«Евангельская справедливость». Священник Александр Сатомский

В программе «Светлый вечер» на Радио ВЕРА Марина Борисова беседует со священником Александром Сатомским, настоятелем Богоявленского храма в Ярославле.

Поводом для разговора становятся слова из Евангелия от Матфея о том, что имеющему будет дано ещё больше, а у неимеющего отнимется и то, что есть. Марина Борисова признаётся, что эти слова кажутся несправедливыми, особенно на фоне мечты о всеобщем равенстве, знакомой ещё с советских лет.

Гость размышляет о том, почему одни и те же слова Писания открываются по-разному: человек меняется, и в каждый период его задевает своё, а иные строки будто ждут своего часа. Заходит речь и о том, что мысль о всеобщем братстве людей не нова и восходит к апостолу Павлу, у которого во Христе нет различий между людьми ни по происхождению, ни по положению.

Затем разговор поворачивает к истории и к тому, в чём состоит роль человека в конкретную эпоху. Марина Борисова вспоминает образ из Книги Бытия, сон фараона о семи тучных и семи тощих коровах, и делится своим прочтением на материале церковной истории XX века: внешнее благополучие бывает обманчивым, а годы видимого расцвета порой предшествуют тяжёлым испытаниям.

---

М. Борисова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, дорогие друзья. В студии Марина Борисова и наш сегодняшний гость — настоятель Богоявленского храма в Ярославле священник Александр Сатомский. Добрый вечер.

Свящ. Александр Сатомский

— Добрый вечер.

М. Борисова

— Отец Александр, хочу вам сегодня предложить такую тему, которая меня на протяжении многих-многих лет церковной жизни не так, чтобы уж так сильно занимала, что я спать не могла, всё думала, но, надо сказать, что какое-то чувство дискомфорта каждый раз, натыкаясь на эту евангельскую фразу, я испытываю. Речь идёт о словах Спасителя, которые приводит евангелист Матфей в тринадцатой главе своего Евангелия. Слова такие: «Кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет». Мы, конечно, стараемся читать толкования и стараемся эти толкования всё время на себя как-то примерять. Там, где не очень комфортно и удобно, силой натягивать, каким-то образом стараемся объяснить самим себе, что вот это правильно, потому что это евангельские слова. Но на самом деле почему возникает зазор восприятия, мне кажется? Потому что всё-таки человек так устроен, что ему хочется справедливости, тем более от Бога. И сколько бы нам отцы ни говорили, что если будет справедливость, то это для нас катастрофа, и уповать можно только на милосердие Божие — да, умом понимаем, но всё равно мы хотим, чтобы было по справедливости.
А уж тем более те, кто застали Советский Союз, время своего формирования как личности, они никуда не могут деться от ощущения, что люди все равны. Да, мы понимаем, что это не так. Но мы видим этот светлый, несбыточный образ всеобщего равенства. И, с другой стороны, ведь это не противоречит — мы же говорим, что все равны перед Богом, значит, равенство всё-таки есть. И вот на фоне этой мечты о равенстве и всеобщем благоденстве мы встречаем такую фразу, которая оставляет нас обескураженными. Вот как бы нам всё-таки её на себя надеть и в ней почувствовать себя комфортно, правильно, почувствовать, что она наша, мы её понимаем и готовы воплощать её в жизнь?

Свящ. Александр Сатомский

— Вот здесь я, наверное, сразу замечу, что во многом с вами солидарен. Что имею в виду? С одной стороны, скажем так, не совсем вчера я первый раз открыл Евангелие, и какой-то период времени его более или менее регулярного чтения у меня в анамнезе есть. Но я систематически ловлю себя на том, что буквально вот каждый новый подход к тексту — вдруг ты видишь некоторые из тезисов, как будто их там никогда не было. То есть ты всю жизнь читаешь этот текст, и вдруг оказывается, что вот ещё об этом говорит Христос. Ну, конечно, я рискну предположить, что во многом, наверное, это связано, скажем так, с нашим личным анамнезом и периодом, который мы в моменте проходим. То есть мы делаем акценты на чём-то, что нас наиболее вот прямо сейчас трогает, а, соответственно, мы каждый раз разные, поэтому и акценты разные. Но иногда действительно как-то так, по крайней мере, кажется, что до момента времени Бог как бы прикрывает тебе глаза на какой-то тезис, что как будто он тебе ещё не в размер.
И вот ты читаешь его, читаешь годами, и в общем ряду он вроде соразмерен. Вот как до него, так и после него всё читалось хорошо, значит, и он где-то в этой рамке. А потом вдруг ты буквально утыкаешься в него, как в преграду, и не понимаешь, куда дальше идти. То есть, нет, всё-таки пардон — это же слово Христово, оно имеет безусловное значение, а я не могу понять, о чём. То есть если моей обыденной рамкой мерить, то вот, как только что вы озвучили, про то, что все люди — братья, и, значит, как же так? Замечу, что, безусловно, и тезис о том, что все люди — братья, не прямо совсем уж Маркс с Энгельсом выдумали. Он, конечно, исходит из глубочайшей христианской антропологической рамки, которая опредмечена апостолом Павлом, что вот в Христе незначимо никакое различие между людьми: ни в поле, ни в возрасте, ни в социальном статусе, ни в национальности, ни в чём-либо ещё. Тогда о чём текст? И вот здесь я замечу, что этот как бы вывод предложен у нас в евангельском тексте к двум притчам, по базовой логике одинаковым, но формально как бы на разном материале рассматривающим одну и ту же тему, один и тот же вопрос.

Это, собственно, притча о сеятеле и притча о талантах. То есть вот у Матфея это про сеятеля разговор, а у Луки — про таланты. И мы в своё время когда-то с вами уже этот тезис обсуждали. Но здесь его нам нужно обязательно ещё раз озвучить, что специфика притчи как жанра — это то, что её узлом является либо ударный финал, либо базовый тезис. То есть экзегетическая ошибка, толковательная ошибка, когда мы пытаемся всю ткань притч, или притчи конкретной, разобрать по волокнам. Вот что говорит Лазарь Аврааму? Что Авраам отвечает Лазарю в притче о богаче и Лазаре? Это нам рассказывает такие-то и такие-то вещи о загробном мире. Нет, притча не про загробный мир — притча про воскресение из мёртвых. Так же и здесь: разговор этот идёт ровно о том, что потом в нашей культуре и будет позаимствовано прямо из текста, то есть о талантах. И важная деталь, и, мне кажется, более сильное место в Евангелии от Луки, нежели у Матфея. Потому что образ Матфея, скажем так, органичен, он задан.
То есть если мы посмотрим в текст притчи, то там говорится «вышел сеятель сеять». Он сеет равномерно, а всё остальное, результат, зависит от принимающей поверхности. Но проблема в том, что поверхность не может быть другой: камню не сделаться землёй, терниям не превратиться в камень. Вот они таковы, каковы они есть, и более не каковы, — цитируя классика. Отсюда может сложиться впечатление, что с чем Бог нас в мир пустил, с тем мы и живём. А потом у Него есть некая общая рамка, которую Он, значит, ко всякому прикладывает. И вот кто в неё попал — молодец, кто не попал — извини. И притча Луки даёт более корректное объяснение, где нам указано, что хозяин дома раздаёт всем разный объём этих самых талантов, то есть вообще денежной меры серебра. Но раздаёт всем и спрашивает с каждого соразмерно. То есть Он не спрашивает с того, кому дал один, почему ты не принёс Мне десять. Мы не знаем, как бы Он оценил, если бы тот, кому Он дал пять, принёс ему плюс ещё один — текст это как-то умалчивает. Но, тем не менее, умножил, сколько тебе дано — молодец. Сверхзадачи перед тобою не поставлено.
И вот в этом смысле мне и кажется, что притча в Евангелии от Луки лучше раскрывает эту тему. Что, да, действительно, все люди одинаковы в том смысле, что каждому дано нечто. Каждый в своих условиях жизни, в своих обстоятельствах, в своём, не побоюсь этого слова, культурно-историческом и языковом контексте имеет некую возможность войти в общение с Богом. Да, возможно, эти варианты различны и, скажем так, степень реализации в них не одинакова. То есть в эскимосском чуме и в каких-нибудь православных Афинах или в Москве может быть напряжение этих отношений не одинаково по степени знания о Христе и доступности этого знания. Но, тем не менее, каждый эту возможность имеет, каждому она предложена. И спрос с каждого не по универсальной рамке, а по, скажем так, индивидуальной: вот сколько тебе дано — за это и спрос. И вот в этом плане, мне кажется, что притча, что в одном, что в другом варианте, всё-таки не про несправедливость, а всё-таки как раз про и справедливость, и личное отношение Бога к каждому.

М. Борисова

— Тут можно, конечно, ответить «не поспоришь». Но я рискну поспорить, поскольку фраза-то звучит с очень такой концовкой, которая оставляет всё равно вопрос открытым: «кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет». Если мы перейдём на такой более приземлённый язык, такой обиходный наш язык, то для того, чтобы человек почувствовал, что у него ничего нет, когда речь идёт о вере: вот ну нету. Но есть люди, которые говорят, что они вообще не нуждаются в размышлениях на религиозные темы, что их мироощущение вполне их устраивает, и им ничего дополнительно сверх этого не нужно. Вот они, если следовать логике этой фразы евангельской, не имеют. Что у них может отняться? Опять-таки не в смысле бытовом, не в смысле житейском, а в смысле духовном. Если у них нету, то отнять-то у них нечего. И получается, что концовка фразы провисает. Непонятно, собственно говоря: а в чём альтернатива?

Хорошо, человек, у которого есть точка входа. Дальше мы можем вспоминать притчу о талантах, притчу о сеятеле. Там соразмерность — это немножечко, на мой взгляд, другая тема.

А тут речь о том, что нет точки входа. И что делать? И каким образом применять евангельское представление о жизни человеку, который никак не может его в себя впустить? И не то чтобы испытывает трудности в этом, а просто не имеет никакой потребности в этом. Мне кажется, весь зазор этой фразы в том, что она ставит вопрос и оставляет его открытым.

Свящ. Александр Сатомский

— Здесь я бы, наверное, в каком-то объёме сравнил это практически с любой узкоспециальной областью знания. Есть те, кому сильно интересно, как функционируют чёрные дыры, как светят квазары, какие примерно изменения в пространстве и времени происходят ввиду и первого обозначенного, и второго обозначенного процесса. И в каком-то смысле они не могут ни есть, ни спать — настолько им это важно. Есть мы, которым астрономию преподавали в 11 классе по такому тоненькому-тоненькому чёрному учебничку, из которого я помню, что есть слово «параллакс», но не помню, что оно значит.
И в целом как-то мы живём с этим. Ну, то есть не так, чтобы прям совсем не можем есть и спать по этому поводу. Таким же образом в каком-то смысле делится человечество почти по всем сферам. И степень религиозной озадаченности тоже не у всех одинаковая — это абсолютный факт. Вот прям факт, я бы не побоялся этого слова, «механический». Конечно, как любое другое дело, как любой другой навык, и эту зону интересов можно развивать. Больше того, мы и понимаем по самим себе, что она развивается. Но с тем, что люди различны и имеют вот эту, скажем так, разную зону интересов даже к вопросам Божественным, согласно даже само Священное Писание. Тот же самый апостол Павел, например, говорит, что, да, вот язычников Бог будет судить по закону совести. То есть у всякого есть нечто, от чего оттолкнуться и относительно чего его оценить. И закон совести — это такого же рода рамка.

М. Борисова

— Священник Александр Сатомский, настоятель Богоявленского храма в Ярославле, проводит с нами сегодня этот «Светлый вечер». И мы пытаемся разобраться, что же такое «иметь или не иметь» в евангельском понимании. Но как непонятно, что такое «иметь или не иметь», так же непонятно, что такое «быть избранным или не быть». Вот расхожая евангельская фраза «много званых, мало избранных». Возвращаюсь к своему первому тезису: мы воспитаны в жажде справедливости, мы хотим поровну. Мы понимаем, что никогда не будет поровну, но мы так хотим. И вот на это наше внутреннее устроение ложится камень в виде фразы евангельской, постоянно повторяющейся в разном контексте, что тебя позвали, но это ещё ничего не значит. И это на самом деле больно, если ты всерьёз относишься к Евангелию и к своей собственной жизни и пытаешься это всё сопрягать каким-то образом, чтобы жизнь стала хотя бы отчасти отголоском Евангелия. Но постоянная мысль: а ты-то избранный или нет? ты кто? Ты, может быть, просто званный, и тебе кажется, что ты тоже среди гостей. А на самом деле «двери закрываются» — и перед носом закроют.

Свящ. Александр Сатомский

— Вот здесь важная вещь: перед носом не закроют точно, уже хотя бы потому, что Христос говорит, что «приходящего ко Мне не изгоню вон». То есть ситуация с тем, что у вас не было платной подписки, поэтому извините, в Царстве Христовом, очевидно, невозможна. По поводу избранничества — здесь тоже несколько, мне кажется, таких узловых тезисов. Мир природы указывает нам на то, что только ввиду различий, только ввиду напряжённости вообще возможно движение и жизнь как таковая. То есть разница потенциалов, разница температур, разница сред даёт вот это самое искомое движение, ввиду которого бытийствует и мир неорганический, и мир органический. Относительно человеческого общежития подобного же рода тезис озвучивает апостол Павел, который говорит «всем невозможно быть глазом». Ну то есть Церковь есть Тело Христово в том смысле, что все несут в ней очень разные служения. И они все нужны, важны, но, конечно, какие-то кажутся лучшими. Но что значит лучшее или худшее?
Да, телу без глаз жить крайне затруднительно, но глазам без тела существовать невозможно в принципе. И так со всем остальным. То есть все эти дары, все эти навыки, всё это призвание могут реализовываться только в совокупности других даров, других призваний, других людей. И вот в этом ключе как бы в каком-то смысле нет никакого толка сравниваться этими самыми призваниями. И опять же, апостол Павел много об этом будет писать в разных посланиях — про то, что «нет, вот кто-то призван к учительству, кому-то даны дары исцелений, а кто-то имеет дар служения, а у кого-то дар гостеприимства». Ну, например, в ряде случаев я, когда оказываюсь, условно, в одной и той же социальной ситуации, я прямо даже к Богу обращаюсь, говорю: «Господи, вот я прям не силён в этом. Вот уж что-что, но вот Ты знаешь, что это не мой конёк, не могу, мне не перепрыгнуть. Ты меня, пожалуйста, извини — вот это моё слабое место». То есть такие слабые места есть у нас у всех.
То есть кто-то из нас очень хорошо говорит и руками в разные стороны разводит, при этом самими руками не может делать ничего. А кто-то, соответственно, руками может произвести из ничего почти всё, но косноязычен до крайности. Но в паре мы можем свернуть горы. И вот поэтому разговор о равенстве — это разговор о средней температуре по больнице. То есть как бы если в реанимации у нас 42, а в морге 25, то в целом по больнице у нас 36,6, то есть как бы все почти здоровы. Вот это о том, что не всегда усреднение — это вот то самое искомое благое равенство. Можно даже сказать, что как бы глубокое онтологическое равенство может спокойно достигаться при объёме внешних очевидных различий.

М. Борисова

— Тут сразу приходит в голову мысль о том, что говорится, что плохо быть тёплым. Но быть тёплым — это ещё очень хорошо для нас. Потому что там альтернатива какая? Либо хладен, либо горяч. Но ты тёплый, поэтому ты вообще никуда не годишься. Но мы-то даже и не тёплые, мы вообще какие-то никакие, если по гамбургскому счёту к самим себе подходить. Потому что наличие мысли о том, что избранные — это святые отцы, монашествующие — у каждого свой набор представлений о том, кто такие избранные. Но куда я с ними буду тягаться, кто я такой? А раз «кто я такой?», значит, в принципе, вот это небрежное существование в этой жизни в моих глазах вполне оправдано, естественно — чего с убогого спрашивать? Тем более, что вокруг посмотришь — вроде как и все так живут, и не самый ты плохой. Может быть, и нехороший, но, в общем, вполне вписываешься в окружающую картину. И вот это состояние — мне судить каково, поскольку себя я к таким же отношу людям, — но чем оно, на мой взгляд, опасно? Оно лишает человека устремления. То есть раз всё нормально, и жизнь идёт, и всё вроде прилично, то и подпрыгивать не имеет никакого смысла. Человек благочестив, человек, может быть, набожен, он во всех отношениях, с нашей точки зрения, хорош. Но когда мы читаем евангельский текст, мы понимаем, что что-то тут не так — чего-то самого главного мы во всём этом не понимаем.
Плюс ещё евангельский текст насыщен историями про богачей. Вот «богач — бедняк» — это не самое популярное противопоставление. Скорее, очень много притч про богача как такового в разных ситуациях. И поскольку мы люди грамотные, слушаем проповеди и читаем какие-то толкования, мы догадываемся, что «богач» — не имеется в виду уж так в лоб, с материальной точки зрения, богатый человек. Что-то там явно имеется в виду другое. Но тогда мы, скажем, в Евангелии от Луки, в притче о безумном богаче упираемся в финальную фразу: «Так бывает с тем, кто собирает сокровища для себя, а не в Бога богатеет». Но если мы допустим, что богач — это тот, который старается обрести какое-то богатство духовное, — значит, для себя нельзя. А как?

Свящ. Александр Сатомский

— По этому поводу есть даже конкретная книжная рекомендация. Есть великолепный текст первой половины XX века преподобномученицы Марии Скобцовой «Типы религиозной жизни». Вот там она сравнивает несколько, скажем так, установок, таких базовых типов реализации вот этого духовного запроса, причём принципиально плюс-минус внутри именно христианской среды. И один из очень сложных её тезисов... то есть она таких типов озвучивает несколько. Ожидаемо, что, конечно, заканчивает она единственно верным — евангельским. Но оказывается, что ему может противостоять даже, например, аскетический тип устроения. Хотя, казалось бы, кого ещё так много представлено в наших святцах, как ни отцов-пустынников? Людей, которые недоедали, недосыпали, молились на камнях и делали другие радикально аскетические вещи. Так неужели аскеза может от Христа уводить? Но вот неприятный тезис, который преподобномученица озвучивает: запросто — к вопросу, кто куда богатеет. Преподобные нищали в Христе.
То есть, вот если очень примитивно это озвучить, то их становилось всё меньше, а Христа всё больше — в их жизни и, через них, в жизни окружающих. То есть послушать их, когда они начинают о себе вести разговор: да вы что? да я ничто, да я последний грешник. Кажется: какое кокетство! Человек Иордан по суху переходит, на молитве возносится, львы ему тут огород копают — и вот он тут прибедняется со страшной силой. А важная штука, что он не прибедняется ни секунды. Чем глубже он в этих отношениях, тем больше он видит. Вот то, о чём вы говорите, про регулярный паттерн богача — это же можно по-другому сформулировать: как духовное мещанство — не хуже, чем у людей. То есть, если по популяции никто не убивает и не ворует, и я так же, то всё — я попал в рамку. Если по популяции все убивают и воруют, то в целом, если и я так делаю, это тоже не критично.

М. Борисова

— Не мы такие — жизнь такая.

Свящ. Александр Сатомский

— Да, это нормально, потому что общественно приемлемо и масштабировано. То есть это не история про двух-трёх, а это история про тысячи. А Христос настаивает, что это вообще не вопрос про количество людей. Он и говорит, что «вы — малое стадо». То есть, по-хорошему, христианство нереализуемо в рамках мещанского проекта, оно никогда не соотнесётся с тем, что «как у людей». Нет — вас всегда немного. Здесь есть, конечно, суперкрутая установка, которая даёт этому ещё дополнительный ключик. Мы «малое стадо» и нас немного, потому что мы меряем только собой и через себя, не сравниваясь с другими вообще: что тебе до чужого раба? Потому что иначе это может звучать очень эксклюзивистски: вот нас немного спасающихся, иных, особенных, избранных. А вот они — грязь, им, конечно, всем в аду гореть. Ну а нам уже зарезервированы места, очевидно, в первых рядах Царства Небесного. Вот, соответственно, нет — это тоже важно иметь в виду.
Нет, мы ни с кем не сравниваемся, мы не смотрим, как живут другие, но ни в каком смысле: ни в плохом, ни в хорошем. Вот есть Христос, есть Его заповедь, есть Его призыв к нам. И, по большому счёту, избранный, по базовой мерке — это всякий человек, уязвлённый евангельским текстом, который, открыв его, вдруг понял, что он больше, чем просто все остальные тексты. Причём как он это понял — тоже дело десятое. В том смысле, что он, может быть, уязвлён им в плане покаяния. То есть вот он вдруг в этом свете увидел нечто о себе, что поделило его жизнь на до и после. Может быть, он уязвлён в нём красотой Христова примера. То есть, что вот Человек, Который говорил так, как не говорил никакой другой человек. Может быть, он уязвлён в нем парадоксом: это как это так? Это что это такое? Это вообще так не работает. Ну-ка: что там написано ещё? Неважно — человек, заглотивший крючок спасения евангельского текста, будет выловлен Христом в Небесное Царство.

М. Борисова

— Священник Александр Сатомский, настоятель Богоявленского храма в Ярославле, проводит с нами сегодня этот «Светлый вечер». В студии Марина Борисова. Мы ненадолго прервёмся и вернёмся к вам буквально через минуту. Не переключайтесь.

М. Борисова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. Ещё раз здравствуйте, дорогие друзья. В студии Марина Борисова и наш сегодняшний гость — священник Александр Сатомский, настоятель Богоявленского храма в Ярославле. Ну вот вы как раз вышли на тему, которая, мне кажется, может быть и самой актуальной, и самой непроговоренной — до неё почти никогда не доходит. Мы справедливо хотим разобраться каждый с самим собой, и нам личностные все вот эти проблемы, толкования, примерка Евангелия на лично себя очень важна и всегда на первом месте. И уж там рассуждать по поводу, какие времена и какие испытания на таком, как сейчас принято говорить, историческом треке — простите, не могла удержаться, — мы как-то спокойно к этому относимся, и, может быть, очень напрасно. Ну вот в связи с тем, что мы только что говорили об избранничестве, о том, какова наша личная роль. Но роль-то в чём? Мы же ведь не в безвоздушном пространстве существуем и не на горе Синай — мы существуем в конкретной исторической эпохе, в конкретном месте.
И тут очень хочется вернуться к Ветхому Завету, который мы знаем плохо и размышляем над ним редко. Там в 41-й главе Бытия есть удивительный совершенно образ, когда описываются сны фараона, которые потом предстоит растолковать фараону пленному Иосифу. И вот сон такой: «По прошествии двух лет фараону снилось: вот, он стоит у реки; и вот вышли из реки семь коров, хороших видом и тучных плотью, и паслись в тростнике. Но вот, после них вышли из реки семь коров других, худых видом и тощих плотью, и стали подле тех коров, на берегу реки. И съели коровы худые видом и тощие плотью семь коров, хороших видом и тучных. И проснулся фараон».

Честно говоря, я много размышляла на эту тему, когда мне доводилось писать какие-то тексты, касающиеся истории Церкви XX века. И что вначале приходит в голову? Что тучные коровы — это когда, с точки зрения духовной, всё благополучно и хорошо, а тощие — это когда всё наоборот: гонения, испытания и прочее. А когда я столкнулась с фактурой истории церковной Русской Православной Церкви в XX веке, мне пришла в голову мысль, что всё как раз наоборот. Почему тощие без остатка съели тучных? Потому что это состояние, когда у тебя — вот то, что мы только что описали — вот эта встроенность в такой тёплый бассейн. Наша духовная жизнь — она так вот называется, а на самом деле всё замечательно у нас устроено. И в этом состоянии мы можем существовать долго-долго. И прекрасно всё в церковной жизни, и строятся новые храмы, и колоссально расширяются всевозможные сферы церковной проповеди, миссионерства и благотворительности. И дальше-дальше-дальше мы будем перечислять — и это правда.

Но ведь это же было и в Российской империи периода заката — конец XIX века, начало XX века. С этих позиций — ну просто великолепно. И главное, что проснулось желание пропитать паству сознательным отношением к вере. Потому что, когда читаешь, какое колоссальное количество братств, кружков евангельских, каких-то обществ изучения Писания, миссионерских каких-то групп — и всё это буквально, как тесто на дрожжах, поднималось-поднималось-поднималось. И закончилось это революцией и всем, что воспоследовало в жизни Церкви. И вот эти тощие годы, которые растянулись на несколько десятилетий, в значительной степени нивелировали все те достижения тучных лет, с которыми Церковь пришла к Поместному Собору, восстановившему патриаршество, как кульминация. Но парадокс-то в том, что внешняя деятельность полностью схлопнулась, а внутри началось то, что мы встречаем, когда говорим о том, откуда взялся Сергей Радонежский с его учениками, когда достаточно печальное состояние после всех войн, нестроений, междоусобиц и прочего. И вдруг, как звезда на небе, откуда-то что-то берётся, и начинается фантастическое возрождение духовное, которое взялось вот буквально, с нашей точки зрения, ниоткуда.

Точно то же самое мы видим, когда начинаем внимательно читать истории новомучеников и исповедников Церкви Русской. То есть евангельская логика, библейская логика нелинейна, поэтому нам непонятна. Так вот, мы сейчас находимся в состоянии вот этих тучных коров, или тощих коров? И как нам использовать знания о том, где мы находимся сейчас, в пользу своей духовной жизни? Каким образом, зная, где мы находимся, выстроить свой внутренний мир так, чтобы он у нас в Бога богател?

Свящ. Александр Сатомский

— Сейчас будет очень пошлый тезис: надо наедаться впрок.

М. Борисова

— А впрок нельзя.

Свящ. Александр Сатомский

— В каком-то объёме можно. Потому что весь процесс, который вы описали по поводу конца 19-го, начала 20-го, это в каком-то смысле дар Бога Церкви наесться впрок. О чём идёт речь? Ни будь этих кружков, ни будь синодального перевода Библии, ни будь мирянских братств, ни будь одного, другого, третьего, нечего было бы восстанавливать. Вот, увы, не оказалось бы ни одной точки входа. Распались бы последки церковные на несколько безгрешных катакомб, которые анафематствовали бы беспрерывно друг дружку и чаяли, что именно к ним, в их катакомбы, Христос и снизойдёт — и делу конец. То есть не случайно ведь даже и Патриаршество в этот момент прямо восстановилось. То есть вот вам ваш хребет, вот те кости, на которые... ну, потом придёт время, мясо вы нарастите. Ни будь костей, ничего бы не было. Сейчас мы с вами также в уникальной точке. Ну то есть многие люди в 50-х, 60-х и 70-х хотели бы иметь то книжное изобилие, которое было в 10-х годах, когда издавалось всё и в огромных тиражах. А в итоге за ночь были вынуждены переписывать Евангелие, потому что сегодня дадено, а завтра отобрано. И вообще не приведи Бог ещё, если у тебя его кто-то и увидит. Ну и далее, далее, далее.
То есть сейчас мы с вами находимся в такой же точке изобилия. Я уж, опять же, за пошлость извиняюсь: нам даже приобретать ничего не надо. Вот мы открыли поисковик, и он открыл нам, хотите — отцов, хотите — литургические тексты, хотите — толкования на Священное Писание, какие только есть, и ещё тех даже немножко, каких и нет — всё, что угодно. Вот вкушай от этой трапезы — она тебе сейчас дана. Что будет завтра — кто его знает? Именно потому, что нам даровано только сегодня. Может быть, завтра будет ещё краше, чем сегодня, но не факт, попадём ли мы в него. Или, может быть, завтра будет уже не такое радужное, как наше сегодня. А может быть, мы поживём и завтра, и послезавтра, и послепослезавтра, и нам придётся туда как-то идти.
Вообще, кстати, замечу, что эпизод с коровами и фараоном суперважен для библейского текста. Почему? Мы же ведь привыкли к разговору, что Египет — враг. То есть он враг Израиля, он антагонист, самое плохое — это Египет и всё остальное. И вдруг мы видим, как Бог промышляет о Египте. Он знает, что весь разговор о Египте можно вести только через фараона, и даётся он фараону. Нам-то видится эта история, как история про Иосифа. Ну, очевидно: зачем эти сны, зачем эти семь лет одних да семь других? Чтобы Иосифа возвеличить и израильский народ, соответственно, спасти. Но маленькая деталь в том, что это Бог каждому рассказывает его историю. То есть нам дана история Израиля через призму Израиля и всё остальное. Но, о чудо — там есть место другим народам. И, соответственно, Бог сохраняет Египет, Бог даёт Египту жизнь, Бог предупреждает фараона. Потому что, опять же, как в книге Ионы Он говорит: «Неужели Я не пощажу Ниневии, города великого, где живёт 120 тысяч человек, не отличающих правой руки от левой?» — в том смысле, что не очень глубокого внутреннего компонента и содержания.

С Египтом та же самая история. То есть, кроме всего прочего, разговор идёт не только о, скажем так, абстрактных тучных и худых годах, что вот есть некое колесо истории, и оно катится как-то само по себе. Мы понимаем, что фараону дана эта информация, он с ней что-то должен будет сделать. Перед нами мудрый фараон, то есть он понимает, что ему ничего не сделать с этими годами, но он может как-то распорядиться этим фактом, и распоряжается должным образом. Но в своё время прими бы фараон неверные решения, тогда из Египта было бы некому выходить, не только Израилю, но и самому бы Египту.

М. Борисова

— Священник Александр Сатомский, настоятель Богоявленского храма в Ярославле, проводит с нами сегодня этот «Светлый вечер». Говоря о фараоне и Египте: это всё замечательно, но где же тут мы? Ведь фараону это сновидение было послано как предупреждение. Хорошо, а какое предупреждение можем вычитать из священных текстов мы сейчас, сегодня, для себя лично?

Свящ. Александр Сатомский

— Здесь, мне кажется, библейский текст имеет регулярную учительную рамку по огромному объёму вопросов. Причём замечу: не только нашему личному, как мы с вами в середине программы сказали, а и в плане даже общественного устроения. Ну вот, например, есть такой интересный паттерн про то, что вот, значит, та или иная реликвия — это практически Бог, взятый в клещи. То есть если у нас есть «Казанская», значит, мы всё превозможем, всё одолеем, куда бы мы её ни принесли, везде всё получится. Вот история Смуты, глядите-ка, вам в помощь. Там вот так ровно и получилось. И замечу, что с одной стороны — да, с другой стороны — нет. Бог очень аккуратно, но последовательно объясняет: Меня нельзя взять в клещи, Меня нельзя обязать действовать каким-то определённым вам интересным способом просто через механику. Замечу, что Он предохраняет от этого ещё на уровне десяти заповедей: по поводу того, что у Него нет внешнего никакого изображаемого вида; по поводу того, что, собственно, имя Его всуе не произноси — это ведь всё запреты на оперативное в Бога вмешательство. Я знаю Твоё имя — служи мне; я мажу уста Твоего кумира маслом — служи мне, и дальше-дальше-дальше. И Бог говорит: «Нет, это так не работает».

И не могу не заметить, раз уже мы с вами пошли в примеры околореволюционных лет, что «Казанская» погибла в огне перед революцией. Это же ведь тоже, на самом деле, очень тяжёлый знак. Как в своё время у пророков: что вы говорите «здесь храм Господень, храм Господень, храм Господень»? Ну, то есть имея в виду, что если в этом городе подножие ног Вседержителя, то чего бы вокруг него ни происходило, мы точно будем спасены. То есть неужели Бог Свой собственный дом не охранит? Поэтому логично, что надо прибиваться просто к дому Господню поближе — и всех дел. Нет, так не работает. И, соответственно, примеров тому масса, как бы и более драматичных. Можем вспомнить византийских императоров и Крест Господень. Уж казалось бы: Крест Господень, святыня Иерусалима — пойдёмте с ней в бой. Ну, как в своё время с ковчегом Завета — так и вышло, как с ковчегом Завета.

Бог не на нашей стороне? Так мы принудим Его встать на нашу сторону, понесём Его вперёд. Куда Он денется? Будет охранять Свой дом. И Бог отдаёт ковчег в этой же битве филистимлянам. Это Он с филистимлянами потом будет вести отдельный разговор, что вы не думайте, что вы Меня взяли в плен. Там будет Дагон падать перед Ним ниц, отбивать себе голову и делать все остальные вещи. И с Крестом Христовым вышло точно так же: и вот вышло сиятельное византийское войско вперёд, и персы победили его буквально на разу; и персидский шах подарил Крест Христов одной из своих жён-христианок. Как бы из серии, что и ей приятно, и отношения поналадили. И на долгое время Крест остался там. Напомню, император Ираклий много каких обетов Богу надавал, чтобы отбить и Иерусалим, и святыню Креста. В итоге отбил, но тоже великой ценой.

Поэтому очень большой объём учительства Священного Писания и про социальное, то есть это не только книга про индивидуальное возрастание. Как бы не случайно, собственно, у нас весь Ветхий Завет про общину, общину, про общину Господню, про то, что вот Бог говорит к народу. Он и ко всем остальным народам говорит точно так же. Причём, опять же, невероятно, но факт: не только с нами, но и со всеми остальными народами ведёт Он такой разговор. Просто, опять же, для нас неочевидно, какой разговор Он ведёт с теми народами, ну а на примере нашей многострадальной истории, какой разговор Он с нами ведёт, вполне очевидно.

М. Борисова

— Тут так же, как с Ветхим Заветом, нам в целом очень, конечно, симпатичен — простите за, опять-таки, вульгаризм — Ветхий Завет. Мы с удовольствием рассказываем друг другу ветхозаветные всевозможные истории. Но немного я в жизни встречала людей, которые так же регулярно читают Ветхий Завет, как читают Евангелие. Всё-таки так уж повелось, что Евангелие — настольная книга, Ветхий Завет — факультативная. И боюсь, что то же самое происходит с историей. То отношение к истории, которое было у людей Серебряного века, когда Пастернак в «Докторе Живаго» устами одного из своих героев говорил, что история — это та книга, на страницах которой Бог с нами разговаривает, — так к истории сейчас почти никто не относится. Ну, вообще людей, которым это интересно, мне кажется, становится меньше. И тогда мы попадаем в ситуацию, когда, с одной стороны, у нас нет подпорки в виде Ветхого Завета, который мы знаем плохо; и нет подпорки в виде знания даже ближайшей нашей собственной истории. Не потому, что это невозможно — это как раз очень даже возможно, — это просто неинтересно.
И человек плывёт без руля и без ветрил, незнамо куда, вот как-то по воле волн. И мне кажется, что это как раз очень опасно и на индивидуальном уровне, и на общецерковном. Потому что, возвращаясь к тому историческому периоду, о котором мы сегодня уже говорили, то, что происходило в начале XX века, когда именно миряне становились наиболее активными в стремлении стать сознательными верующими — не просто верующими по рождению и по крещению, а постигнуть то, что там написано, во-первых, в Священном Писании, и применить это к себе, то есть найти вот эту самую точку входа, — это то, чего, мне кажется, катастрофически не хватает сейчас. Потому что стремление узнать, когда человек стоит на службе и по телефону следит за текстом богослужения — это неплохо. Но всегда хорошо, когда человек понимает, что вокруг происходит. Но он тем самым себя заведомо выключает из самого богослужения. Потому что богослужение — это не только понимание текста, но это очень много чего ещё, что остаётся для него за рамками. И вот это стремление рационально что-то узнать, мне кажется, всё больше и больше начинает в нас превалировать. И мне кажется, что это как раз очень опасная тенденция.

Свящ. Александр Сатомский

— Вот здесь бы я, наверное, немножко разделил. С одной стороны, всегда возможна ситуация, и не только сейчас, а как бы она у нас описана еще в Соборном послании апостола Иуды — про людей, которые всегда учатся и никогда не научаются. Здесь я, конечно, подозреваю, что это уже пика его современникам из классического иудаизма. То есть мы имеем в виду, конечно, несколько позже сформировавшуюся классическую иудейскую школу, но формируется-то она вот где-то на этих началах примерно. Она работает именно по такому принципу, то есть вы в этом году читаете Тору, и в следующем году читаете Тору, и в послеследующем читаете Тору. И оттуда нет выпускного класса, то есть твоя и задача — поучаться в Слове Господнем день и ночь — всё. И вот, соответственно, нам апостол говорит, что можно вот так вот учиться и никогда не научаться, и толку это никакого не даёт. Но, повторюсь опять же, что это не связано только с XXI веком. Вот, пожалуйста, как бы ситуация первого века выглядит в каком-то объёме похоже.
Но что бы я выделил? Всё-таки нормально иметь некий обучающий период. То есть вот мы понимаем, что человек, например, пришёл в спортзал, и вот он берёт себе, например, 15 занятий с тренером, и не берёт потом. Как бы почему? Ну, возможно, даже не только потому, что дорого, но и потому, что вот он как раз приобрёл какой-то первичный навык. Теперь ему его надо оттачивать. Ему не нужно постоянно бежать вперёд, хвататься за новое, что-то ещё неизведанное, изобразить что-нибудь такое, что на этом тренажёре не изображал никто никогда. Нет, вот он получил какой-то объём навыка и информации — нужно оттачивать. Соответственно, с духовной жизнью похожая же штука.

Есть, по-моему, у преподобного Ефрема Аризонского такая интересная фраза. Это уже этап, когда, Афон стал популярен, афонские старцы стали немножко как бы брендом, и вот к нему, значит, народ-народ. И вот там, значит: мы хотим с вами о умной молитве начать разговор. А он говорит: «Вы знаете, у меня к вам пара вводных вопросов. Вот если вы живёте в христианском браке, в нём рождаете детей, поститесь в среды и пятницы, совершаете свои регулярные молитвенные правила, исповедуетесь и причащаетесь, живёте по церковному календарю, читаете Священное Писание, помогаете бедным, то нам есть о чём поговорить с вами о умной молитве. Если нет, то пока не время». То есть, мне кажется, это очень трезвый угол зрения на весь вопрос. То есть человеку нужно научаться, точно нужно, но за каждым периодом научения явно должен быть период практики. Вот мы поставили перед собой задачу понимать службу, и мы ходим и ходим на неё с телефоном, и мы глядим и глядим в текст анафоры. А на каком-то этапе он стал нам близок, он стал нам понятен. Всё, надо потихонечку тогда уже, наверное, от текста уходить вот в эту всю остальную полноту.
То же самое со Священным Писанием. Вот у нас точно есть задача прочитать его прям от корочки до корочки хотя бы один раз — вот прям от Бытия до Апокалипсиса. Наиболее мрачные и непонятные места — заглянуть в какой-нибудь толковательный ресурс, отсмотреть их. А потом уже, вне всякого толкования, вне сверхзадачи прочитать всю Библию и всего остального, открывать его каждый день и понимать, что вот она — моя ежедневная пища души, что я могу здесь понять вот из этих 10 строк и попребывать в них. То есть не постоянно тоже как бы поучаться, поучаться. То есть это тоже поучение, только теперь уже немножко другого типа. Вот поэтому я бы всё-таки разделял. Если мы постоянно учимся и никогда не практикуемся — это плохая история. Если мы каждый раз имеем некий зазор и период на постижение чего-то нового, нам прежде неизведанного, а потом период практики, и когда мы поняли, что мы стали в этой практике крепки, мы берёмся теперь поучиться чему-то новому. То есть вот мы всё более-менее как-то поняли — с Литургии давайте заглянем во Всенощное бдение. Провалились в этот тёмный лес ещё на год — нормально. Если это только постоянная теория, как бы, увы: а зачем она нужна?

Поэтому вот с этой всей темой про избранничество, про равенство и про всё остальное — она вроде как, с одной стороны, имеет некоторый интеллектуалистский флёр, что вот мы тут читали-читали евангельский текст, мы споткнулись. Как же так? С другой стороны, важно иметь в виду, что вот это спотыкание — это как раз, мне и кажется, спотыкание от практики. То есть когда мы вдруг действительно посмотрели на Евангелие как на практически значимый для нас текст. Нам не просто приятно его читать, нам не просто интересно его читать, а мы хотим из него понять: Господи, куда мне идти? У Тебя глаголы вечной жизни. Вот этими глаголами как к моей жизни пользоваться, чтобы по этому пути с Тобой и до Тебя мне всё-таки в итоге дойти? Поэтому вопросы эти не праздные, практики они точно требуют. Ну и как бы время от времени обращение, повторюсь, к какому-то, скажем так, интеллектуальному процессу — тоже нужно это дело не забывать.

М. Борисова

— Спасибо огромное за эту беседу. Священник Александр Сатомский, настоятель Богоявлянского храма в Ярославле, был сегодня с нами в студии «Светлого вечера». С вами была Марина Борисова. До свидания, до новых встреч.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Евангелие от Иоанна о вере и доверии Богу». Протоиерей Александр Прокопчук
• «Праздник Преображения Господня: свет, испытание и смирение». Протоиерей Григорий Крыжановский
• «Евангелие от Иоанна об отношениях человека с Богом». Протоиерей Александр Прокопчук