онлайн-совещание. А мне ещё надо успеть переодеться.
— Папа! Всё белое, посмотри! — сын заворожённо стоял у окна, а я не отрывал глаз от телефона.
Пять минут до созвона. Микрофон всё так же хрипел.
— Это же зимняя сказка! Папа, пошли туда! — сын тянул меня за руку, а я повторял под нос тезисы доклада.
— Ты где, почему не подключаешься? — коллеги в чате стали волноваться.
А я поднял глаза и увидел в окне настоящее нерукотворное чудо. Вчерашний серый и хмурый двор укрылся снежным одеялом. Как хрустальные серьги висели на домах крупные сосульки, а деревья принарядились пушистой белой шалью.
— Я в сказке, — ответил я в рабочем чате, и крепко обнял сына.
Текст Татьяна Котова читает Алексей Гиммельрейх
Все выпуски программы Утро в прозе
Тексты богослужений праздничных и воскресных дней. Божественная литургия. 29 марта 2026г.
Поделиться
Неде́ля 5-я Вели́кого поста́.
Прп. Мари́и Еги́петской.
Глас 1.
Боже́ственная литурги́я святи́теля Васи́лия Вели́кого
Литургия оглашенных:
Диакон: Благослови́ влады́ко.
Иерей: Благослове́но Ца́рство Отца́, и Сы́на, и Свята́го Ду́ха, ны́не и при́сно, и во ве́ки веко́в.
Хор: Ами́нь.
Вели́кая ектения́:
Диакон: Ми́ром Го́споду помо́лимся.
Хор: Го́споди, поми́луй. (На каждое прошение)
Диакон: О Свы́шнем ми́ре и спасе́нии душ на́ших, Го́споду помо́лимся.
О ми́ре всего́ ми́ра, благостоя́нии Святы́х Бо́жиих Церкве́й и соедине́нии всех, Го́споду помо́лимся.
О святе́м хра́ме сем и с ве́рою, благогове́нием и стра́хом Бо́жиим входя́щих в онь, Го́споду помо́лимся.
О вели́ком Господи́не и Отце́ на́шем Святе́йшем Патриа́рхе Кири́лле, и о Господи́не на́шем, Высокопреосвяще́ннейшем митрополи́те (или: архиепи́скопе, или: Преосвяще́ннейшем епи́скопе) имяре́к, честне́м пресви́терстве, во Христе́ диа́констве, о всем при́чте и лю́дех, Го́споду помо́лимся.
О Богохрани́мей стране́ на́шей, власте́х и во́инстве ея́, Го́споду помо́лимся.
О гра́де сем (или: О ве́си сей), вся́ком гра́де, стране́ и ве́рою живу́щих в них, Го́споду помо́лимся.
О благорастворе́нии возду́хов, о изоби́лии плодо́в земны́х и вре́менех ми́рных, Го́споду помо́лимся.
О пла́вающих, путеше́ствующих, неду́гующих, стра́ждущих, плене́нных и о спасе́нии их, Го́споду помо́лимся.
О изба́витися нам от вся́кия ско́рби, гне́ва и ну́жды, Го́споду помо́лимся.
Заступи́, спаси́, поми́луй и сохрани́ нас, Бо́же, Твое́ю благода́тию.
Пресвяту́ю, Пречи́стую, Преблагослове́нную, Сла́вную Влады́чицу на́шу Богоро́дицу и Присноде́ву Мари́ю, со все́ми святы́ми помяну́вше, са́ми себе́ и друг дру́га, и весь живо́т наш Христу́ Бо́гу предади́м.
Хор: Тебе́, Го́споди.
Иерей: Я́ко подоба́ет Тебе́ вся́кая сла́ва честь и поклоне́ние, Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.
Хор: Ами́нь.
Пе́рвый антифо́н, псало́м 102:
Хор: Благослови́, душе́ моя́, Го́спода,/ благослове́н еси́ Го́споди./
Благослови́, душе́ моя́, Го́спода,/ и вся вну́тренняя моя́/ и́мя свя́тое Его́./ Благослови́, душе́ моя́, Го́спода,/ и не забыва́й всех воздая́ний Его́,/ очища́ющаго вся беззако́ния твоя́,/ исцеля́ющаго вся неду́ги твоя́,/ избавля́ющаго от истле́ния живо́т твой,/ венча́ющаго тя ми́лостию и щедро́тами,/ исполня́ющаго во благи́х жела́ние твое́:/ обнови́тся я́ко о́рля ю́ность твоя́./ Творя́й ми́лостыни Госпо́дь,/ и судьбу́ всем оби́димым./ Сказа́ пути́ Своя́ Моисе́ови,/ сыново́м Изра́илевым хоте́ния Своя́:/ Щедр и Ми́лостив Госпо́дь,/ Долготерпели́в и Многоми́лостив./ Не до конца́ прогне́вается,/ ниже́ в век вражду́ет,/ не по беззако́нием на́шим сотвори́л есть нам,/ ниже́ по грехо́м на́шим возда́л есть нам./ Я́ко по высоте́ небе́сней от земли́,/ утверди́л есть Госпо́дь ми́лость Свою́ на боя́щихся Его́./ Ели́ко отстоя́т восто́цы от за́пад,/ уда́лил есть от нас беззако́ния на́ша./ Я́коже ще́дрит оте́ц сы́ны,/ уще́дри Госпо́дь боя́щихся Его́./ Я́ко Той позна́ созда́ние на́ше,/ помяну́, я́ко персть есмы́./ Челове́к, я́ко трава́ дни́е его́,/ я́ко цвет се́льный, та́ко оцвете́т,/ я́ко дух про́йде в нем,/ и не бу́дет, и не позна́ет ктому́ ме́ста своего́./ Ми́лость же Госпо́дня от ве́ка и до ве́ка на боя́щихся Его́,/ и пра́вда Его́ на сыне́х сыно́в, храня́щих заве́т Его́, и по́мнящих за́поведи Его́ твори́ти я́./ Госпо́дь на Небеси́ угото́ва Престо́л Свой,/ и Ца́рство Его́ все́ми облада́ет./ Благослови́те Го́спода вси А́нгели Его́,/ си́льнии кре́постию, творя́щии сло́во Его́, услы́шати глас слове́с Его́./ Благослови́те Го́спода вся Си́лы Его́,/ слуги́ Его́, творя́щии во́лю Его́./ Благослови́те Го́спода вся дела́ Его́, на вся́ком ме́сте влады́чествия Его́./
Благослови́, душе́ моя́, Го́спода,/ и вся вну́тренняя моя́/ и́мя свя́тое Его́.// Благослове́н еси́, Го́споди.
Ектения́ ма́лая:
Диакон: Па́ки и па́ки ми́ром Го́споду помо́лимся.
Хор: Го́споди, поми́луй.
Диакон: Заступи́, спаси́, поми́луй и сохрани́ нас, Бо́же, Твое́ю благода́тию.
Хор: Го́споди, поми́луй.
Диакон: Пресвяту́ю, Пречи́стую, Преблагослове́нную, Сла́вную Влады́чицу на́шу Богоро́дицу и Присноде́ву Мари́ю, со все́ми святы́ми помяну́вше, са́ми себе́ и друг дру́га, и весь живо́т наш Христу́ Бо́гу предади́м.
Хор: Тебе́, Го́споди.
Иерей: Я́ко Твоя́ держа́ва и Твое́ есть Ца́рство и си́ла и сла́ва, Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.
Хор: Ами́нь.
Второ́й антифо́н, псало́м 145:
Хор: Хвали́, душе́ моя́, Го́спода./ Восхвалю́ Го́спода в животе́ мое́м,/ пою́ Бо́гу моему́, до́ндеже есмь./ Не наде́йтеся на кня́зи, на сы́ны челове́ческия,/ в ни́хже несть спасе́ния./ Изы́дет дух его́/ и возврати́тся в зе́млю свою́./ В той день поги́бнут вся помышле́ния его́./ Блаже́н, ему́же Бог Иа́ковль Помо́щник его́,/ упова́ние его́ на Го́спода Бо́га своего́,/ сотво́ршаго не́бо и зе́млю,/ мо́ре и вся, я́же в них,/ храня́щаго и́стину в век,/ творя́щаго суд оби́димым,/ даю́щаго пи́щу а́лчущим./ Госпо́дь реши́т окова́нныя./ Госпо́дь умудря́ет слепцы́./ Госпо́дь возво́дит низве́рженныя./ Госпо́дь лю́бит пра́ведники./ Госпо́дь храни́т прише́льцы,/ си́ра и вдову́ прии́мет/ и путь гре́шных погуби́т./ Воцари́тся Госпо́дь во век,// Бог твой, Сио́не, в род и род.
Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.
Единоро́дный Сы́не:
Единоро́дный Сы́не и Сло́ве Бо́жий, Безсме́ртен Сый/ и изво́ливый спасе́ния на́шего ра́ди/ воплоти́тися от Святы́я Богоро́дицы и Присноде́вы Мари́и,/ непрело́жно вочелове́чивыйся,/ распны́йся же, Христе́ Бо́же, сме́ртию смерть попра́вый,/ Еди́н Сый Святы́я Тро́ицы,// спрославля́емый Отцу́ и Свято́му Ду́ху, спаси́ нас.
Ектения́ ма́лая:
Диакон: Па́ки и па́ки ми́ром Го́споду помо́лимся.
Хор: Го́споди, поми́луй.
Диакон: Заступи́, спаси́, поми́луй и сохрани́ нас, Бо́же, Твое́ю благода́тию.
Хор: Го́споди, поми́луй.
Диакон: Пресвяту́ю, Пречи́стую, Преблагослове́нную, Сла́вную Влады́чицу на́шу Богоро́дицу и Присноде́ву Мари́ю, со все́ми святы́ми помяну́вше, са́ми себе́ и друг дру́га, и весь живо́т наш Христу́ Бо́гу предади́м.
Хор: Тебе́, Го́споди.
Иерей: Я́ко благ и человеколю́бец Бог еси́ и Тебе́ сла́ву возсыла́ем, Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.
Хор: Ами́нь.
Тре́тий антифо́н, блаже́нны:
Хор: Во Ца́рствии Твое́м помяни́ нас, Го́споди, егда́ прии́деши, во Ца́рствии Твое́м.
На 12: Блаже́ни ни́щии ду́хом, я́ко тех есть Ца́рство Небе́сное.
Блаже́ни пла́чущии, я́ко ти́и уте́шатся.
На 10: Блаже́ни кро́тции, я́ко ти́и насле́дят зе́млю.
Блаже́ни а́лчущии и жа́ждущии пра́вды, я́ко ти́и насы́тятся.
На 8: Блаже́ни ми́лостивии, я́ко ти́и поми́ловани бу́дут.
Воскресные, глас 1:
Тропарь: Сне́дию изведе́ из рая́ враг Ада́ма:/ Кресто́м же разбо́йника введе́ Христо́с вонь,/ помяни́ мя, зову́ща,// егда́ прии́деши во Ца́рствии Твое́м.
Блаже́ни чи́стии се́рдцем, я́ко ти́и Бо́га у́зрят.
Тропарь: Покланя́юся страсте́м Твои́м,/ славосло́влю и Воскресе́ние со Ада́мом и разбо́йником,/ со гла́сом све́тлым вопию́ Ти:/ помяни́ мя Го́споди,// егда́ прии́деши во Ца́рствии Твое́м.
На 6 Блаже́ни миротво́рцы, я́ко ти́и сы́нове Бо́жии нареку́тся.
Тропарь: Распя́лся еси́, безгре́шне,/ и во гро́бе положи́лся еси́ во́лею,/ но воскре́сл еси́, я́ко Бог,/ совоздви́гнувый Себе́ Ада́ма,/ помяни́ мя, зову́ща,// егда́ прии́деши во Ца́рствии Твое́м.
Блаже́ни изгна́ни пра́вды ра́ди, я́ко тех есть Ца́рство Небе́сное.
Тропарь: Храм Твой теле́сный тридне́вным Воскреси́вый погребе́нием,/ со Ада́мом, и и́же от Ада́ма, воскреси́л еси́, Христе́ Бо́же:/ помяни́ нас, зову́щих,// егда́ прии́деши во Ца́рствии Твое́м.
На 4: Блаже́ни есте́, егда́ поно́сят вам, и изжену́т, и реку́т всяк зол глаго́л на вы, лжу́ще Мене́ ра́ди.
Тропарь: Мироно́сицы приидо́ша, пла́чуща,/ на гроб Твой Христе́ Бо́же, зело́ ра́но:/ и в бе́лых ри́зах обрето́ша а́нгела седя́ща,/ что и́щете; зову́ща.// Воскре́се Христо́с, не рыда́йте про́чее.
Ра́дуйтеся и весели́теся, я́ко мзда ва́ша мно́га на Небесе́х.
Тропарь: Апо́столи Твои́, Го́споди/ на го́ру, а́може повеле́л еси́ им, прише́дше Спа́се,/ и Тя ви́девше, поклони́шася.// И́хже и посла́л еси́ во язы́ки учи́ти и крести́ти я́.
Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху.
Троичен: Отцу́ поклони́мся,/ и Сы́на славосло́вим,/ и Пресвята́го Ду́ха вку́пе воспои́м, зову́ще и глаго́люще:// Всесвята́я Тро́ице, спаси́ всех нас.
И ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.
Богородичен: Ма́терь Твою́ приво́дят Ти в моли́тву, лю́дие Твои́, Христе́:/ мольба́ми Ея́ щедро́ты Твоя́ даждь нам, Благи́й,// да Тя прославля́ем, из гро́ба нам возсия́вшаго.
Ма́лый вход (с Ева́нгелием):
Диакон: Прему́дрость, про́сти.
Хор: Прииди́те, поклони́мся и припаде́м ко Христу́. Спаси́ ны, Сы́не Бо́жий, Воскресы́й из ме́ртвых, пою́щия Ти: аллилу́иа.
Тропари́ и кондаки́ по вхо́де:
Е́сли храм Госпо́дский:
Тропа́рь воскре́сный, глас 1:
Ка́мени запеча́тану от иуде́й/ и во́ином стрегу́щим Пречи́стое Те́ло Твое́,/ воскре́сл еси́ тридне́вный, Спа́се,/ да́руяй ми́рови жизнь./ Сего́ ра́ди Си́лы Небе́сныя вопия́ху Ти, Жизнода́вче:/ сла́ва Воскресе́нию Твоему́, Христе́,/ сла́ва Ца́рствию Твоему́,// сла́ва смотре́нию Твоему́, еди́не Человеколю́бче.
Тропа́рь прп. Мари́и (из Трио́ди), глас 8:
В тебе́, ма́ти, изве́стно спасе́ся е́же по о́бразу,/ прии́мши бо крест, после́довала еси́ Христу́,/ и де́ющи учи́ла еси́ презира́ти у́бо плоть, прехо́дит бо,/ прилежа́ти же о души́, ве́щи безсме́ртней.// Те́мже и со а́нгелы сра́дуется, преподо́бная Мари́е, дух твой.
Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху.
Конда́к прп. Мари́и (из Трио́ди), глас 3, подо́бен: «Де́ва днесь...»:
Блуда́ми пе́рвее преиспо́лнена вся́ческими,/ Христо́ва неве́ста днесь покая́нием яви́ся,/ а́нгельское жи́тельство подража́ющи,/ де́моны Креста́ ору́жием погубля́ет./ Сего́ ра́ди Ца́рствия неве́ста яви́лася еси́,// Мари́е пресла́вная.
И ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.
Конда́к воскре́сный, глас 1, подо́бен: «Егда́ прии́деши...»:
Воскре́сл еси́, я́ко Бог, из гро́ба во сла́ве,/ и мир совоскреси́л еси́;/ и естество́ челове́ческое я́ко Бо́га воспева́ет Тя, и смерть исчезе́;/ Ада́м же лику́ет, Влады́ко;/ Е́ва ны́не от уз избавля́ема ра́дуется, зову́щи:// Ты еси́, И́же всем подая́, Христе́, воскресе́ние.
Е́сли храм Богоро́дицы:
Тропа́рь воскре́сный, глас 1:
Ка́мени запеча́тану от иуде́й/ и во́ином стрегу́щим Пречи́стое Те́ло Твое́,/ воскре́сл еси́ тридне́вный, Спа́се,/ да́руяй ми́рови жизнь./ Сего́ ра́ди Си́лы Небе́сныя вопия́ху Ти, Жизнода́вче:/ сла́ва Воскресе́нию Твоему́, Христе́,/ сла́ва Ца́рствию Твоему́,// сла́ва смотре́нию Твоему́, еди́не Человеколю́бче.
Тропа́рь хра́ма.
Тропа́рь прп. Мари́и (из Трио́ди), глас 8:
В тебе́, ма́ти, изве́стно спасе́ся е́же по о́бразу,/ прии́мши бо крест, после́довала еси́ Христу́,/ и де́ющи учи́ла еси́ презира́ти у́бо плоть, прехо́дит бо,/ прилежа́ти же о души́, ве́щи безсме́ртней.// Те́мже и со а́нгелы сра́дуется, преподо́бная Мари́е, дух твой.
Конда́к воскре́сный, глас 1, подо́бен: «Егда́ прии́деши...»:
Воскре́сл еси́, я́ко Бог, из гро́ба во сла́ве,/ и мир совоскреси́л еси́;/ и естество́ челове́ческое я́ко Бо́га воспева́ет Тя, и смерть исчезе́;/ Ада́м же лику́ет, Влады́ко;/ Е́ва ны́не от уз избавля́ема ра́дуется, зову́щи:// Ты еси́, И́же всем подая́, Христе́, воскресе́ние.
Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху.
Конда́к прп. Мари́и (из Трио́ди), глас 3, подо́бен: «Де́ва днесь...»:
Блуда́ми пе́рвее преиспо́лнена вся́ческими,/ Христо́ва неве́ста днесь покая́нием яви́ся,/ а́нгельское жи́тельство подража́ющи,/ де́моны Креста́ ору́жием погубля́ет./ Сего́ ра́ди Ца́рствия неве́ста яви́лася еси́,// Мари́е пресла́вная.
И ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.
Конда́к хра́ма.
Е́сли храм свято́го:
Тропа́рь воскре́сный, глас 1:
Ка́мени запеча́тану от иуде́й/ и во́ином стрегу́щим Пречи́стое Те́ло Твое́,/ воскре́сл еси́ тридне́вный, Спа́се,/ да́руяй ми́рови жизнь./ Сего́ ра́ди Си́лы Небе́сныя вопия́ху Ти, Жизнода́вче:/ сла́ва Воскресе́нию Твоему́, Христе́,/ сла́ва Ца́рствию Твоему́,// сла́ва смотре́нию Твоему́, еди́не Человеколю́бче.
Тропа́рь хра́ма.
Тропа́рь прп. Мари́и (из Трио́ди), глас 8:
В тебе́, ма́ти, изве́стно спасе́ся е́же по о́бразу,/ прии́мши бо крест, после́довала еси́ Христу́,/ и де́ющи учи́ла еси́ презира́ти у́бо плоть, прехо́дит бо,/ прилежа́ти же о души́, ве́щи безсме́ртней.// Те́мже и со а́нгелы сра́дуется, преподо́бная Мари́е, дух твой.
Конда́к воскре́сный, глас 1, подо́бен: «Егда́ прии́деши...»:
Воскре́сл еси́, я́ко Бог, из гро́ба во сла́ве,/ и мир совоскреси́л еси́;/ и естество́ челове́ческое я́ко Бо́га воспева́ет Тя, и смерть исчезе́;/ Ада́м же лику́ет, Влады́ко;/ Е́ва ны́не от уз избавля́ема ра́дуется, зову́щи:// Ты еси́, И́же всем подая́, Христе́, воскресе́ние.
Конда́к хра́ма.
Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху.
Конда́к прп. Мари́и (из Трио́ди), глас 3, подо́бен: «Де́ва днесь...»:
Блуда́ми пе́рвее преиспо́лнена вся́ческими,/ Христо́ва неве́ста днесь покая́нием яви́ся,/ а́нгельское жи́тельство подража́ющи,/ де́моны Креста́ ору́жием погубля́ет./ Сего́ ра́ди Ца́рствия неве́ста яви́лася еси́,// Мари́е пресла́вная.
И ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.
Конда́к Богоро́дицы, глас 6:
Предста́тельство христиа́н непосты́дное,/ хода́тайство ко Творцу́ непрело́жное,/ не пре́зри гре́шных моле́ний гла́сы,/ но предвари́, я́ко Блага́я,/ на по́мощь нас, ве́рно зову́щих Ти;/ ускори́ на моли́тву и потщи́ся на умоле́ние,// предста́тельствующи при́сно, Богоро́дице, чту́щих Тя.
Диакон: Го́споду помо́лимся.
Хор: Го́споди, поми́луй.
Иерей: Я́ко Свят еси́, Бо́же наш и Тебе́ сла́ву возсыла́ем, Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху, ны́не и при́сно.
Диакон: Го́споди, спаси́ благочести́выя.
Хор: Го́споди, спаси́ благочести́выя.
Диакон: И услы́ши ны.
Хор: И услы́ши ны.
Диакон: И во ве́ки веко́в.
Хор: Ами́нь.
Трисвято́е:
Хор: Святы́й Бо́же, Святы́й Кре́пкий, Святы́й Безсме́ртный, поми́луй нас. (Трижды)
Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.
Святы́й Безсме́ртный, поми́луй нас.
Святы́й Бо́же, Святы́й Кре́пкий, Святы́й Безсме́ртный, поми́луй нас.
Диакон: Во́нмем.
Иерей: Мир всем.
Чтец: И ду́хови твоему́.
Диакон: Прему́дрость.
Проки́мен воскре́сный, глас 1:
Чтец: Проки́мен, глас пе́рвый: Бу́ди, Го́споди, ми́лость Твоя́ на нас,/ я́коже упова́хом на Тя.
Хор: Бу́ди, Го́споди, ми́лость Твоя́ на нас,/ я́коже упова́хом на Тя.
Чтец: Ра́дуйтеся, пра́веднии, о Го́споде, пра́вым подоба́ет похвала́.
Хор: Бу́ди, Го́споди, ми́лость Твоя́ на нас,/ я́коже упова́хом на Тя.
Проки́мен прп. Мари́и (из Трио́ди), глас 4:
Чтец: Проки́мен, глас четве́ртый: Ди́вен Бог во святы́х Свои́х, Бог Изра́илев.
Хор: Ди́вен Бог во святы́х Свои́х, Бог Изра́илев.
Чте́ние Апо́стола:
Диакон: Прему́дрость.
Чтец: Ко Евре́ем посла́ния свята́го Апо́стола Па́вла чте́ние.
Диакон: Во́нмем.
Чте́ние Неде́ли пя́той Вели́кого поста́ (Евр., зач.321 (от середи́ны): гл.9, стт.11-14):
Чтец: Бра́тие, Христо́с прише́д Архиере́й гряду́щих благ, бо́льшею и соверше́ннейшею ски́ниею, нерукотворе́нною, си́речь, не сея́ тва́ри, ни кро́вию ко́злею, ни те́льчею, но Свое́ю Кро́вию, вни́де еди́ною во свята́я, ве́чное искупле́ние обреты́й. А́ще бо кровь ко́злия и те́льчая, и пе́пел ю́нчий кропя́щий оскверне́ныя, освяща́ет к пло́тней чистоте́, кольми́ па́че Кровь Христо́ва, И́же Ду́хом Святы́м Себе́ принесе́ непоро́чна Бо́гу, очи́стит со́весть на́шу от ме́ртвых дел, во е́же служи́ти нам Бо́гу жи́ву и и́стинну.
Но Христос, Первосвященник будущих благ, придя с большею и совершеннейшею скиниею, нерукотворенною, то есть не такового устроения,
и не с кровью козлов и тельцов, но со Своею Кровию, однажды вошел во святилище и приобрел вечное искупление.
Ибо если кровь тельцов и козлов и пепел телицы, через окропление, освящает оскверненных, дабы чисто было тело,
то кольми паче Кровь Христа, Который Духом Святым принес Себя непорочного Богу, очистит совесть нашу от мертвых дел, для служения Богу живому и истинному!
Чте́ние прп. Мари́и (Гал., зач.208: гл.3, стт.23-29):
Чтец: Бра́тие, пре́жде прише́ствия ве́ры, под зако́ном стрего́ми бе́хом, затворе́ни в хотя́щую ве́ру откры́тися. Те́мже зако́н пе́стун нам бысть во Христа́, да от ве́ры оправди́мся. Прише́дши же ве́ре, уже́ не под пе́стуном есмы́. Вси бо вы сы́нове Бо́жии есте́ ве́рою о Христе́ Иису́се: ели́цы бо во Христа́ крести́стеся, во Христа́ облеко́стеся. Несть Иуде́й, ни е́ллин; несть раб, ни свобо́дь; несть му́жеский пол, ни же́нский; вси бо вы еди́но есте́ о Христе́ Иису́се. А́ще ли вы Христо́вы, у́бо Авраа́мле се́мя есте́, и по обетова́нию насле́дницы.
А до пришествия веры мы заключены были под стражею закона, до того времени, как надлежало открыться вере.
Итак закон был для нас детоводителем ко Христу, дабы нам оправдаться верою;
по пришествии же веры, мы уже не под руководством детоводителя.
Ибо все вы сыны Божии по вере во Христа Иисуса;
все вы, во Христа крестившиеся, во Христа облеклись.
Нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе.
Если же вы Христовы, то вы семя Авраамово и по обетованию наследники.
Иерей: Мир ти.
Чтец: И ду́хови твоему́.
Диакон: Прему́дрость.
Аллилуа́рий воскре́сный, глас 1:
Чтец: Аллилу́иа, глас пе́рвый: Бог дая́й отмще́ние мне, и покори́вый лю́ди под мя.
Хор: Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа.
Чтец: Велича́яй спасе́ния Царе́ва, и творя́й ми́лость Христу́ своему́ Дави́ду, и се́мени Его́ до ве́ка.
Хор: Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа.
Аллилуа́рий прп. Мари́и, глас 1:
Чтец: Глас пе́рвый: Терпя́, потерпе́х Го́спода, и внят ми, и услы́ша моли́тву мою́.
Хор: Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа.
Диакон: Благослови́, влады́ко, благовести́теля свята́го Апо́стола и Евангели́ста Ма́рка.
Иерей: Бог, моли́твами свята́го, сла́внаго, всехва́льнаго Апо́стола и Евангели́ста Ма́рка, да даст тебе́ глаго́л благовеству́ющему си́лою мно́гою, во исполне́ние Ева́нгелия возлю́бленнаго Сы́на Своего́, Го́спода на́шего Иису́са Христа́.
Диакон: Ами́нь.
Диакон: Прему́дрость, про́сти, услы́шим свята́го Ева́нгелия.
Иерей: Мир всем.
Хор: И ду́хови твоему́.
Диакон: От Ма́рка свята́го Ева́нгелия чте́ние.
Хор: Сла́ва Тебе́, Го́споди, сла́ва Тебе́.
Чте́ние Ева́нгелия:
Диакон: Во́нмем.
Чте́ние Неде́ли пя́той Вели́кого поста́ (Мк., зач.47: гл.10, стт.32-45):
Диакон: Во вре́мя о́но, поя́т Иису́с обана́десять, нача́т им глаго́лати, я́же хотя́ху Ему́ бы́ти, я́ко, се, восхо́дим во Иерусали́м, и Сын Челове́ческий пре́дан бу́дет архиере́ом и кни́жником, и осу́дят Его́ на смерть, и предадя́т Его́ язы́ком. И поруга́ются Ему́, и уя́звят Его́, и оплю́ют Его́, и убию́т Его́, и в тре́тий день воскре́снет. И пред Ним приидо́ста Иа́ков и Иоа́нн, сы́на Зеведе́ева, глаго́люща: Учи́телю, хо́щева, да е́же а́ще про́сива, сотвори́ши на́ма. Он же рече́ и́ма: что хо́щета, да сотворю́ ва́ма? О́на же ре́ста Ему́: даждь нам, да еди́н одесну́ю Тебе́, и еди́н ошу́юю Тебе́ ся́дева во сла́ве Твое́й. Иису́с же рече́ и́ма: не ве́стася, чесо́ про́сита. Мо́жета ли пи́ти ча́шу, ю́же Аз пию́, и креще́нием, и́мже Аз креща́юся, крести́тися? О́на же ре́ста Ему́: мо́жева. Иису́с же рече́ и́ма: ча́шу у́бо, ю́же Аз пию́, испие́та, и креще́нием, и́мже Аз креща́юся, крести́тася. А е́же се́сти одесну́ю Мене́ и ошу́юю, несть Мне да́ти, но и́мже угото́вано есть. И слы́шавше де́сять, нача́ша негодова́ти о Иа́кове и Иоа́нне. Иису́с же призва́в их, глаго́ла им: ве́сте, я́ко мня́щиися владе́ти язы́ки, соодолева́ют им, и вели́цыи их облада́ют и́ми. Не та́ко же бу́дет в вас, но и́же а́ще хо́щет в вас вя́щший бы́ти, да бу́дет вам слуга́. И и́же а́ще хо́щет в вас бы́ти ста́рей, да бу́дет всем раб. И́бо Сын Челове́чь не прии́де, да послу́жат Ему́, но да послу́жит, и да́ти ду́шу Свою́ избавле́ние за мно́ги.
Когда были они на пути, восходя в Иерусалим, Иисус шел впереди их, а они ужасались и, следуя за Ним, были в страхе. Подозвав двенадцать, Он опять начал им говорить о том, что́ будет с Ним:
вот, мы восходим в Иерусалим, и Сын Человеческий предан будет первосвященникам и книжникам, и осудят Его на смерть, и предадут Его язычникам,
и поругаются над Ним, и будут бить Его, и оплюют Его, и убьют Его; и в третий день воскреснет.
Тогда подошли к Нему сыновья Зеведеевы Иаков и Иоанн и сказали: Учитель! мы желаем, чтобы Ты сделал нам, о чем попросим.
Он сказал им: что хотите, чтобы Я сделал вам?
Они сказали Ему: дай нам сесть у Тебя, одному по правую сторону, а другому по левую в славе Твоей.
Но Иисус сказал им: не знаете, чего просите. Можете ли пить чашу, которую Я пью, и креститься крещением, которым Я крещусь?
Они отвечали: можем. Иисус же сказал им: чашу, которую Я пью, будете пить, и крещением, которым Я крещусь, будете креститься;
а дать сесть у Меня по правую сторону и по левую — не от Меня зависит, но кому уготовано.
И, услышав, десять начали негодовать на Иакова и Иоанна.
Иисус же, подозвав их, сказал им: вы знаете, что почитающиеся князьями народов господствуют над ними, и вельможи их властвуют ими.
Но между вами да не будет так: а кто хочет быть бо́льшим между вами, да будет вам слугою;
и кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом.
Ибо и Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих.
Чте́ние прп. Мари́и (Лк., зач.33: гл.7, стт.36-50):
Во вре́мя о́но, моля́ше Иису́са не́кий от фарисе́й, да бы ял с ним: и вшед в дом фарисе́ов, возлеже́. И се жена́ во гра́де, я́же бе гре́шница, и уве́девши, я́ко возлежи́т во хра́мине фарисе́ове, прине́сши алава́стр мира. И ста́вши при ногу́ Его́ созади́, пла́чущися, нача́т умыва́ти но́зе Его́ слеза́ми, и власы́ главы́ своея́ отира́ше, и облобыза́ше но́зе Его́, и ма́заше ми́ром. Ви́дев же фарисе́й возва́вый Его́, рече́ в себе́, глаго́ля: Сей а́ще бы был проро́к, ве́дел бы кто и какова́ жена́ прикаса́ется Ему́, я́ко гре́шница есть. И отвеща́в Иису́с рече́ к нему́: Си́моне, и́мам ти не́что рещи́. Он же рече́: Учи́телю, рцы. Иису́с же рече́: два должника́ бе́ста заимода́вцу не́коему, еди́н бе до́лжен пятию́сот дина́рий, други́й же пятию́десят. Не иму́щема же и́ма возда́ти, обе́ма отда́. Кото́рый у́бо ею́, рцы, па́че возлю́бит его́? Отвеща́в же Си́мон рече́: мню, я́ко ему́же вя́щше отда́. Он же рече́ ему́: пра́во суди́л еси́. И обра́щься к жене́, Си́монови рече́: ви́диши ли сию́ жену́? Внидо́х в дом твой, воды́ на но́зе Мои́ не даде́, сия́ же слеза́ми облия́ Ми но́зе, и власы́ главы́ своея́ отре́. Лобза́ния Ми не даде́, сия́ же, отне́лиже внидо́х, не преста́ облобыза́ющи Ми но́зе. Ма́слом главы́ Моея́ не пома́за: сия́ же ми́ром пома́за Ми но́зе. Его́же ра́ди, глаго́лю ти: отпуща́ются греси́ ея́ мно́зи, я́ко возлюби́ мно́го, а ему́же ма́ло оставля́ется, ме́ньше лю́бит. Рече́ же ей: отпуща́ются тебе́ греси́. И нача́ша возлежа́щии с Ним глаго́лати в себе́: кто Сей есть, и́же и грехи́ отпуща́ет? Рече́ же к жене́: ве́ра твоя́ спасе́ тя, иди́ в ми́ре.
Некто из фарисеев просил Его вкусить с ним пищи; и Он, войдя в дом фарисея, возлег.
И вот, женщина того города, которая была грешница, узнав, что Он возлежит в доме фарисея, принесла алавастровый сосуд с миром
и, став позади у ног Его и плача, начала обливать ноги Его слезами и отирать волосами головы своей, и целовала ноги Его, и мазала миром.
Видя это, фарисей, пригласивший Его, сказал сам в себе: если бы Он был пророк, то знал бы, кто и какая женщина прикасается к Нему, ибо она грешница.
Обратившись к нему, Иисус сказал: Симон! Я имею нечто сказать тебе. Он говорит: скажи, Учитель.
Иисус сказал: у одного заимодавца было два должника: один должен был пятьсот динариев, а другой пятьдесят,
но как они не имели чем заплатить, он простил обоим. Скажи же, который из них более возлюбит его?
Симон отвечал: думаю, тот, которому более простил. Он сказал ему: правильно ты рассудил.
И, обратившись к женщине, сказал Симону: видишь ли ты эту женщину? Я пришел в дом твой, и ты воды Мне на ноги не дал, а она слезами облила Мне ноги и волосами головы своей отёрла;
ты целования Мне не дал, а она, с тех пор как Я пришел, не перестает целовать у Меня ноги;
ты головы Мне маслом не помазал, а она миром помазала Мне ноги.
А потому сказываю тебе: прощаются грехи её многие за то, что она возлюбила много, а кому мало прощается, тот мало любит.
Ей же сказал: прощаются тебе грехи.
И возлежавшие с Ним начали говорить про себя: кто это, что и грехи прощает?
Он же сказал женщине: вера твоя спасла тебя, иди с миром.
Хор: Сла́ва Тебе́, Го́споди, сла́ва Тебе́.
Ектения́ сугу́бая:
Диакон: Рцем вси от всея́ души́, и от всего́ помышле́ния на́шего рцем.
Хор: Го́споди, поми́луй.
Диакон: Го́споди Вседержи́телю, Бо́же оте́ц на́ших, мо́лим Ти ся, услы́ши и поми́луй.
Хор: Го́споди, поми́луй.
Диакон: Поми́луй нас, Бо́же, по вели́цей ми́лости Твое́й, мо́лим Ти ся, услы́ши и поми́луй.
Хор: Го́споди, поми́луй. (Трижды, на каждое прошение)
Диакон: Еще́ мо́лимся о Вели́ком Господи́не и Отце́ на́шем Святе́йшем Патриа́рхе Кири́лле, и о Господи́не на́шем Высокопреосвяще́ннейшем митрополи́те (или: архиепи́скопе, или: Преосвяще́ннейшем епи́скопе) имяре́к, и всей во Христе́ бра́тии на́шей.
Еще́ мо́лимся о Богохрани́мей стране́ на́шей, власте́х и во́инстве ея́, да ти́хое и безмо́лвное житие́ поживе́м во вся́ком благоче́стии и чистоте́.
Еще́ мо́лимся о бра́тиях на́ших, свяще́нницех, священномона́сех, и всем во Христе́ бра́тстве на́шем.
Еще́ мо́лимся о блаже́нных и приснопа́мятных созда́телех свята́го хра́ма сего́, и о всех преждепочи́вших отце́х и бра́тиях, зде лежа́щих и повсю́ду, правосла́вных.
Прошения о Святой Руси: [1]
Еще́ мо́лимся Тебе́, Го́споду и Спаси́телю на́шему, о е́же прия́ти моли́твы нас недосто́йных рабо́в Твои́х в сию́ годи́ну испыта́ния, прише́дшую на Русь Святу́ю, обыше́дше бо обыдо́ша ю́ врази́, и о е́же яви́ти спасе́ние Твое́, рцем вси: Го́споди, услы́ши и поми́луй.
Еще́ мо́лимся о е́же благосе́рдием и ми́лостию призре́ти на во́инство и вся защи́тники Оте́чества на́шего, и о е́же утверди́ти нас всех в ве́ре, единомы́слии, здра́вии и си́ле ду́ха, рцем вси: Го́споди, услы́ши и ми́лостивно поми́луй.
Еще́ мо́лимся о ми́лости, жи́зни, ми́ре, здра́вии, спасе́нии, посеще́нии, проще́нии и оставле́нии грехо́в рабо́в Бо́жиих настоя́теля, бра́тии и прихо́жан свята́го хра́ма сего́.
Еще́ мо́лимся о плодонося́щих и доброде́ющих во святе́м и всечестне́м хра́ме сем, тружда́ющихся, пою́щих и предстоя́щих лю́дех, ожида́ющих от Тебе́ вели́кия и бога́тыя ми́лости.
Иерей: Я́ко Ми́лостив и Человеколю́бец Бог еси́, и Тебе́ сла́ву возсыла́ем, Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.
Хор: Ами́нь.
Моли́тва о Свято́й Руси́: 5
Диакон: Го́споду помо́лимся.
Хор: Го́споди, поми́луй.
Иерей: Го́споди Бо́же Сил, Бо́же спасе́ния на́шего, при́зри в ми́лости на смире́нныя рабы́ Твоя́, услы́ши и поми́луй нас: се бо бра́ни хотя́щии ополчи́шася на Святу́ю Русь, ча́юще раздели́ти и погуби́ти еди́ный наро́д ея́. Воста́ни, Бо́же, в по́мощь лю́дем Твои́м и пода́ждь нам си́лою Твое́ю побе́ду.
Ве́рным ча́дом Твои́м, о еди́нстве Ру́сския Це́ркве ревну́ющим, поспе́шествуй, в ду́хе братолю́бия укрепи́ их и от бед изба́ви. Запрети́ раздира́ющим во омраче́нии умо́в и ожесточе́нии серде́ц ри́зу Твою́, я́же есть Це́рковь Жива́го Бо́га, и за́мыслы их ниспрове́ргни.
Благода́тию Твое́ю вла́сти предержа́щия ко вся́кому бла́гу наста́ви и му́дростию обогати́.
Во́ины и вся защи́тники Оте́чества на́шего в за́поведех Твои́х утверди́, кре́пость ду́ха им низпосли́, от сме́рти, ран и плене́ния сохрани́.
Лише́нныя кро́ва и в изгна́нии су́щия в до́мы введи́, а́лчущия напита́й, [жа́ждущия напои́], неду́гующия и стра́ждущия укрепи́ и исцели́, в смяте́нии и печа́ли су́щим наде́жду благу́ю и утеше́ние пода́ждь.
Всем же во дни сия́ убие́нным и от ран и боле́зней сконча́вшимся проще́ние грехо́в да́руй и блаже́нное упокое́ние сотвори́.
Испо́лни нас я́же в Тя ве́ры, наде́жды и любве́, возста́ви па́ки во всех страна́х Святы́я Руси́ мир и единомы́слие, друг ко дру́гу любо́вь обнови́ в лю́дех Твои́х, я́ко да еди́неми усты́ и еди́нем се́рдцем испове́мыся Тебе́, Еди́ному Бо́гу в Тро́ице сла́вимому. Ты бо еси́ заступле́ние и побе́да и спасе́ние упова́ющим на Тя и Тебе́ сла́ву возсыла́ем, Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.
Хор: Ами́нь.
Ектения́ об оглаше́нных:
Диакон: Помоли́теся, оглаше́ннии, Го́сподеви.
Хор: Го́споди, поми́луй. (На каждое прошение)
Диакон: Ве́рнии, о оглаше́нных помо́лимся, да Госпо́дь поми́лует их.
Огласи́т их сло́вом и́стины.
Откры́ет им Ева́нгелие пра́вды.
Соедини́т их святе́й Свое́й собо́рней и апо́стольстей Це́ркви.
Спаси́, поми́луй, заступи́ и сохрани́ их, Бо́же, Твое́ю благода́тию.
Оглаше́ннии, главы́ ва́ша Го́сподеви приклони́те.
Хор: Тебе́, Го́споди.
Иерей: Да и ти́и с на́ми сла́вят пречестно́е и великоле́пое и́мя Твое́, Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.
Хор: Ами́нь.
Литургия верных:
Ектения́ ве́рных, пе́рвая:
Диакон: Ели́цы оглаше́ннии, изыди́те, оглаше́ннии, изыди́те. Ели́цы оглаше́ннии, изыди́те. Да никто́ от оглаше́нных, ели́цы ве́рнии, па́ки и па́ки ми́ром Го́споду помо́лимся.
Хор: Го́споди, поми́луй.
Диакон: Заступи́, спаси́, поми́луй и сохрани́ нас, Бо́же, Твое́ю благода́тию.
Хор: Го́споди, поми́луй.
Диакон: Прему́дрость.
Иерей: Я́ко подоба́ет Тебе́ вся́кая сла́ва, честь и поклоне́ние, Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.
Хор: Ами́нь.
Ектения́ ве́рных, втора́я:
Диакон: Па́ки и па́ки, ми́ром Го́споду помо́лимся.
Хор: Го́споди, поми́луй. (На каждое прошение)
Диакон: О свы́шнем ми́ре и спасе́нии душ на́ших, Го́споду помо́лимся.
О ми́ре всего́ ми́ра, благостоя́нии святы́х Бо́жиих церкве́й и соедине́нии всех, Го́споду помо́лимся.
О святе́м хра́ме сем и с ве́рою, благогове́нием и стра́хом Бо́жиим входя́щих в онь, Го́споду помо́лимся.
О изба́витися нам от вся́кия ско́рби, гне́ва и ну́жды, Го́споду помо́лимся.
Заступи́, спаси́, поми́луй и сохрани́ нас, Бо́же, Твое́ю благода́тию.
Хор: Го́споди, поми́луй.
Диакон: Прему́дрость.
Иерей: Я́ко да под держа́вою Твое́ю всегда́ храни́ми, Тебе́ сла́ву возсыла́ем, Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.
Хор: Ами́нь.
Херуви́мская песнь:
Хор: И́же Херуви́мы та́йно образу́юще и животворя́щей Тро́ице Трисвяту́ю песнь припева́юще, вся́кое ны́не жите́йское отложи́м попече́ние.
Вели́кий вход:
Диакон: Вели́каго господи́на и отца́ на́шего Кири́лла, Святе́йшаго Патриа́рха Моско́вскаго и всея́ Руси́, и господи́на на́шего Преосвяще́ннейшаго (или: Высокопреосвяще́ннейшего) имярек, епи́скопа (или: митрополи́та, или: архиепи́скопа) титул его, да помяне́т Госпо́дь Бог во Ца́рствии Свое́м всегда́, ны́не и при́сно, и во ве́ки веко́в.
Иерей: Преосвяще́нныя митрополи́ты, архиепи́скопы и епи́скопы, и весь свяще́ннический и мона́шеский чин, и при́чет церко́вный, бра́тию свята́го хра́ма сего́, всех вас, правосла́вных христиа́н, да помяне́т Госпо́дь Бог во Ца́рствии Свое́м, всегда́, ны́не и при́сно, и во ве́ки веко́в.
Хор: Ами́нь. Я́ко да Царя́ всех поды́мем, а́нгельскими неви́димо дориноси́ма чи́нми. Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа.
Ектения́ проси́тельная:
Диакон: Испо́лним моли́тву на́шу Го́сподеви.
Хор: Го́споди, поми́луй. (На каждое прошение)
Диакон: О предложе́нных Честны́х Даре́х, Го́споду помо́лимся.
О святе́м хра́ме сем, и с ве́рою, благогове́нием и стра́хом Бо́жиим входя́щих в онь, Го́споду помо́лимся.
О изба́витися нам от вся́кия ско́рби, гне́ва и ну́жды, Го́споду помо́лимся.
Заступи́, спаси́, поми́луй и сохрани́ нас, Бо́же, Твое́ю благода́тию.
Хор: Го́споди, поми́луй.
Диакон: Дне всего́ соверше́нна, свя́та, ми́рна и безгре́шна у Го́спода про́сим.
Хор: Пода́й, Го́споди. (На каждое прошение)
Диакон: А́нгела ми́рна, ве́рна наста́вника, храни́теля душ и теле́с на́ших, у Го́спода про́сим.
Проще́ния и оставле́ния грехо́в и прегреше́ний на́ших у Го́спода про́сим.
До́брых и поле́зных душа́м на́шим и ми́ра ми́рови у Го́спода про́сим.
Про́чее вре́мя живота́ на́шего в ми́ре и покая́нии сконча́ти у Го́спода про́сим.
Христиа́нския кончи́ны живота́ на́шего, безболе́знены, непосты́дны, ми́рны и до́браго отве́та на Стра́шнем Суди́щи Христо́ве про́сим.
Пресвяту́ю, Пречи́стую, Преблагослове́нную, Сла́вную Влады́чицу на́шу Богоро́дицу и Присноде́ву Мари́ю, со все́ми святы́ми помяну́вше, са́ми себе́, и друг дру́га, и весь живо́т наш Христу́ Бо́гу предади́м.
Хор: Тебе́, Го́споди.
Иерей: Щедро́тами Единоро́днаго Сы́на Твоего́, с Ни́мже благослове́н еси́, со Пресвяты́м и Благи́м и Животворя́щим Твои́м Ду́хом, ны́не и при́сно, и во ве́ки веко́в.
Хор: Ами́нь.
Иерей: Мир всем.
Хор: И ду́хови твоему́.
Диакон: Возлю́бим друг дру́га, да единомы́слием испове́мы.
Хор: Отца́, и Сы́на, и Свята́го Ду́ха,/ Тро́ицу Единосу́щную/ и Неразде́льную.
Диакон: Две́ри, две́ри, прему́дростию во́нмем.
Си́мвол ве́ры:
Люди: Ве́рую во еди́наго Бо́га Отца́ Вседержи́теля, Творца́ не́бу и земли́, ви́димым же всем и неви́димым. И во еди́наго Го́спода Иису́са Христа́, Сы́на Бо́жия, Единоро́днаго, И́же от Отца́ рожде́ннаго пре́жде всех век. Све́та от Све́та, Бо́га и́стинна от Бо́га и́стинна, рожде́нна, несотворе́нна, единосу́щна Отцу́, И́мже вся бы́ша. Нас ра́ди челове́к и на́шего ра́ди спасе́ния сше́дшаго с небе́с и воплоти́вшагося от Ду́ха Свя́та и Мари́и Де́вы и вочелове́чшася. Распя́таго же за ны при Понти́йстем Пила́те, и страда́вша, и погребе́нна. И воскре́сшаго в тре́тий день по Писа́нием. И возше́дшаго на небеса́, и седя́ща одесну́ю Отца́. И па́ки гряду́щаго со сла́вою суди́ти живы́м и ме́ртвым, Его́же Ца́рствию не бу́дет конца́. И в Ду́ха Свята́го, Го́спода, Животворя́щаго, И́же от Отца́ исходя́щаго, И́же со Отце́м и Сы́ном спокланя́ема и ссла́вима, глаго́лавшаго проро́ки. Во еди́ну Святу́ю, Собо́рную и Апо́стольскую Це́рковь. Испове́дую еди́но креще́ние во оставле́ние грехо́в. Ча́ю воскресе́ния ме́ртвых, и жи́зни бу́дущаго ве́ка. Ами́нь.
Евхаристи́ческий кано́н:
Диакон: Ста́нем до́бре, ста́нем со стра́хом, во́нмем, свято́е возноше́ние в ми́ре приноси́ти.
Хор: Ми́лость ми́ра,/ же́ртву хвале́ния.
Иерей: Благода́ть Го́спода на́шего Иису́са Христа́ и любы́ Бо́га и Отца́ и прича́стие Свята́го Ду́ха, бу́ди со все́ми ва́ми.
Хор: И со ду́хом твои́м.
Иерей: Горе́ име́им сердца́.
Хор: И́мамы ко Го́споду.
Иерей: Благодари́м Го́спода.
Хор: Досто́йно и пра́ведно есть/ покланя́тися Отцу́ и Сы́ну, и Свято́му Ду́ху,// Тро́ице Единосу́щней и Неразде́льней.
Иерей: Побе́дную песнь пою́ще, вопию́ще, взыва́юще и глаго́люще.
Хор: Свят, свят, свят Госпо́дь Савао́ф,/ испо́лнь не́бо и земля́ сла́вы Твоея́;/ оса́нна в вы́шних,/ благослове́н Гряды́й во и́мя Госпо́дне,// оса́нна в вы́шних.
Иере́й: Даде́ святы́м Свои́м ученико́м и апо́столом, рек: Приими́те, яди́те, сие́ есть Те́ло Мое́, е́же за вы ломи́мое во оставле́ние грехо́в.
Хор: Ами́нь.
Иере́й: Даде́ святы́м Свои́м ученико́м и апо́столом, рек: Пи́йте от нея́ вси, сия́ есть Кровь Моя́ Но́ваго Заве́та, я́же за вы и за мно́гия излива́емая, во оставле́ние грехо́в.
Хор: Ами́нь.
Иерей: Твоя́ от Твои́х Тебе́ принося́ще, о всех и за вся.
Хор: Тебе́ пое́м,/ Тебе́ благослови́м,/ Тебе́ благодари́м, Го́споди,// и мо́лим Ти ся, Бо́же наш.
Иерей: Изря́дно о Пресвяте́й, Пречи́стей, Преблагослове́нней, Сла́вней Влады́чице на́шей Богоро́дице и Присноде́ве Мари́и.
Вме́сто «Досто́йно есть...»:
О Тебе́ ра́дуется, Благода́тная вся́кая тварь,/ а́нгельский собо́р и челове́ческий род,/ освяще́нный хра́ме и раю́ слове́сный,/ де́вственная похвало́,/ из Нея́же Бог воплоти́ся,/ и Младе́нец бысть, пре́жде век Сый Бог наш:/ ложесна́ бо Твоя́ престо́л сотвори́/ и чре́во Твое́ простра́ннее Небе́с соде́ла.// О Тебе́ ра́дуется, Благода́тная, вся́кая тварь, сла́ва Тебе́.
Иерей: В пе́рвых помяни́, Го́споди, Вели́каго Господи́на и отца́ на́шего Кири́лла, Святе́йшаго Патриа́рха Моско́вскаго и всея́ Руси́, и Господи́на на́шего Преосвяще́ннейшаго (или: Высокопреосвяще́ннейшего) имяре́к, епи́скопа (или: митрополи́та, или: архиепи́скопа) титул его, и́хже да́руй святы́м Твои́м це́рквам, в ми́ре, це́лых, честны́х, здра́вых, долгоде́нствующих, пра́во пра́вящих сло́во Твоея́ и́стины.
Хор: И всех, и вся.
Иерей: И даждь нам еди́неми усты́ и еди́нем се́рдцем сла́вити и воспева́ти пречестно́е и великоле́пое и́мя Твое́, Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.
Хор: Ами́нь.
Иерей: И да бу́дут ми́лости вели́каго Бо́га и Спа́са на́шего Иису́са Христа́ со все́ми ва́ми.
Хор: И со ду́хом твои́м.
Ектения́ проси́тельная:
Диакон: Вся святы́я помяну́вше, па́ки и па́ки ми́ром Го́споду помо́лимся.
Хор: Го́споди, поми́луй. (На каждое прошение)
Диакон: О принесе́нных и освяще́нных Честны́х Даре́х, Го́споду помо́лимся.
Я́ко да человеколю́бец Бог наш, прие́м я́ во святы́й и пренебе́сный и мы́сленный Свой же́ртвенник, в воню́ благоуха́ния духо́внаго, возниспо́слет нам Боже́ственную благода́ть и дар Свята́го Ду́ха, помо́лимся.
О изба́витися нам от вся́кия ско́рби, гне́ва и ну́жды, Го́споду помо́лимся.
Заступи́, спаси́, поми́луй и сохрани́ нас, Бо́же, Твое́ю благода́тию.
Хор: Го́споди, поми́луй.
Диакон: Дне всего́ соверше́нна, свя́та, ми́рна и безгре́шна у Го́спода про́сим.
Хор: Пода́й, Го́споди. (На каждое прошение)
Диакон: А́нгела ми́рна, ве́рна наста́вника, храни́теля душ и теле́с на́ших, у Го́спода про́сим.
Проще́ния и оставле́ния грехо́в и прегреше́ний на́ших у Го́спода про́сим.
До́брых и поле́зных душа́м на́шим и ми́ра ми́рови у Го́спода про́сим.
Про́чее вре́мя живота́ на́шего в ми́ре и покая́нии сконча́ти у Го́спода про́сим.
Христиа́нския кончи́ны живота́ на́шего, безболе́знены, непосты́дны, ми́рны и до́браго отве́та на Стра́шнем Суди́щи Христо́ве про́сим.
Соедине́ние ве́ры и прича́стие Свята́го Ду́ха испроси́вше, са́ми себе́, и друг дру́га, и весь живо́т наш Христу́ Бо́гу предади́м.
Хор: Тебе́, Го́споди.
Иерей: И сподо́би нас, Влады́ко, со дерзнове́нием, неосужде́нно сме́ти призыва́ти Тебе́, Небе́снаго Бо́га Отца́ и глаго́лати:
Моли́тва Госпо́дня:
Люди: О́тче наш, И́же еси́ на небесе́х, да святи́тся и́мя Твое́, да прии́дет Ца́рствие Твое́, да бу́дет во́ля Твоя́, я́ко на небеси́ и на земли́. Хлеб наш насу́щный даждь нам днесь; и оста́ви нам до́лги на́ша, я́коже и мы оставля́ем должнико́м на́шим; и не введи́ нас во искуше́ние, но изба́ви нас от лука́ваго.
Иерей: Я́ко Твое́ есть Ца́рство и си́ла и сла́ва, Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.
Хор: Ами́нь.
Иерей: Мир всем.
Хор: И ду́хови твоему́.
Диакон: Главы́ ва́ша Го́сподеви приклони́те.
Хор: Тебе́, Го́споди.
Иерей: Благода́тию и щедро́тами и человеколю́бием Единоро́днаго Сы́на Твоего́, с Ни́мже благослове́н еси́, со Пресвяты́м и Благи́м и Животворя́щим Твои́м Ду́хом, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.
Хор: Ами́нь.
Диакон: Во́нмем.
Иерей: Свята́я святы́м.
Хор: Еди́н свят, еди́н Госпо́дь, Иису́с Христо́с, во сла́ву Бо́га Отца́. Ами́нь.
Прича́стны воскре́сный и прп. Мари́и (из Трио́ди):
Хор: Хвали́те Го́спода с Небе́с,/ хвали́те Его́ в Вы́шних.
В па́мять ве́чную бу́дет пра́ведник,/ от слу́ха зла́ не убои́тся.
Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа.
Прича́стие:
Диакон: Со стра́хом Бо́жиим и ве́рою приступи́те.
Хор: Благослове́н Гряды́й во и́мя Госпо́дне, Бог Госпо́дь и яви́ся нам.
Иерей: Ве́рую, Го́споди, и испове́дую, я́ко Ты еси́ вои́стинну Христо́с, Сын Бо́га жива́го, прише́дый в мир гре́шныя спасти́, от ни́хже пе́рвый есмь аз. Еще́ ве́рую, я́ко сие́ есть са́мое пречи́стое Те́ло Твое́, и сия́ есть са́мая честна́я Кровь Твоя́. Молю́ся у́бо Тебе́: поми́луй мя и прости́ ми прегреше́ния моя́, во́льная и нево́льная, я́же сло́вом, я́же де́лом, я́же ве́дением и неве́дением, и сподо́би мя неосужде́нно причасти́тися пречи́стых Твои́х Та́инств, во оставле́ние грехо́в и в жизнь ве́чную. Ами́нь.
Ве́чери Твоея́ та́йныя днесь, Сы́не Бо́жий, прича́стника мя приими́; не бо враго́м Твои́м та́йну пове́м, ни лобза́ния Ти дам, я́ко Иу́да, но я́ко разбо́йник испове́даю Тя: помяни́ мя, Го́споди, во Ца́рствии Твое́м.
Да не в суд или́ во осужде́ние бу́дет мне причаще́ние Святы́х Твои́х Та́ин, Го́споди, но во исцеле́ние души́ и те́ла.
Во время Причащения людей:
Хор: Те́ло Христо́во приими́те, Исто́чника безсме́ртнаго вкуси́те.
После Причащения людей:
Хор: Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа.
По́сле Прича́стия:
Иерей: Спаси́, Бо́же, лю́ди Твоя́, и благослови́ достоя́ние Твое́.
Хор: Ви́дехом свет и́стинный,/ прия́хом Ду́ха Небе́снаго,/ обрето́хом ве́ру и́стинную,/ неразде́льней Тро́ице покланя́емся,// Та бо нас спасла́ есть.
Иерей: Всегда́, ны́не и при́сно, и во ве́ки веко́в.
Хор: Ами́нь. Да испо́лнятся уста́ на́ша/ хвале́ния Твоего́ Го́споди,/ я́ко да пое́м сла́ву Твою́,/ я́ко сподо́бил еси́ нас причасти́тися/ Святы́м Твои́м, Боже́ственным, безсме́ртным и животворя́щим Та́йнам,/ соблюди́ нас во Твое́й святы́ни/ весь день поуча́тися пра́вде Твое́й.// Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа.
Ектения́ заключи́тельная:
Диакон: Про́сти прии́мше Боже́ственных, святы́х, пречи́стых, безсме́ртных, небе́сных и животворя́щих, стра́шных Христо́вых Та́ин, досто́йно благодари́м Го́спода.
Хор: Го́споди, поми́луй.
Диакон: Заступи́, спаси́, поми́луй и сохрани́ нас, Бо́же, Твое́ю благода́тию.
Хор: Го́споди, поми́луй.
Диакон: День весь соверше́н, свят, ми́рен и безгре́шен испроси́вше, са́ми себе́ и друг дру́га, и весь живо́т наш Христу́ Бо́гу предади́м.
Хор: Тебе́, Го́споди.
Иерей: Я́ко Ты еси́ освяще́ние на́ше и Тебе́ сла́ву возсыла́ем, Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.
Хор: Ами́нь.
Иерей: С ми́ром изы́дем.
Хор: О и́мени Госпо́дни.
Диакон: Го́споду помо́лимся.
Хор: Го́споди, поми́луй.
Заамво́нная моли́тва:
Иерей: Благословля́яй благословя́щия Тя, Го́споди, и освяща́яй на Тя упова́ющия, спаси́ лю́ди Твоя́ и благослови́ достоя́ние Твое́, исполне́ние Це́ркве Твоея́ сохрани́, освяти́ лю́бящия благоле́пие до́му Твоего́: Ты тех возпросла́ви Боже́ственною Твое́ю си́лою, и не оста́ви нас, упова́ющих на Тя. Мир ми́рови Твоему́ да́руй, це́рквам Твои́м, свяще́нником, во́инству и всем лю́дем Твои́м. Я́ко вся́кое дая́ние бла́го, и всяк дар соверше́н свы́ше есть, сходя́й от Тебе́ Отца́ све́тов и Тебе́ сла́ву и благодаре́ние и поклоне́ние возсыла́ем, Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.
Хор: Ами́нь. Бу́ди И́мя Госпо́дне благослове́но от ны́не и до ве́ка. (Трижды)
Псало́м 33:
Хор: Благословлю́ Го́спода на вся́кое вре́мя,/ вы́ну хвала́ Его́ во усте́х мои́х./ О Го́споде похва́лится душа́ моя́,/ да услы́шат кро́тции, и возвеселя́тся./ Возвели́чите Го́спода со мно́ю,/ и вознесе́м И́мя Его́ вку́пе./ Взыска́х Го́спода, и услы́ша мя,/ и от всех скорбе́й мои́х изба́ви мя./ Приступи́те к Нему́, и просвети́теся,/ и ли́ца ва́ша не постыдя́тся./ Сей ни́щий воззва́, и Госпо́дь услы́ша и,/ и от всех скорбе́й его́ спасе́ и́./ Ополчи́тся А́нгел Госпо́день о́крест боя́щихся Его́,/ и изба́вит их./ Вкуси́те и ви́дите, я́ко благ Госпо́дь:/ блаже́н муж, и́же упова́ет Нань./ Бо́йтеся Го́спода, вси святи́и Его́,/ я́ко несть лише́ния боя́щимся Его́./ Бога́тии обнища́ша и взалка́ша:/ взыска́ющии же Го́спода не лиша́тся вся́каго бла́га./ Прииди́те, ча́да, послу́шайте мене́,/ стра́ху Госпо́дню научу́ вас./ Кто есть челове́к хотя́й живо́т,/ любя́й дни ви́дети бла́ги?/ Удержи́ язы́к твой от зла,/ и устне́ твои́, е́же не глаго́лати льсти./ Уклони́ся от зла и сотвори́ бла́го./ Взыщи́ ми́ра, и пожени́ и́./ О́чи Госпо́дни на пра́ведныя,/ и у́ши Его́ в моли́тву их./ Лице́ же Госпо́дне на творя́щия зла́я,/ е́же потреби́ти от земли́ па́мять их./ Воззва́ша пра́веднии, и Госпо́дь услы́ша их,/ и от всех скорбе́й их изба́ви их./ Близ Госпо́дь сокруше́нных се́рдцем,/ и смире́нныя ду́хом спасе́т./ Мно́ги ско́рби пра́ведным,/ и от всех их изба́вит я́ Госпо́дь./ Храни́т Госпо́дь вся ко́сти их,/ ни еди́на от них сокруши́тся./ Смерть гре́шников люта́,/ и ненави́дящии пра́веднаго прегреша́т./ Изба́вит Госпо́дь ду́ши раб Свои́х,/ и не прегреша́т// вси, упова́ющии на Него́.
Иерей: Благослове́ние Госпо́дне на вас, Того́ благода́тию и человеколю́бием, всегда́, ны́не и при́сно, и во ве́ки веко́в.
Хор: Ами́нь.
Иерей: Сла́ва Тебе́, Христе́ Бо́же, упова́ние на́ше, сла́ва Тебе́.
Хор: Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху, и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь. Го́споди, поми́луй. (Трижды) Благослови́.
Отпу́ст:
Иерей: Воскресы́й из ме́ртвых Христо́с, И́стинный Бог наш, моли́твами Пречи́стыя Своея́ Ма́тере, и́же во святы́х...
Многоле́тие:
Хор: Вели́каго Господи́на и Отца́ на́шего Кири́лла,/ Святе́йшаго Патриа́рха Моско́вскаго и всея́ Руси́,/ и Господи́на на́шего Преосвяще́ннейшаго (или: Высокопреосвяще́ннейшего) имяре́к,/ епи́скопа (или: митрополи́та, или: архиепи́скопа) титул его,/ богохрани́мую страну́ на́шу Росси́йскую,/ настоя́теля, бра́тию и прихо́жан свята́го хра́ма сего́/ и вся правосла́вныя христиа́ны,// Го́споди, сохрани́ их на мно́гая ле́та.
[1] Прошения и молитва о Святой Руси размещены на сайте «Новые богослужебные тексты», предназначеном для оперативной электронной публикации новых богослужебных текстов, утверждаемых для общецерковного употребления Святейшим Патриархом и Священным Синодом.
