«Подросткам о вере»

В этом выпуске программы «Клуб частных мнений» клирик храма Ризоположения в Леонове священник Стахий Колотвин, востоковед Анна Тумаркина и сестра милосердия, руководитель благотворительных проектов в Иркутской епархии Анастасия Старцева размышляли о том, как говорить с детьми о вере и отвечать на их далеко не всегда простые вопросы, что делать родителям в случае охлаждения веры у ребенка или подростка, какой может быть христианская проповедь в школах и ВУЗах, а также кто может стать духовным авторитетом для современного молодого человека.

Ведущая: Наталия Лангаммер

---

Н. Лангаммер

— Добрый вечер, дорогие радиослушатели, в эфире программа «Клуб частных мнений». Меня зовут Наталья Лангаммер. И мы сегодня собрались здесь, по традиции, вечером в воскресенье, чтобы обсудить одну из тем, которую в утреннем эфире подняли авторы программы «Частное мнение». И сегодня тема такая больная-больная, мне кажется: «Как говорить с подростками о вере, о Христе?» В гостях у нас отец Стахий Колотвин, клирик храма Ризоположения в Леонове. Добрый вечер, отец Стахий.

Иерей Стахий

— Добрый вечер, дорогие друзья.

Н. Лангаммер

— Анастасия Старцева, руководитель благотворительных проектов в городе Иркутске, сестра милосердия. Добрый вечер, Анастасия.

А. Старцева

— Всем добрый вечер.

Н. Лангаммер

— Смотрю, награда у вас такая интересная. Что это?

А. Старцева

— Недавно была вручена мне награда на съезде социального служения, Филарета Милостивого, III степени. Очень почетно.

А. Тумаркина

— Поздравляю.

А. Старцева

— Спасибо.

Н. Лангаммер

— Поздравляю. А, собственно, тему инициировала у нас Анна Тумаркина, востоковед, преподаватель английского языка и иврита. Аня, привет.

А. Тумаркина

— Добрый вечер.

Н. Лангаммер

— Я предлагаю сначала послушать программу Ани, как такой заход, и потом мы начнем обсуждать эту непростую тему.

«Когда родился мой сын, я сразу решила, что он будет ходить в церковь вместе со мной, с самого раннего возраста. На сороковой день после рождения он был крещен, затем было первое причастие. Пока он был маленький, причащался практически за каждой воскресной литургией. Во время исповеди сидел у меня на руках. Я довольно быстро приспособилась ходить с ребенком в храм, научилась занимать его, маленького, во время богослужения. Став постарше, ребенок начал проявлять недюжинную активность, бегая по храму и прячась под аналоем, сидя среди роз и лилий под иконами, тем самым наглядно иллюстрируя поговорку: «Дети — цветы жизни». Однажды даже в алтарь забежал. Как же мне было неудобно перед батюшками. Помню, меня тогда утешили: мол, радуйся, что твой ребенок побывал в Царстве Божьем. По мере взросления сын учился смирно стоять в храме, молиться, сам подходил к причастию. Затем была его первая исповедь — серьезное испытание для человека восьми лет, которое он с честью прошел. И вот мой ребенок уже не младенец, но отрок, подросток, и я пытаюсь разбудить его в воскресенье утром, дабы мы вместе пошли на литургию. Но сын лишь недовольно смотрит на меня сонными полузакрытыми глазами и говорит: «Мам, ты знаешь, а можно, я сегодня в церковь не пойду? Я не выспался». Первая моя реакция: как так? Мы ведь собирались пойти вместе. Мы ведь верующая семья. Еще вчера перед сном читали молитвы. Что случилось? А вдруг это и есть то самое первое охлаждение к вере, которым так часто пугают родителей подростков? И, конечно же, главное — что мне сейчас делать? Вести ребенка в храм насильно? Пообещать ему за это награду? Или уйти, пылая праведным гневом — мол, безбожное вы поколение, ничего из вас не выйдет? Я сделала глубокий вдох, прочитала про себя Иисусову молитву: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную». Это помогло мне немного успокоиться. И вспомнила, как сама начала ходить в храм. Даже не ходить, нет, сначала я лишь изредка заходила в ближайшие к дому церкви и осматривалась. Впервые это произошло, когда мне было 18 лет. На тот момент я исповедовала другую религию и в храм зашла исключительно из любопытства. Примерно с этого события и начался мой долгий путь в православие, продлившийся около восьми лет. Еще какое-то время я посещала тот же храм из любопытства, затем мой интерес стал более осознанным. Прошло несколько лет, и я начала ходить в храм и молиться, еще не будучи крещеной. Сначала я скрывала это от родителей, позже скрываться не было смысла. Я приходила в храм с радостью, приходила и в слезах, приходила с вопросами, уходила с ответами на них. Однако ни разу в жизнь я не шла в храм по принуждению, только добровольно, только по любви. А Бог, собственно, и есть любовь. Я глубоко убеждена, что принуждать кого-либо, будь то ребенок или взрослый, молиться, ходить в храм или даже просто веровать в Бога бесполезно. Как невозможно осчастливить против воли, как невозможно заставить любить. Да, мы, родители, хотели бы видеть детей в храме вместе с нами, но у каждого из нас своя мера воцерковления. У нас одна, у ребенка — другая. Я сказала сыну, что так и быть, пойду в храм одна и буду за него, маленького соню, молиться. А его ответ заставил меня окончательно успокоиться: «Мам, я тоже. Тоже буду молиться».

Н. Лангаммер

— Ну вот тут как бы все уже разложено, и все ответы как будто бы найдены. Но снова встает эта тема, потому что ребенок взрослеет, становится еще старше, уже подросток или молодой человек. Как все-таки с ним говорить о вере, вопросы-то есть, да, Ань?

А. Тумаркина

— А у моего сына всегда были вопросы, пока он рос, еще даже не будучи подростком. Его, собственно, путь в Церковь состоял из очень интересных и достаточно неудобных вопросов. Я даже сама не задумывалась над теми вопросами, которые задавал мой Данечка. Например, он меня несколько раз просто ставил в тупик, когда спрашивал: «Мама, скажи, пожалуйста, если Господь всемогущий, то почему существует сатана?» Или: «Если Господь добр и бесконечная любовь, то почему Иуда в аду?» То есть он задавал по-настоящему сложные, тяжелые вопросы, на которые ответы просто так не найдешь в интернете.

Н. Лангаммер

— Сколько ему лет было?

А. Тумаркина

— Семь. Ему было семь лет, когда вот я от него это услышала. И больше того, мне приходилось искать ответы на эти вопросы вместе с ним, мне приходилась думать, размышлять. Потому что, вы знаете, поскольку я преподаватель, и я 20 лет уже преподаю, просто молодого человека отправить с неудобным вопросом...

Н. Лангаммер

— К источнику.

А. Тумаркина

— К духовнику или к источнику — это не выход. Нужно поразмышлять вместе с ним, нужно поискать ответ, нужно подумать. Нужно, может быть, себя в каком-то смысле проверить, испытать собственную веру, потому что это действительно сложно. И да, конечно, потом я задавала этот вопрос нашему духовнику и некоторые другие вопросы, не менее сложные, и он давал нам ответ. Но даже духовник говорил, что в христианстве в нашем, в православном, очень много открытых вопросов. И, вы знаете, это хорошо. Потому что если бы в нашей вере все вопросы были закрыты и был бы ответ на все вопросы, это значило бы только одно — что наша вера придумана, собственно, а не дана свыше.

Н. Лангаммер

— Отец Стахий, вот когда такие неудобные вопросы возникают — а, по-моему, очень интересные вопросы, как искать ответы? Бежать к духовнику или можно так найти, что немножко ошибешься? Как правильно поступить?

Иерей Стахий

— Для начала надо понять, сможет ли твой духовник быть духовником твоему ребенку. Потому что это очень распространенное заблуждение. Люди разные, священники разные, и люди разные, в том числе дети и родители между собой бывают непохожи. Даже ты просто на своих детей собственных посмотрел и видишь, насколько они между собой разные. И поэтому то, что вот как раз у нас нет такой линейности и правильности — не то, что один батюшка прав, другой не прав, а то, что и священники разные — это тоже промысл Божий, чтобы разным людям разные ответы давать.

Н. Лангаммер

— Ну, как Евангелия разные, да?

Иерей Стахий

— Да. Мы читаем евангелистов, сравниваем текст одной и той же притчи у двух разных евангелистов и видим разный акцент. Поэтому прежде, чем вообще рассматривать вариант, направлять ли ребенка к священнику, которого ты любишь, ценишь, который тебе помогает приближаться к Богу или по крайней мере не очень сильно мешает приближаться к Нему, потому что мы помним со времен апостолов, люди даже в священном сане тоже люди немощные и грешные, все-таки надо объективно чуть-чуть взглянуть на ситуацию со стороны и понять, способен ли батюшка моему ребенку именно в этом возрасте помочь. Возможно, батюшка очень даже помогал ребенку в 7 лет, 9 лет, и правда, он с такими детками, прямо они все на нем гроздьями висят, и замечательно, ему это дано. Но просто ребенок дорос до такого возраста, что надо, вот как спелый виноградик, его с батюшки отцепить, чтобы уже следующие детки там 5−7–9 лет батюшку облепляли.

Н. Лангаммер

— Такая специализация, как у врачей.

Иерей Стахий

— Да, действительно, бывают универсальные профессионалы во всех направлениях. Но все равно, например, даже батюшка универсальный профессионал, но он настолько загружен, и он и с малышами, и с подростками, и со взрослыми, и со стариками, со всеми готов пообщаться. Но просто он твоему ребенку тоже на ходу не сможет уделить времени и внимания. Опять же, потому что детский вопрос для священника нередко такое это отдохновение. Вот люди приходят с такой страшной какой-то ситуацией очередной, а тут тебе детский теоретический вопрос ребенка и его такое искреннее переживание, и батюшка может несерьезно отнестись.

Н. Лангаммер

— Ничего себе детский вопрос: почему Иуда в аду, если Господь такой добрый и любящий?

Иерей Стахий

— О, ну поскольку это вопрос такой одинаковый, то и батюшка наверняка там на беседах за чаепитием для взрослых его сто раз отвечал. Если он просто ответит точно так же, как он отвечал взрослым перед этим сто раз там за свою жизнь и священническое служение, то это тоже может не сработать.

Н. Лангаммер

— Так почему? Потому что у нас сейчас возник этот вопрос у слушателей.

Иерей Стахий

— Потому что нужно идти к тому священнику, который для твоего именно ребенка. А никто не знает лучше твоего ребенка, чем ты.

Н. Лангаммер

— Я имею в виду библейский вопрос, уж коли мы его подняли, какой ответ?

Иерей Стахий

— Библейский вопрос-то такой, что Господь всегда сделает лучше. Для Иуды тяжело было быть со Христом, он этого не хотел. Ему было больно, обидно, это были неоправданные ожидания. Он хотел, чтобы взял Христос, сейчас проявил Свои силы, всех сверг. А что раз Он как-то этого не делает, как вот такие искаженные представления о ветхозаветном Мессии, значит, что-то не то. И зачем Господу насильно мучить даже такого предателя и заставлять его вот в лучах Его Божественного света глаза греховные слепить? Поэтому, конечно, это я тоже тот ответ сказал, может, семилетнему ребенку не подойдет, а уже для подростка более-менее подойдет. А на самом деле вот этот вопрос очень важный. Потому что, да, конечно, должны начинать беседовать родители с ребенком. Но когда ты все-таки в какой-то момент передоверяешь священнику, то тоже оглянись, возможно, на твоем приходе есть священник, которого ты его не очень воспринимаешь, потому что, когда ты начинал ходить, он был еще там алтарником и там воск с пола соскребал. И там уже вроде и батюшка, но ты его по-прежнему там: «ой, парень со свечкой бегал, ну вот сейчас там бороду отрастил небольшую — что его серьезно воспринимать». Но, может, для твоего ребенка, ему будет легче найти общий язык. Не такая большая разница там в возрасте будет.

Н. Лангаммер

— То есть ты все-таки приглядываешься, какой подойдет священник?

Иерей Стахий

— Ты можешь посоветовать. Ты можешь, как вот любой родитель, он не ограничивает свободу ребенка, но тем не менее направляет. А дальше ребенок уже делает какой-то свой выбор. Кроме того, подростки, они хотя, наоборот, вроде проявляется наглость характера, на самом деле это самый стеснительный возраст. Когда дети маленькие, они более естественны, они не так стесняются. Когда люди взрослые, выросли — тоже, понимаете, ничего страшного, никто не съест, можно подойти и спросить. Несмотря на весь подростковый апломб, это самый стеснительный возраст. Поэтому тут, когда опять же тоже еще может быть тактическая ошибка, две крайности — что, либо мама приводит сына или дочка к священнику и сидит рядышком...

Н. Лангаммер

— Слушает.

Иерей Стахий

— Либо говорит: «ой, у тебя есть вопрос — иди к священнику, подойди, он тебя с детства знает, он тебя тоже выслушает». А золотая середина — нет, что ты берешь, договариваешься, может, даже не доводишь до священника самого, чтобы не было неудобно, что мама к кому-то подводила. Вот до крыльца храма довела и оставила. А там уже ребенок подходит и уже со священником говорит. И таким образом появляется золотая середина, что ты все условия создала, а дальше уж как диалог сложится.

Н. Лангаммер

— Напомню, что в эфире программа «Клуб частных мнений». Меня зовут Наталья Лангаммер. И мы сегодня обсуждаем болевую тему — как с подростками говорить о вере и о Христе. В гостях у нас отец Стахий Колотвин, клирик храма Ризоположения в Леонове, Анастасия Старцева, руководитель благотворительных проектов в городе Иркутске, сестра милосердия, и Анна Тумаркина, востоковед, преподаватель английского языка и иврита. Анастасия, я знаю, что вы проводите вот такие катехизаторские беседы в школе с детьми. Какого возраста?

А. Старцева

— Вот здесь ограничений вообще нет. Куда позовут, кто позовет, в такой класс, в такое образовательное учреждение я и прихожу — то есть это могут быть и старшеклассники, и начальная школа, и студенты вузов, и колледжи. Поэтому здесь я всему рада, на все отзываюсь. Потому что, если есть запрос, то нужно идти, нужно говорить честно, открыто на ту тему, которая актуальна, интересна данной аудитории.

Н. Лангаммер

— Как вам это удается? Это же ответственность, да? Мы женщины, во-первых. Во-вторых, без священнического сана. Но у вас благословение на это, и вы ведете вот такие катехизаторские беседы. Как у вас это складывается?

А. Старцева

— На самом деле все очень просто. Потому что действительно есть благословение, и вот как-то все двери открываются. Я вот мама многодетная, у меня семь ребятишек, и из них шестеро сыновей. Понятное дело, что по первости у нас был дома режим как в армии. И когда дети взрослели, естественно, у них и вопросы были уже другого характера и уровня, и вот мне с ними было очень просто находить общий язык.

Н. Лангаммер

— С мальчиками?

А. Старцева

— Да, с подростками именно, с подрастающим поколением. И я в себе вот этот талант, можно сказать, заметила, открыла, и мне в радость прийти в любую аудиторию. То есть у меня нет каких-то переживаний, каких-то там стеснений. Мне с ними здорово.

Н. Лангаммер

— А как вы подбираете слова? Вот Аня очень важную вещь сказала, что надо не просто ответить, а размышлять с ними, то есть подводить к каким-то ответам.

А. Старцева

— С ними нужно дружить. Вот с ними нужно дружить и проживать их опыт рядом. Не быть таким наставником, который чему-то пришел научить. Я, знаете, вот всегда держу при себе такие фразы, как, например, «я понимаю, о чем ты говоришь», или «я бы на твоем месте поступила точно так же» — то есть их нужно поддерживать, разговаривать на их языке, не бояться ошибиться. Потому что действительно есть очень много тем, очень много интересов, до истин которых они тоже идут благодаря вот дружбе нашей взрослой с ними. И это так здорово, когда ты не монолог ведешь, а ты с ними в диалоге. Ты умеешь выслушать, ты умеешь подставить плечо, сказать, что ты знаешь, а вот у меня тоже так было. Давай я тебе помогу, у меня есть опыт, я с радостью им поделюсь. И вот на это они откликаются. А когда ты начинаешь быть таким вот...

Н. Лангаммер

— Ментором.

А. Старцева

— Да, человеком, который довлеет над ними, командует или что-то запрещает... Страх — это же все, он парализует не только какой-то урок или какое-то общество, когда оно рассуждает на какую-то тему, но вообще, в принципе, ломает все.

Н. Лангаммер

— Были вопросы, на которые вы не смогли ответить?

А. Старцева

— Знаете, были такие ситуации, когда я боялась сказать лишнее. Вот такое было.

Н. Лангаммер

— А пример можно?

А. Старцева

— Например, это касается в разговоре о женственности, когда девочки задают вопросы о том, что вот, а как можно не сделать аборт, если, допустим, произошло какое-то изнасилование? Вот ответьте мне, пожалуйста. Вот вы представитель церковного сообщества какого-то, прихода. А вот как быть девушке в таком случае, как можно родить ребенка и его после этого любить? Вот здесь очень надо быть аккуратной, чтобы не ранить и чтобы не выставить лицо Церкви как организацию, которая все запрещает, ломает, заставляет. Вот в этом была опасность у меня и переживание.

Н. Лангаммер

— Какой же ответ может быть?

А. Старцева

— Я, знаете, сослалась тогда на не каноны Русской Православной Церкви, а концепцию Русской Православной Церкви, и сказала, что здесь у женщины есть выбор. Потому что нельзя однозначно, я так думаю, сказать, насколько я погружалась и изучала и концепцию Русской Православной Церкви и вообще большинство мнений священников, и не только, что здесь даже сама Церковь оставляет женщине выбор.

Н. Лангаммер

— Страшный выбор, отец Стахий, тем более в юном возрасте. Вот такие вот вопросы как решать?

Иерей Стахий

— Слава Тебе, Господи, что эти вопросы в основном теоретические для тех, кто слушает. То есть те дети, у которых есть возможность учиться в школе, куда позовут, даже не только священника призовут, и волонтера из церковной среды, и которые говорят о каких-то духовных вещах, то уже они в зоне риска оказаться в какой-то дурной компании значительно меньше. Поэтому лучше проблемы проговаривать заранее, чем вот иногда есть просто такой еще народный язык, что «ой, лучше проблему не обозначать, потому что ты ее обозначишь — и ты можешь как бы беду накликать». Христианину это абсолютно должно быть чуждо. А так люди, даже верующие, этого подсознательно боятся.

Н. Лангаммер

— Это и психологи говорят: «вы сценарий простраиваете».

Иерей Стахий

— Вот-вот, что да, там как раз что, разве что не визуализируешь, что там вселенная...

Н. Лангаммер

— Материально.

Иерей Стахий

— Конечно, ты берешь, и если какие-то вещи обсудил — то да, они тебе никогда, дай Бог, не пригодятся. Но на самом деле вот такие экстремальные ситуации, как вот берут и проводят краш-тесты автомобилей, детских кресел, чтобы ребеночек при аварии не расстался с жизнью, где взрослый человек выживет, а ребеночек не сможет пережить таких травм. И поэтому вот то, что дети в подростковом возрасте, вот у них есть некий такой радикализм запроса, что вот если спрашивать про какого-то грешника в аду — то именно вот про Иуду, а не про какого-нибудь среднестатистического, что если уж спрашивать про аборты — то именно в результате изнасилования, а не то, что ну там совсем мешается, ой, неудобно карьеру там...

Н. Лангаммер

— В этом особенность подростков, да.

Иерей Стахий

— Но тем не менее, зато не нужно бояться, подростки, они вполне готовы принимать и радикальные ответы. Потому что уже взрослый человек, который немножко такой вот уже корпоративной этикой и политкорректностью так отесан, ему как-то вот больше охота чего-то спокойного, чтобы больше обойти острые углы. А ребенку вполне можно сказать. Вот эта история с вопросами про беременность в результате изнасилования, особенно раньше все-таки 90-е годы, которые куда более жестокие, когда вот развал государственных структур, правоохранительной системы, и тем более чем дальше от Москвы, тем больше вот такого беспредела было, да, которого не было в какой-то там уголовной даже среде распространено там. Вот, конечно, это были вопросы, но зачастую которые и не теоретические. Но вот когда я учился, еще там студентом был, и мы участвовали в миссионерских поездах, ездили в глухие районы Архангельской области, там тоже такие вопросы возникают, и нас батюшка готовил. И он общался и говорил, еще в силу своего возраста, с теми людьми, которых мы не застали, они уже скончались. А он еще общался с теми женщинами, которые русские женщины, которых изнасиловали немцы в годы Великой Отечественной войны. И тоже вот эти изумительные истории, что там угнали на работы в Германию, и женщины ехали через реку, по мосту железнодорожному уже обратно, когда освободили, с младенцами на руках, и почти все кидали своих детей в реку вот этих, от немцев рожденных. А она на него посмотрела, говорит: «Как я его могу? Это мой ребеночек». И в результате это был ее единственный ребенок, у нее больше детей в жизни не было, и он вырос достойным человеком. Она ни ему не рассказывала там как бы про отца, про историю и так далее. То есть это она только так батюшке вот открыла, которая была, можно сказать, ее радость в жизни просто на десятилетия. И любой теоретический ответ, он всегда проиграет реальной ситуации.

Н. Лангаммер

— В сравнении с практикой, да, с примером.

Иерей Стахий

— Поэтому что-то ты можешь рассказать, что ты знаешь, что-то даже, что ты прочитал. Главное, чтобы это не была выдуманная история. Потому что сейчас в чат закидывается — и любые факты тебе скомбинируют. Потому что если вот ты на такой даже невольной лжи будешь строить, то потом доверие будет строиться ребенка, подростка, а потом оно рушится, когда он понимает, что миф развенчался. И, конечно, самое эффективное — это все-таки то, что ты либо хотя бы сам слышал, а еще лучше, если ты сам что-то пережил.

Н. Лангаммер

— Сам прожил, да.

Иерей Стахий

— Потому что если ты готов поделиться своей болью с человеком, которая действительно болит, тут, конечно, тоже надо немножко разделять. Потому что есть, одно дело — аудитория, и есть провокация — то есть дети немножко ожесточенные, дети жестокие. Они не делятся болью, они сами стараются на что-то больное надавить. И другое — уже частная беседа, где ребенок больше раскрывается, где он уже может немножко вот из этой колючей скорлупы выглянуть, и здесь, конечно, надо уже совсем по-другому себя вести.

Н. Лангаммер

— Вот мне бы хотелось вернуться к возрастам. Потому что проходит возраст даже 15−16 лет. Я сейчас преподаю в вузе, и ребятам 19. Уже, казалось бы, взрослые люди, а все равно есть какой-то поиск, видимо, внутренний, но он уже не связан с Церковью. То есть им уже понятно, что Церковь неинтересна им, и где-то, на мой взгляд, они идут во все тяжкие и вообще про Бога не спрашивают. Вот в этой ситуации рассказывать им про то, что очевидно для меня, да, почему матерная брань — это неправильно, а им кажется, что это проявление искренности, что вот остальные как-то лукавят, не говоря вот так, а это вот проявление искренности. Татуировки там те же, да, что вот им хочется вот этой свободы. И Бог им не нужен. Хотя мне кажется, что где-то их этот фактор все-таки сдерживает, те, кто в курсе. Вот здесь надо начинать разговор или не трогать их вообще?

Иерей Стахий

— Конечно, 19 лет — уже более сложная ситуация. Потому что чем раньше начинаешь разговор, тем лучше. 19 лет — понятное дело, детство затягивается, и чем более сложная цивилизация, тем детство дольше продолжается.

Н. Лангаммер

— А у нас сейчас позже уже это происходит, пубертат, да.

Иерей Стахий

— Да, все позже и позже. И мы смотрим на Западную Европу, где немцы начинают, на работу выходят уже на оплачиваемую к 28 годам. И, понятно, мы не имеем в виду, кто там уборщики, мойщики, а вот на какую-то квалифицированную работу. Вначале ты еще без зарплаты трудишься.

Н. Лангаммер

— То есть учатся, учатся, учатся...

Иерей Стахий

— И практика, и практика неоплачиваемая. Безработица высокая, рабочих мест хороших мало, но за них вот борются. И детство продолжается, потому что по-прежнему папа, мама, которые тебя там содержат, кормят, поят, при этом уже человек взрослый, абсолютно взрослый. Конечно, чем раньше начинаешь беседовать, тем проще будет. Но в любой ситуации никогда не потеряны. И все-таки нельзя говорить одинаково с детьми 14 лет и, по сути, еще в чем-то с детьми 19 лет, потому что уже разный возраст. И какие-то вещи, которые вопросы не стоит обозначать, чтобы даже там какой-то нездоровый интерес не пробуждать у 14-летнего ребенка, да, с 19-летним человеком спокойно можно уже обсуждать. Вот я помню, как у нас в Церкви идет разделение молодежной работы. Есть молодежка — вот от 18, и там дальше уже до 35 лет, что тоже, конечно, на самом деле разные уже поколения. И лучше ее делить пополам — там 18−27, 27−35, хотя тоже не везде так просто. И, конечно, совершенно отдельная подростковая работа. Вот мне довелось два подростковых клуба основывать с нуля. Один — в Митино, в приходе, который вот я тоже там с нуля создавал. И другой — уже на моем нынешнем месте служения, при поддержке настоятеля, отца Андрея, подростковый клуб. И вот даже на новом приходе, где не было отдельного подросткового клуба, там есть воскресная школа, и там тоже подростки учатся, продолжают учиться, есть молодежка. И там даже вот как-то зачем отдельно вот этот возраст — там 13−14, 15−16−17 лет, — вот его как-то вот выделять? Так потому что он самый поворотный. Вот здесь надо внимание. Потом приходилось добиваться. Вроде в трапезной собираются подростки, а все равно кто-то из сотрудников прихода прошел, там чаек себе налил, да, что-то там погрел, микроволновочку. И очень хорошо, душевно, по-домашнему. Но тоже там, говорю настоятелю: нет, надо взять, их оградить. Там даже сотрудники чуть обижаются: что они там, как хрустальные у нас.

Н. Лангаммер

— Они стеснительные, да?

Иерей Стахий

— Нет, стеснительные. Я говорю, вот тут проблема в том, что в этот момент уже там ребенок взял, он немножко вышел из такой внешней среды, в которой, в ней, возможно, он один верующий человек. Что он пришел в класс, пришел на тренировку, пришел в музыкальную школу, пришел в художественную —неважно, куда он пришел — и там нет ни одного человека, который стремится ко Христу искренне. Может, душой стремится, а вот осознанного нет такого стремления. Ему нужна вот эта среда, и эту среду не нужно разрушать, вот даже таким случайным появлением.

Н. Лангаммер

— Где он даже немножко приоткрылся.

Иерей Стахий

— Да. Поэтому обязательно создавайте условия для детей. А уж когда вот как ты пришел, наоборот, как в гости к таким людям, и не ты создаешь среду, а ты, наоборот, во внешней среде, но ты не сможешь на всех повлиять. Но, обратившись к десяти людям, может, один все-таки услышит.

Н. Лангаммер

— Напомню, что в эфире программа «Клуб частных мнений». Меня зовут Наталья Лангаммер. Мы обсуждаем острую тему — как говорить с подростками о вере. В гостях у нас отец Стахий Колотвин, клирик храма Ризоположения в Леонове, Анастасия Старцева, руководитель благотворительных проектов в городе Иркутске, сестра милосердия, и Анна Тумаркина, востоковед, преподаватель английского языка и иврита, которая эту тему и предложила. Мы сейчас прервемся на несколько секунд буквально. Пожалуйста, не переключайтесь.

Н. Лангаммер

— Возвращаемся в студию Светлого радио. Меня зовут Наталья Лангаммер. В эфире программа «Клуб частных мнений». Мы сегодня обсуждаем тему «Как говорить с подростками о вере?». В гостях у нас отец Стахий Колотвин, клирик храма Ризоположения в Леонове, Анастасия Старцева, руководитель благотворительных проектов в городе Иркутске, сестра милосердия, и Анна Тумаркина, востоковед, преподаватель английского языка и иврита, которая, собственно, предложил эту тему. Сколько лет сейчас Данилке?

А. Тумаркина

— Сыну моему сейчас 12 лет, скоро будет ему 13. Вот такой вот у меня сынуля.

Н. Лангаммер

— И дальше, думаешь, будут вопросы продолжаться? Как он сейчас, в церковь идет?

А. Тумаркина

— По поводу веры? Я не думаю. Я думаю, что у него уже некая своя картина сформирована. Вот в церковь он ходит нечасто, но ходит он всегда с удовольствием. Если он идет — это значит, что он хочет туда идти. Если он идет исповедоваться — значит, это его желание. Я никогда не спрашивала и никогда не спрошу его, о чем он беседует с батюшкой. Это строго его дело, и здесь он абсолютно свободен, и они абсолютно один на один. Но я хотела рассказать одну историю, после которой, наверное, у нас будет очень много вопросов.

Н. Лангаммер

— Давай.

А. Тумаркина

— Дело в том, что у моего сына было достаточно серьезное испытание веры, связанное с тем, что у него умер друг. Другу было 15 лет, и причем сын об этой смерти сказал мне ночью, когда он узнал, в слезах. Он сказал: «Мама, вот умер Саша». А потом пришло известие, буквально утром, что он в коме. И мне сын говорит: «Мама, я всю ночь молился на коленях. Я на коленях просил Господа, и вот Саша в коме, он жив». Но через сутки Саши не стало. И у меня сын, конечно, был в очень тяжелом, в очень подавленном состоянии. И вот здесь я потом говорила с ним, и говорили мы, и даже и плакали вместе. И вот здесь я действительно испугалась, что может потерпеть крах вера, когда вначале он ожидал чуда, и вроде бы что-то начало происходить, то есть был некий ответ на его молитву, а потом все-таки наступила вот эта трагедия.

Н. Лангаммер

— Еще один тяжелый вопрос. Анастасия, как бы вы в этой ситуации повели себя?

А. Старцева

— Мне кажется, здесь вот нужно смотреть правде в глаза. Вера же — это не только про счастье, про любовь, про какую-то взаимность. Это же ведь еще и испытание, и на самом деле очень тяжелый труд со стороны того человека, который позиционирует себя верующим человеком, ходящим в храм или вообще как-то встающим на путь веры. Поэтому здесь нужно вот так открыто, правда, и честно говорить о том, что жизнь — да, она может оборваться. А какие мы придем к Богу, а вот что можно сделать и чему нас может научить это ситуация? Предложить помощь: а давай вместе будем молиться. Потому что, например, вот его душе теперь нужна наша помощь, наши молитвы, наши милостыни и так далее. То есть важно предложить альтернативу, не оставить его один на один с этой информацией, с этой трагедией, с какой-то бедой, а дать пример, как можно встать с колен, как нужно стойко перенести эту ситуацию и на самом деле продолжить эту дружбу через духовность, через молитву об этом вот ушедшем человеке, друге.

А. Тумаркина

— Знаете, я никогда для своего сына, скажем так, не закрывала двери, чтобы он мог ко мне подойти с абсолютно любой эмоцией, с абсолютно любым вопросом. И вот после вот этой смерти был еще один очень такой, можно сказать, неудобный вопрос, хотя я на него ответила по сердцу. Я не знаю, насколько это правильно, но я думаю, этого не знает никто. Сын спросил: «Скажи, пожалуйста, мама, а что, вот мой друг, он сейчас где, в раю или в аду? Он же там занимался какими-то нехорошими делами, ну такой хулиган был». Я говорю: «Сынок, Господь его любит, и Он никогда не хочет смерти грешника. И Господь сделает все, чтобы ему было хорошо». Я не знаю, насколько это верно с канонической точки зрения, но я ответила по сердцу.

Н. Лангаммер

— Как он отреагировал?

А. Тумаркина

— А мне кажется, ему стало полегче. Потому что он очень сильно переживал, что посмертие его друга может быть каким-то вот таким страшным или драматичным. А вообще, вот поскольку я тоже работаю с подростками и иногда после занятий подходят ребята, задают какие-то вопросы — про веру нечасто бывает, но иногда про жизнь. Я знаю, что самый лучший ответ, наверное, самый лучший способ рассуждения, лучших ответов не бывает, самый лучший способ — это, во-первых, прочувствовать, пропустить через себя, чтобы это было не свысока, не прописная истина, какое-то клише. Вот почувствовать себя в этой ситуации и сказать: а я бы поступил вот так.

Н. Лангаммер

— Ну вот то, что предлагала Анастасия. Мне кажется, вот эта ситуация, которую Аня рассказала, это как раз момент, когда для ребят, у которых пока все в теории, вдруг происходит что-то на практике, какое-то вот такое событие, которое проверяет их веру в вечную жизнь. И я помню себя, вот эти первые потери, они кажутся просто не переживаемыми, потому что нет опыта переживания этих проблем. Вот в этой ситуации они ведь могут отойти от веры. Неслучайно Аня испугалась, правда, отец Стахий?

Иерей Стахий

— На самом деле я не соглашусь. Потому что как раз ситуация тяжелая, с которой сталкивается ребенок — уже в осознанном возрасте, не в младенческом, она, наоборот, ребенку помогает веру сохранить. Проблема массовая другая, наоборот, смерть — это что-то из компьютерной игры, из очередного сериала. То есть если для наших предков столетиями смерть — это реально, кочевники могли прискакать и поджечь, убить, в плен увести. То сейчас, хотя вот вроде война идет там, но, тем не менее, не сказывается. И больше ребенок с ней с детства сначала в мультиках, потом в игровых фильмах и там на смартфоне даже на переменке, и он все равно в кого-то там стреляет или ведет целые войска там в атаку компьютерные. И поэтому как раз то, что вот это реальная жизнь, от нее люди стараются и убегать. И поэтому люди застревают дальше в детстве, и даже люди уже выходят на работу и погружаются все равно в компьютерные игры, семьи не создают, потому что вот от реальной жизни уйти. То, что ты с реальной жизнью сталкиваешься, то, что ты сталкиваешься с какой-то потерей — это, наоборот, способ веру укрепить. Другое дело, вот как есть в медицине понятие, что кризис — вот уже поворотный момент: либо пойдешь на выздоровление, такая точка, либо, наоборот, это будет обрушение всего, и сил никаких не хватит. Поэтому, конечно, тут задача максимально в этот момент поддержать, с одной стороны, самому. А с другой стороны, все-таки вот мы говорим, как говорится, подростку, чуть-чуть в сторону и отойти. И здесь вот та самая ситуация, когда, да, вот можно сказать: давай вместе помолимся. Даже ребенку, который, например, совсем в храм либо перестал ходить, либо даже в храм никогда и не ходил. Потому что на этом фоне вот ты как-то живешь и вроде без Бога обходишься, а тут — раз, и уже тебе даже взрослый человек... Потому что кажется: ну ладно, я сейчас еще подросток, может, я что-то не понимаю, но взрослый человек разберется, и я найду решение, как без Бога тоже что-то пережить. А если взять и предложить: давай вместе. Причем чем менее воцерковленный ребенок, тем больше, конечно, ему нужно какого-то практического указания. Ребенок, который с детства в Церкви, ему просто достаточно: вместе помолимся. Ребенок, который не знает, что такое церковная жизнь, это реально: давай подойдем к иконе, давай вот прочту я именно такую молитву, прямо по тексту какую-то — то есть больше каких-то технических точек опоры дать. Потому что в данном случае к нашему общению с ребенком присоединится еще Бог. А все-таки мир у нас создан Богом — Троицей, и поэтому троичные отношения — когда ты, твой собеседник юный и Господь, они куда более совершенны.

Н. Лангаммер

— А я бы, знаете, с другой стороны посмотрела, отец Стахий, на ситуацию. Когда ребенок, выросший в Церкви, не находит ответов в Церкви или сталкивается с какой-то проблемой в своих отношениях в Церкви и, что называется, проходит навылет — то есть он в этом был, он ответов не нашел, он пошел искать куда-то еще. Вот в этом случае вернуть человека обратно в Церковь и рассказать, что там все-таки правда, мне кажется, еще сложнее. Нет?

Иерей Стахий

— Лучшее лечение — это профилактика. Не надо ждать того момента, когда такие вопросы перед ребенком встанут.

Н. Лангаммер

— Тем не менее, если они встали...

Иерей Стахий

— Если встали — конечно, лечение, когда профилактики не было, то же самое. Нужна среда. Нужно отправить ребенка туда, где будут его сверстники, с которыми он может эти вопросы обсудить.

Н. Лангаммер

— Даже взрослого?

Иерей Стахий

— Все равно ребенка. Понятно, когда бабушка 80 лет сына 60-ти отправляет — это уже немножко отдельная ситуация. Но если мы рассматриваем вот ребенка, конечно, разной степени подросткового возраста, то тоже, конечно, сверстников подобрать. Потому что, если что-то тебя волнует, тебе это интересно, ты это будешь обсуждать со всеми. Ну то есть у тебя есть какой-то интерес, и ты встретил разных людей, и с каждым из них поговорил. Неважно, это может какая-то проблема быть, а может, наоборот, какое-то радостное событие. Ребенок, ему точно так же. Если волнует, ему что-то интересно, то, понятное дело, чужим людям, может, он совсем говорить не будет. А тем, кто ему ближе, он с ними это будет обсуждать. Поэтому тут уже в Церкви много форматов вот этой подростковой работы, они очень разные, непохожие друг на друга. Да, это может быть какой-нибудь военно-патриотический клуб, где вроде там какой-нибудь строгий отставной прапорщик что-то там ведет. А это может быть и где хрупкая женщина там Евангелие читает с подростками, обсуждает, чаек пьет. То есть формат совсем разный и непохожий, но тем не менее и там, и там, где ребенок может что-то сказать и что-то услышать. Более того, и даже слышать-то иногда ребенку ничего не нужно, ему важно, что его просто самого послушают, что тебя что-то волнует, и ты вот выслушал. Потому что ты пришел в класс, и там поделился: вот, там погиб друг, и где же его душа сейчас? А другим это неинтересно.

Н. Лангаммер

— А у него болит.

Иерей Стахий

— Да, их, может, даже вот как бы трагедия, что погиб — да. Но что там уже все, эта трагедия закончилась на этом. Что там с душой происходит? Дети, которым вот часть эту души родители не развивали, они пока это не чувствуют. Потом, может, еще почувствуют на фоне собственных каких-то потерь. И поэтому то место, где ребенок может именно говорить. Причем отличие все-таки очень важное. Причем это важно, и спасение утопающих дело рук самих утопающих — это должны сами миряне обращаться к батюшкам, говоря: батюшка, давайте сделаем подростковый клуб, давайте, я готова участвовать, я готова принимать организацию. Потому что, может, батюшка, уже ему ни сил, ни времени нет, и возраст уже у него не тот, чтобы понять, что это нужно.

Н. Лангаммер

— Инициатива прихожан, да.

Иерей Стахий

— Формат воскресной школы вот можно сделать, у нас в воскресной школе с 7 до 17 лет, или с пяти, или с трех — неважно. Не будут дети ходить в воскресную школу до 17 лет. Как раз потому, что с определенного возраста ребенку очень важно говорить, а не слушать. И какой бы ни был интересный лектор, какие бы ни были интересные занятия, да, если, конечно, там, помимо интересного занятия, даже не связанного с законом Божьим — там театральный кружок, хор и так далее, есть еще возможность пообщаться — да, это достаточно. Но все-таки должен быть на приходе формат, где ребенок может сам где-то говорить.

Н. Лангаммер

— Среди единомышленников.

Иерей Стахий

— Среди единомышленников и среди сверстников. Поэтому это нужно создавать. И если это пока вот ситуация уже экстренная, и у ребенка эти вопросы накопились, а на приходе нет — значит, надо не лениться и ребенка там подбадривать, ехать в подростковый клуб там и в другой район.

Н. Лангаммер

— Это уже новая тема, отец Стахий.

Иерей Стахий

— Да, это, конечно, новая тема. Однако, если еще острые проблемы не начались, то лучше готовить сани летом и начинать создавать подростковый клуб, пока твои дети еще десятилетнего возраста.

Н. Лангаммер

— В эфире «Клуб частных мнений». Меня зовут Наталья Лангаммер. Мы обсуждаем сегодня тему «Как говорить с подростками о вере?». В гостях в студии Светлого радио отец Стахий Колотвин, любимый наш гость, клирик храма Ризоположения в Леонове. Анастасия Старцева, руководитель благотворительных проектов в городе Иркутске, которая сегодня проездом, но мы ее ухватили. И Анна Тумаркина, востоковед, преподаватель английского языка и иврита. Вот новая тема, отец Стахий, которую я уже пытаюсь затронуть который раз. А если уже взрослый человек — там 18 лет, допустим, или 20, или 25 лет, он не хочет говорить об этом с религиозными людьми? Но вопросы, я так понимаю, есть, поиск активный идет. В этом случае, вот что в этом случае делать? Вот, Анастасия, сколько у вас старшему?

А. Старцева

— Старшему — 19, самому маленькому — год и восемь. Можно я вот тоже поделюсь своим мнением на эту тему? Вообще на самом деле, когда мне говорят о том, что подростки, вот они такие все вспыльчивые, агрессивные, и среда к этому вроде как их располагает, они не умеют говорить, обсуждать — для меня это чуждо. Потому что на самом деле вот я веду пять уникальных уроков под моим авторством вот уже второй учебный год, почти две тысячи слушателей...

Н. Лангаммер

— Ничего себе.

А. Старцева

— Приходят на вот эти лекции, на циклы бесед, где мы говорим о нравственности, о милосердии, об ответственности. И вот вы знаете, когда в аудитории сидит директор школы какого-то другого учебного заведения, и родители, завучи, после уроков каждый обязательно подойдет и скажет: «Анастасия Максимовна, вот вы задеваете такие темы, а вы ни разу не сказали слово «Бог». Как у вас так получается?» А вот вы знаете на самом деле действительно мы порой, церковники, приходя в какие-то аудитории, очень агрессивно начинаем говорить о вере, о нравственности. А ведь на самом деле можно говорить совершенно другим языком об этих высоких смыслах и никак не нагнетать и не убеждать человека прийти в храм. Вот он тебя послушает, он на тебя посмотрит, и ты для него станешь хоть маленьким, но авторитетом. Потому что он видит: о чем ты говоришь, то ты тем и живешь, это твое. И ты их к себе до такой степени предрасположишь, что такое ощущение, у них не остается другого выбора, как задать себе вопрос: «А как она так живет? А почему у нее так получается? А значит, и я смогу?»

Н. Лангаммер

— Та самая проповедь жизнью.

А. Старцева

— Да. Вот, понимаете, это так же, как мы, вот сестры милосердия, идем в госпиталя, в приюты, в больницы, в пансионаты. Ведь мы же никогда не говорим слово «Бог», допустим, пока нас не спросят. Мы же не ведем себя как протестанты, навязывая свою веру. А тем не менее, когда мы уходим, нам говорят: «Приходите к нам еще, нам с вами хорошо». И человек начинает задумываться, а почему ему с нами хорошо? А что же они такое с собой принесли, что я почувствовал какую-то благость, находясь рядом. И подростки точно так же считывают тебя. И вот после бесед подходит, например, мне однажды молодой человек и говорит: «Анастасия Максимовна, приходите к нам еще. Я буду верить в Бога всегда».

Н. Лангаммер

— Вот как.

А. Старцева

— Понимаете?

Н. Лангаммер

— Вы это делаете осознанно? Вот как бы стараетесь быть добрыми, стараетесь проявлять милосердие. Вы думаете о том, как человек реагирует в данный момент на ваши поступки или вы просто сама собой?

А. Старцева

— Сама собой. Мне кажется, вот только тогда получится то, зачем и ради чего я туда иду. А я иду как раз ради вот такого «я всегда буду». Потому что, понимаете, это сразу чья-то спасенная душа. Это не просто прийти, отчитать лекцию как повинность. Как вроде бы надо же галочку себе поставить, что вот, я сестра милосердия, я веду такой просветительский проект. Понимаете, вот как только ты об этом задумаешься и как только ты начнешь вот так относиться к своему делу, служения не получится. А ведь я это делаю не за зарплату, понимаете?

Н. Лангаммер

— Понятно, естественно. Но вот мне тоже кажется, это очень важно — просто любить. Но хватает ли на это души? Потому что больно же, когда что-то не то люди делают. Они тебе дороги, они уже в твоем сердце, как и, наверное, дети, да, выросшие. А они как-то не так себя ведут, вот они во все тяжкие, они пробуют какие-то опасные вещи. Как с собой справиться?

А. Тумаркина

— Если сын начинает что-то пробовать — вот об этом я могу сказать. Когда мой сын в 10 лет мне сказал: «мама, я попробовал курить», вы знаете, у меня не было никакого священного ужаса. Я просто с ним поговорила и рассказала ему, что я сама когда-то курила, и курила 10 лет. И я сказала: «Ну вот ты попробовал, и как тебе?» Без упреков, без какого-то назидания. Я говорю: «Ну и как? Вот ты попробовал, что было дальше?» Он говорит: «Мне не понравилось. Это гадость, это невкусно». Я говорю: «Ну вот, правильно».

Н. Лангаммер

— А если бы он сказал: «Ну круто. Потому что вся компания курит, ну как бы, а что в этом такого?»

А. Тумаркина

— Если бы он сказал: круто, потому что все курят, и мне это понравилось... Ну, с первого раза вообще это редко бывает. Но если бы я узнала, что мой сын давно курит, наверное, я бы это узнала не с его слов, а почувствовав этот запах.

Н. Лангаммер

— Ну, если это не табак, а вот эти современные вещи, которые курит молодежь?

А. Тумаркина

— Ну я бы с ним поговорила, просто бы рассказала свой опыт о том, как я курила и о том, как я бросала. О том, как мне это вредило, и о том, как я себя хорошо чувствую сейчас, уже 16 лет без сигарет. Вот я бы рассказала ему. Потому что если человек уже курит... Если он маленький, конечно, там в 10 лет можно это ограничить — просто не давать ему денег. Но только на очень небольшую, скажем так, дистанцию. Возможно, он будет эти деньги доставать где-то еще. Если это уже 15-летний вьюноша, так сказать — нет, ты не ограничишь. Но можно просто вот ему рассказать о себе.

Н. Лангаммер

— А если у тебя не было такого опыта? Другие бывают грехи, более серьезные — у тебя такого опыта не было.

А. Тумаркина

— Ну, грехи вообще бывают очень серьезные. Но можно просто, как мне кажется, сесть с человеком и поговорить, рассказать все, что ты знаешь. Потому что мы чего-то не делаем не потому, что в книжке написано, что это плохо, а потому что это ведет к каким-то нехорошим последствиям. Вообще для родителей очень важно все-таки набирать информацию, узнавать, что это такое, к чему это ведет. И это не так, как, например, некоторые родители. Я знаю просто одну семью, где мама читала дневники своей дочки и открывала ее ящики. Когда дочка спросила: «Мам, а что ты ищешь у меня в ящиках?» Дочке 14 лет. «Мам, вот что ты ищешь?» А мама сказала: «Я ищу у тебя наркотики». Девочка была в ужасе, она даже их и не видела никогда, и не сталкивалась с ними. Так, конечно, не надо.

Иерей Стахий

— И, может, даже что-то нехорошее о маме подумала — что у мамы закончилось что ли?

Н. Лангаммер

— У мамы закончилось.

А. Тумаркина

— Вот это то, как делать не нужно. Но да, нужно собирать информацию, что на что похоже. Там, если от вашего ребенка пахнет — скорее всего, он покурил. Вот чтобы вы не были последним, кто об этом узнал. А еще очень важно, чтобы ваш сын не боялся вам рассказать, когда он попал в сложную ситуацию.

Н. Лангаммер

— Вот. А если они и не хотят об этом говорить, тогда как?

Иерей Стахий

— Все равно лучше перестраховаться. Я вот вспоминаю примеры своего подросткового возраста, что у меня такие проблемы, с которыми родители сталкивались, они были на виду: я человек разговорчивый, и так любил там спорить с учителями — то есть все вежливо, но все равно это так, как называется, хамство, да, то есть уже очень мешаешь продвижению урока, когда стараешься показаться умнее, чем там преподаватель. И эта проблема была на виду, и там прилетало и так далее. Но других проблем никаких не было — то есть спорт, свежий воздух, вроде все хорошо. Тем не менее подростковый возраст, и начинаются там, прыщики появляются, да, там железы перестраиваются, организм развивается. И неожиданно совершенно для меня там как очень серьезный разговор, говорит папа: «Надо поговорить». Вот что прямо я даже думаю: где я мог чего такого сделать, что вот какой-то такой настрой?

Н. Лангаммер

— Уже страшно.

Иерей Стахий

— Да, и так издалека, и так вот прямо нагнетая еще, и на тему наркотиков. Как там в школе берут, предлагают, что бесплатную дозу. Ну это как раз еще те годы, то есть это вот конец 90-х, начало двухтысячных. Ну, я просто все это слушаю и то есть да, конечно, впечатляюсь вот как бы этим, как бы неким отношением и горячим таким вот выступлением. И, с другой стороны, как бы таким вовлечением. Там не было никакой там ругани, ничего. И потом мне просто вот даже интересно: а почему это неожиданно разговор об этом зашел? А как раз потому, что на руке какой-то вот прыщик папа у меня увидел.

Н. Лангаммер

— И он подумал, вот что...

Иерей Стахий

— И он решил перестраховаться. И я на самом деле потом очень обиделся как-то: на самого меня...

Н. Лангаммер

— Так подумали.

Иерей Стахий

— Так могли подумать. То есть для меня там не было проблемы сам разговор, но что вот как бы потом, когда в смысле какой причина разговора была, то я действительно так обиделся. Ну, гордость такая как-то: я вот такой молодец, а тут меня в таком можно подозревать. Но, оглядываясь назад, я понимаю, что лучше перестраховаться. Но исключительно те вещи можно поднимать, те вопросы, о которых ребенок все равно мог слышать. Потому что вот как это...

Н. Лангаммер

— Нового не рассказывать плохого.

Иерей Стахий

— Да. Потому что общее правило для священника, чтобы там вот ребенок берет, исповедался, детская исповедь. Он подросток, и он какие-то вещи говорит, и ты тоже думаешь: может, спросить, не спросить? Не спрашивать. Пока ребенок сам не осознает, не почувствует — не спрашивать, чтобы не натолкнуть на то, что в его еще чистой душе, как бы это в голову не приходит — и слава Тебе, Господи.

А. Тумаркина

— Да, отец Стахий. Вот я как раз вспомнила известный анекдот про учительницу, которая собрала детей и сказала: «А теперь, ребята, давайте повторим все те слова, которые нельзя произносить».

Н. Лангаммер

— Замечательный пример. Но вы знаете, у меня здесь есть некая такая дилемма. Ну не дилемма, вы сейчас поймете, отец Стахий, и направьте меня куда — вправо, влево, чтобы держать баланс. С одной стороны, Господь сказал не вкушать со древа различения добра и зла, в другом переводе — познания или различения добра и зла. Ну не нужно это людям, чтобы самим понимать, где добро, где зло. Возможно, они не готовы были. По-разному богословы трактуют этот момент. С другой стороны — я была пай-девочкой, я каких-то вещей, которые пробовали сверстники, мне лениво что ли было пробовать. Но было ощущение, что я как будто, знаете, как через целлофан жизнь щупаешь, как будто вот до конца ты ее не почувствовал. Хотя, когда я поехала в ночной клуб, я не поняла, а что всем весело, вот в какой момент надо начинать веселиться? Я как-то вот, как девочка домашняя, этого не поняла. Но, может быть, не то что неплохо, а может быть, им и надо пройти какие-то свои тяжкие, чтобы сделать собственные выводы? Если их от всего оградить, и у них не будет собственного опыта проживания этого, что будет дальше с ними?

Иерей Стахий

— На самом деле нужна некая стерильная среда, которая будет базой. То есть это некоторый вот фундамент, который вот у здания укоренен в земле, и поэтому какие ветра ни подуют — вот тот самый дом не на песке, а на камне. И тогда уже на этом фундаменте могут расти стены, которые будут сталкиваться с дождем, с ветром, там с землетрясениями, но крепкий фундамент позволяет им стоять. Поэтому точно так же ни в коем случае нельзя расшатывать фундамент — то есть должны, конечно, создавать максимально стерильную среду, как базовую, где ребенку хорошо, где ему уютно. Он приходит в храм — ему там уютно...

Н. Лангаммер

— Безопасно, чисто.

Иерей Стахий

— Он приходит в подростковый клуб — ему там уютно, хорошо, интересно. Ему дома с родителями уютнее и интереснее. На те кружки, секции, где ходит —это ему куда интереснее, чем то, что ему там предлагает улица.

Н. Лангаммер

— Это я.

Иерей Стахий

— Какие-то там — сейчас уже на улицу дети редко выходят, какие-то загадочные группы ВКонтакте. Потому что как дети туда вовлекаются? Да потому что, чем они занимаются, им неинтересно. То есть вот отпуск выпадает у меня на учебный год, и уезжать — и дети переживают, что они пропустят исторический клуб при одном храме в центре, вот ездят по часу в одну сторону, да, там дочка пропустит литературный клуб, что какие-то свои занятия, свои тренировки. Вот им жалко даже. Хотя интересный и отпуск, и поездки, но как вот это совместить? Потому что у ребенка есть вот такая точка опоры. И поэтому для своего ребенка надо создавать — не только причем, чтобы это было в семье. Потому что, если у тебя одна точка опоры, только вот что-то в семье — как начинаются какие-то капризы, недопонимания? Ты сам человек грешный, рядом со своим ребенком, ты не всегда будешь идеален, иногда ты его обидишь. Я постоянно подросткам, вот на лейтмотив многих этих исповедей, я постоянно говорю: мама и папа имеют право ошибиться. Они люди тоже грешные, они, видишь, стоят на очереди, им тоже есть что сказать. Они могут быть не правы, но ты их любишь, но их надо простить, да, вот где-то, в какой-то момент. Но когда есть вот множество таких точек опоры, где ребенку и так хорошо, то он, уже столкнувшись с реальным миром, с реальным вызовом, он действительно там попробовал покурить, попробовал компанию, где всем матом ругаются — ему там будет не так уютно, как то, к чему он уже привык.

Н. Лангаммер

— Спасибо, отец Стахий. Мне кажется, мы вывели какую-то такую доминанту, что у человека должна быть база, с чем он может сравнивать. То есть, когда меня спрашивают тоже знакомые: «Да чем вы отличаетесь, православные? И вот так вот человек сделал, и вы еще называетесь верующими?» Я говорю: разница, наверное, в том, что мы просто, верующие, в курсе, что это плохо. Ну, как бы мы понимаем, что туда ходить не надо. Или что это стыдно, если ты там завидуешь, гневаешься, обижаешься — это моветон. И это выставлять не надо, и этим как бы куражиться, бравировать этим не надо. Спасибо большое, мне кажется, важное мы сегодня озвучили. Надеюсь, что дорогие родители, которые нас слушали, нашли ответы на свои вопросы. В эфире была программа «Клуб частных мнений». Меня зовут Наталья Лангаммер. Мы сегодня обсуждали тему «Как разговаривать с подростками о вере?». Обсуждали вместе с отцом Стахием Колотвиным, клириком храма Ризоположения в Леонове, Анастасией Старцевой, руководителем благотворительных проектов в городе Иркутске, сестрой милосердия, и Анной Тумаркиной, востоковедом, преподавателем английского языка и иврита. Аня, спасибо за тему.

А. Тумаркина

— Благодарю.

Н. Лангаммер

— На этом мы с вами прощаемся. «Клуб частных мнений» будет снова в эфире через неделю, в воскресенье в 18.00. Напомню, что наши программы можно не только слушать, но и смотреть на всех ресурсах Радио ВЕРА, в нашей группе ВКонтакте, на сайте https://radiovera.ru/. А мы на этом прощаемся. Всего доброго. До свидания.

Иерей Стахий

— С Богом.

А. Тумаркина

— До свидания.

А. Старцева

— До свидания.

---

Все выпуски программы Клуб частных мнений

• «Мы в глазах других». Священник Алексей Дудин, Александр Гезалов, Елена Смаглюк
• «Познание Творца через творение». Прот. Максим Первозванский, Дмитрий Горинов, Екатерина Каштанова
• «Чудеса в жизни человека». Прот. Григорий Крыжановский, Ксения Алфёрова, Яна Зотова