«Историк Дмитрий Иванович Иловайский». Татьяна Агейчева

Гостьей программы «Исторический час» была кандидат исторических наук Татьяна Агейчева.

Разговор шел о судьбе и трудах известного русского историка, автора учебников Дмитрия Ивановича Иловайского.

Ведущий: Дмитрий Володихин

---

Дмитрий Володихин 
— Здравствуйте, дорогие радиослушатели! Это Светлое радио, Радио ВЕРА, в эфире передача «Исторический час». С вами в студии я, Дмитрий Володихин. Сегодня мы поговорим о человеке, который знаменит был, прежде всего, как создатель учебников по истории, и знаменит был настолько, что его фамилия сделалась нарицательной. «Вот это по Иловайскому», «вот это тот же консерватизм, что у Иловайского», «вот это, знаете ли, такая лёгкость изложения, как у Иловайского». Иловайский, Иловайский, Иловайский — истинный мастер учебников. Кто-то его за эти учебники проклинал, кто-то говорил, что он дивно хорош, кто-то говорил, что это нормально, тот уровень, который стране и нужен, но читали все. Дмитрий Иванович Иловайский — человек, который делал отличные учебники. Но для того чтобы разобраться в феномене Иловайского, нам нужен специалист по истории исторической науки дореволюционной. И перед нами давно уже не посещавшая нас замечательная гостья — кандидат исторических наук, профессор Университета имени Разумовского и доцент исторического факультета Московского государственного университета Татьяна Владимировна Агейчева. Я отдам ей слово с традиционным вопросом: визитная карточка этого человека. Да, он известен учебниками, но, может быть, есть ещё какие-то черты его личности или творчества, которые стоит припомнить, когда о нём заходит разговор. Добрый вечер.

Татьяна Агейчева
— Добрый вечер. Ну вот вы сейчас представили Иловайского как личность патентованную. А я бы сказала, что к этому определению можно добавить ещё одно: а он неформат. Вот нестандартный и неформатный персонаж. В какой бы сфере мы ни пытались определить его качество, с одной стороны — прямо патентованный-патентованный, а присмотришься — сплошной нестандарт.

Дмитрий Володихин
— То есть, иными словами: ангорский кот полностью соответствует породе — белый, мохнатый, два разных по цвету глаза, и вместе с тем может прыгать на три метра вверх, что не то что для ангорских, а и вообще для котов несвойственно. И вы хотите сказать, что наш «ангорский кот» Дмитрий Иванович Иловайский может прыгать на три метра вверх или даже зарываться на три метра в глубину?

Татьяна Агейчева
— Может он или не может прыгать, но проявлять неожиданно новые качества и свойства очень даже может.

Дмитрий Володихин
— Что ж, неожиданный автор учебников, стандартный неформат Дмитрий Иванович Иловайский в исполнении Татьяны Владимировны Агейчевой. Начнём от начала, как бы парадоксально это ни прозвучало, от начала жизни, от истока его учёной деятельности.

Татьяна Агейчева 
— Он прожил долгую жизнь: родился, когда был жив Пушкин, в 1832 году, умер, пронаблюдав во всей полноте трагедию гибели Отечества, в 1920-м. 88 лет было почтенному старцу, и вся жизнь его прошла в трудах на пользу науке, образованию, и одновременно наш герой был ещё и политическим, и общественным деятелем.

Дмитрий Володихин 
— Так это выходит, к концу жизни он сделался мудрым вороном, который наблюдает реальность через призму многовековой истории России и понимает, что происходящее перед ним — это, конечно, кошмар, но всё это было, было, было.

Татьяна Агейчева
— Ну и давайте сразу же тогда про патент, потому что всё это происходило с Иловайским, и всё это он наблюдал в чине действительного статского советника.

Дмитрий Володихин 
— Ну что же, это генеральское положение действительного статского советника, или чуть-чуть не дотягивает? Это либо штаб-офицерский, либо уже генеральский чин

Татьяна Агейчева
— До генеральского не дотягивает чуть-чуть.

Дмитрий Володихин 
— Тем не менее штаб-офицерский точно.

Татьяна Агейчева 
— Да. И всего этого он добился собственными трудами, собственными усилиями, при очень малых признаках протекции со стороны власть предержащих. Дмитрий Иванович Иловайский родился в очень небогатой семье, по социальному статусу был приписан к мещанам. Его отец управлял имением графа Палена в Рязанской губернии, в Раненбурге, и, может быть, должность красиво звучит, но заработок был настолько ничтожен, что прокормить и содержать семью достойным образом отец не мог. Семья была многодетная, и даже какие-то повышения или изменения внутреннего статуса отца ситуацию не меняли. Поэтому Дмитрий Иванович начал своё образование весьма скромно. Он учился в казённых учебных заведениях: сначала в казённом уездном училище, потом, поскольку учился неплохо, в Рязанской мужской гимназии, а затем как казённокоштный студент поступил в Московский университет на историко-филологический факультет в 1850 году. И уже с четвёртого класса гимназии он содержал себя сам.

Дмитрий Володихин
— Хотелось бы добавить: Рязанская губерния — хорошее место для рождения и формирования с юношеских лет историка. Сколько древностей, какая героическая богатырская история, какие славные фигуры и величественные постройки сохранились с тех пор! В общем, мальчику было на что посмотреть, о чём подумать и какие истории о рязанской старине послушать. Хорошая колыбель!

Татьяна Агейчева
— Но здесь я вынуждена вас несколько поправить, потому что во времена, когда Иловайский был мальчиком и учился в гимназии, история Рязанского края была ещё очень мало изучена. Собственно, это ему принадлежит заслуга изучения истории Рязанского княжества в логике тогдашнего — да и теперешнего — регионоведения.

Дмитрий Володихин
— Кое-что было известно по Карамзину, а кое-что стояло перед носом в виде прекрасных соборов.

Татьяна Агейчева
— И это тоже справедливо. Справедливо и то, что историей он увлёкся, будучи ещё гимназистом: библиотека ему очень понравилась, гимназические учителя были хорошие, восторженные, и к тому же с закавыкой, потому что давали ученикам такие задания, которые требовали приложения больших усилий, в том числе задания по истории. И вот Иловайский был одним из немногих учеников, который старался исполнить задания по истории наилучшим образом. Учитель признался позже, что таким образом проверял учеников, чтобы выявить способных к гуманитарному познанию. И уже в гимназии Дмитрий Михайлович понимал, что будет заниматься историей и ничем другим, поэтому поступление на историко-филологический факультет вполне понятно и оправдано этим предшествующим опытом. Я уже говорила, и хотела бы закончить ту мысль, что он вынужден был себя содержать. В гимназии зарабатывал на жизнь репетиторством, частными уроками, а когда стал учиться в университете, продолжал репетиторствовать, а также занимался переводами для катковского издания зарубежной литературы.

Дмитрий Володихин
— Катков — это значит такое государственническое, державническое направление мысли. Я думаю, правильно было бы даже назвать его, пользуясь современным словом: Катков — охранитель. И если Иловайский идёт к нему, значит, ему это мироощущение близко.

Татьяна Агейчева
— Вот опять мы возвращаемся к тому, о чём я говорила в самом начале: не всё так прямолинейно. Потому что в юные годы он, как и подавляющее большинство ровесников, всё-таки был склонен либеральничать и размышлять о жизни в той идеологической логике, которая формировалась в России в середине XIX века. Конечно, это либерализм, гегельянство, западничество...

Дмитрий Володихин 
— Но это и Николай I, славянофилы, победы русского оружия, миротворческий корпус в Венгрии, победа над мятежниками Польши. В общем, есть на что другое посмотреть, помимо гегельянства и так далее.

Татьяна Агейчева 
— Но в университете это, например, Грановский.

Дмитрий Володихин 
— Грановский — да, большая беда нашего университета.

Татьяна Агейчева 
— И тем не менее он был очень увлечён в юности, в том числе студенческой, идеями Грановского. Я уже говорила о гегельянстве — ну, извините, куда уж от западничества уйти?

Дмитрий Володихин 
— Какое-то время — да, а потом-то нет.

Татьяна Агейчева 
— Он вошёл, например, в кружок Бестужева-Рюмина. Молодёжь, которая группировалась вокруг Бестужева-Рюмина, — там тоже всё сложно и неоднозначно, с перекатами.

Дмитрий Володихин 
— Ну не такой уж и либерализм...

Татьяна Агейчева 
— Всё было по-разному в разные периоды его жизни. Бестужев-Рюмин — человек изменчивый.

Дмитрий Володихин
— Что происходило в судьбе Дмитрия Ивановича Иловайского? Он выходит за пределы университета и?..

Татьяна Агейчева
— Да, в 1854 году он окончил университет. И вспоминаем: он казённокоштный студент, а это значит, что он обязан был отработать определённый срок в гимназии по направлению Министерства народного просвещения. Поэтому Иловайский отъехал в Рязанскую губернию, где стал учителем истории в гимназии. И этот период очень интересен для формирования будущего Иловайского, потому что в Рязанской губернии, как учитель, он получил популярность, как человек талантливый, трудоспособный, нестандартный, с большим интересом подходивший к преподаванию. Была у Иловайского одна особенность, которая очень влияла на его деловое продвижение: он был красивым. По признанию современников, он был очень красивым сначала юношей, потом мужчиной.

Дмитрий Володихин 
— Красавец-учитель истории — это же хорошо!

Татьяна Агейчева 
— Да, это привлекало к нему самых разных людей. И по совокупности внутренних и внешних данных он очень быстро вошёл в интеллигентский кружок предводителя дворянства Рязанской губернии, где обсуждались всякого рода политические и общественно-политические проблемы. И, между прочим, в этом кружке, в доме предводителя, он познакомился с Салтыковым-Щедриным, который на ту пору был уже известен литературными трудами, но ещё оставался вице-губернатором, то есть был человеком государственным.

Дмитрий Володихин
— Ну что, вторая беда после Грановского — это Салтыков-Щедрин. Пора наконец возвращать нашего Дмитрия Ивановича к науке, засиделся он в учителях.

Татьяна Агейчева
— А он от науки-то и не уходил особенно, потому что будучи учителем гимназии, не забывал о главных своих интересах — занятиях историей и начал изучать именно историю Рязанской земли, Рязанского княжества. Он очень плодотворно занимался и глубоко вошёл в предмет изучения: просмотрел огромные архивные материалы, ногами протоптал большие территории, изучил не только архивный, но и археологический, этнографический материал, формулировал для себя задачи будущего исследования, чтобы это была не только полная история Рязанской земли, но и — а это было свойственно тому веку и времени — нужно было показать народ.

Дмитрий Володихин
— Напоминаю, что мы рассказываем вам, дорогие радиослушатели, о замечательном дореволюционном историке Иловайском, который вряд ли был доволен, что несколько последних лет его жизни попали на постреволюционный период. Но до этого мы ещё доберёмся.

Татьяна Агейчева 
— Итак, он готовит большое научное сочинение, частями публикует промежуточные результаты в «Московских ведомостях». Такие очерки у него были: «Прогулки по берегам Оки». И результат работы таков: в 1858 году он представил Совету Московского университета магистерскую диссертацию с очень простым названием «История Рязанского княжества». Совет университета работой весьма впечатлился. Было оценено, во-первых, что работу написал гимназический учитель, и таким образом Иловайского ставили в пример прочим учителям.

Дмитрий Володихин 
— «Вот, смотрите, Иловайский пошёл!»

Татьяна Агейчева 
— Во-вторых, было оценено и то, что в научный оборот введены источники, которые до Иловайского, в общем, лежали без дела, и он действительно очень много привнёс в реконструкцию общей картины становления русского государства и его централизации.

Дмитрий Володихин 
— Трудолюбив.

Татьяна Агейчева 
— Совершенно верно. Он сразу же решил много задач: и этнографические моменты, и быт, и духовные начала народа показаны, но при этом, например, генеалогия князей точно установлена, их родословие, и личностные характеристики рязанским князьям даны, и квалификация политических процессов представлена. То есть работа получилась очень и очень удачной. Она была представлена на защиту, и официальными оппонентами у Иловайского были, между прочим, Сергей Михайлович Соловьёв — классик русско-исторической науки, и другой, не такой известный, но специалисты его хорошо знают — историк Ешевский.

Дмитрий Володихин 
— Да, это тоже имя, пусть не такое, как у Соловьёва, но достаточно звучное.

Татьяна Агейчева 
— И поучаствовали в обсуждении работы такие корифеи исторической науки, как Бодянский. В итоге искомая магистерская степень была присвоена, получена малая Уваровская премия, и в 1860 году по результатам защиты Иловайский был избран адъюнктом на кафедру всеобщей истории для преподавания на юридическом факультете.

Дмитрий Володихин 
— Здесь хотелось бы отметить вот что: дорогие радиослушатели, магистерская степень в XIX веке — это примерно то, что сейчас кандидатская; а кандидатская — это был, скажем, студент, закончивший вуз и преподнёсший ему письменную работу в самом конце. Поэтому магистр — ну вот как сейчас кандидат исторических наук. Хотелось бы вот что спросить: Дмитрий Иванович славился живым, лёгким стилем своих работ. До какой степени это характерно для его первой большой работы, для «Истории Рязанского княжества»?

Татьяна Агейчева
— Это была классическая научная работа, чуть более, может быть, тяжёлая по стилю, чем более поздние его труды. Но в общем всё равно не сухой научный стиль. Это вообще было не характерно для Иловайского, и вот почему: он изначально ориентировался на то, чтобы его читали разные люди, на массового читателя. Поэтому он предпочитал, где возможно, упрощать терминологию, не загружать читающую публику ссылками, сносками, цитатами. Если было возможно пересказать, то он пересказывал, а не цитировал.

Дмитрий Володихин
— Иными словами, он говорил на русском литературном, а не на академщине.

Татьяна Агейчева 
— Да, это очень для него характерно с самого начала. К тому же он учитель, и его задача — донести мысль.

Дмитрий Володихин 
— Н что же, первый большой научный успех, переход из гимназии в университет, но для Иловайского это только первая стадия научной карьеры. Давайте продвигаться по ней дальше.

Татьяна Агейчева
— Когда Иловайский попал в университет, он получил новое задание: его отправили в заграничную командировку, чтобы, как педагог, он мог посмотреть, как поставлено гимназическое образование во Франции, Германии и Австро-Венгрии. В 1861 году он выехал, полгода изучал европейское образование и в 1862 году вернулся. А дальше случилось странное, потому что по возвращении из командировки он не стал настаивать на продолжении своей преподавательской деятельности в университете, а наоборот, подал в отставку, сообщив начальству, что ему трудно совмещать научное творчество и преподавание, он хотел отдаться науке целиком. И он ушёл на вольные хлеба.

Дмитрий Володихин
— Шаг необычный и для тех времён, и для наших.

Татьяна Агейчева
— А далее ещё более необычно. Иловайский сосредоточился на, казалось бы, ненадёжном и неблагодарном деле — начал писать гимназические учебники по разным отделам истории, и всеобщей, и отечественной, для разных гимназических возрастов. Первый учебник вышел в 1860 году, а дальше пошла писать губерния. Учебники выходили практически без остановки, в большом разнообразии, многократно переиздавались. При жизни Иловайского его учебники претерпели более 150 переизданий, представьте себе!

Дмитрий Володихин 
— Для современного автора учебников это в принципе представить себе невозможно.

Татьяна Агейчева 
— И это были массовые тиражи, и можно сказать, что в Российской империи не было гимназиста, который не учился бы по учебникам Иловайского. Опять же неожиданность: именно на этом он сделал своё состояние. Иловайский стал одним из самых состоятельных русских историков — и не только историков. Его годовой доход составлял более полумиллиона рублей. Он мог позволить себе собственный дом в Старопименовском переулке, собственный выезд и содержание скаковых лошадей, две дачи, акции доходных коммерческих предприятий, серьёзные банковские вклады. За глаза коллеги и родственники называли его «миллионщиком».

Дмитрий Володихин
— Сердце радуется за коллегу.

Татьяна Агейчева
— Да, но здесь мы должны понимать, и я с самого начала сказала: он не формат, не стандарт. Такой внешний успех, казалось бы, он счастливчик, везунчик, а какой за этим труд стоит! И бесконечный труд, с детских лет.

Дмитрий Володихин 
— Но тем везёт, кто везёт.

Татьяна Агейчева 
— Тоже правда. И он не успокоился ведь, всё равно продолжал заниматься строгой научной деятельностью, потому что пожелал защитить и докторскую диссертацию.

Дмитрий Володихин
— Доберёмся до докторской. Сейчас мне хотелось бы понять секрет успеха учебников Иловайского. Что о них писали? Почему они пользовались такой всенародной любовью?

Татьяна Агейчева
— Во-первых, универсализм, то есть единая, последовательная позиция, которая проводится через разные учебники. Он предлагал линейку учебников, гимназисты получали логическое продолжение из этапа в этап большой исторической линии и могли составить целостную картину. Во-вторых, мы опять должны вспомнить об особенном стиле Иловайского.

Дмитрий Володихин 
— Вот это чуть ли не главное.

Татьяна Агейчева 
— А возможно, и главное, потому что стиль простой, но не упрощённый, признаки хорошего литературного языка налицо. При этом, как учитель, он же всё-таки знал, как нужно разговаривать с детьми, и детям было приятно читать такие учебники. Сегодня переиздают эти учебники Иловайского для разных возрастов, они популярны. Иной раз кажется, что слишком «конфетно» всё это выглядит, но не надо забывать: читатель-то — гимназист.

Дмитрий Володихин 
— Он действительно примерялся к возрасту школьника, не пытался написать книги для взрослых людей, ведь это же, наверное, технологически хорошо.

Татьяна Агейчева 
— И есть ещё один момент, который имеет значение: Иловайский во всех своих трудах, и в учебниках в том числе, не стеснялся проявлять эмоцию, давать оценку людям и событиям, о которых он писал. Об этом иногда говорят — морализаторствовал, но для юных читателей это как раз и хорошо: хорошо или плохо поступают исторические деятели? А чтобы подчеркнуть яркость события, почему не употребить какой-нибудь яркий эмоциональный образ?

Дмитрий Володихин 
— Почему не сказать о герое, что он герой, а о злодее — что он злодей?

Татьяна Агейчева 
— Именно так. Поэтому история приобретала не просто литературный, а немножко сказочный характер в изображении Иловайского, поэтому его читали с удовольствием и помнили о том, что прочли, вот это тоже важно.

Дмитрий Володихин
— Дмитрий Иванович выработал свою манеру, которую невозможно спутать ни с чьей другой. Эпигонов у него было огромное количество, но добраться до его уровня удавалось очень немногим. Это действительно была фирма — Дмитрий Иванович Иловайский.

Дмитрий Володихин (после перерыва)
— Дорогие радиослушатели, это Светлое радио, Радио ВЕРА, в эфире передача «Исторический час». С вами в студии я, Дмитрий Володихин. У нас в гостях замечательный специалист по истории исторической науки, по судьбам исторической науки — Татьяна Владимировна Агейчева. Мы ведём беседу о замечательном дореволюционном русском историке Дмитрии Ивановиче Иловайском. Только что говорили о том, что он был мастером учебника, и эта слава сопровождала его на протяжении многих десятилетий; когда он ушёл в землю, всё равно «учебники Иловайского» — это звучало сильно, и в историю России его имя вошло именно с этой стороны. Но он не был только автором учебников, у него были достаточно сильные научные работы; о первой мы поговорили — «История Рязанского княжества», поговорим о следующих.

Татьяна Агейчева
— Вторая крупная его работа — это докторская диссертация, защищённая, как я уже говорила, в 1870 году. Называлась она так: «Гродненский сейм 1793 года: последний сейм Речи Посполитой». История этой диссертации сама по себе тоже очень интересна: надо понимать, как Иловайский после истории Рязанского княжества пришёл ко второму разделу Речи Посполитой? Это же, в общем, переориентироваться надо было.

Дмитрий Володихин
— Напомню, что в первой половине 60-х годов, за несколько лет до того, как он выставил свою докторскую диссертацию на обсуждение, в Российской империи случился сепаратистский мятеж поляков, и пришлось с болью, с кровью, с большими потерями этот чудовищный бунт подавлять.

Татьяна Агейчева 
— И вот здесь мы встречаемся с ещё одной и очень важной особенностью Иловайского-историка. Он как-то написал: «Ничего в моих трудах не может устареть». Откуда у него взялось это убеждение? Вообще, он черпал исследовательский интерес из текущих исторических событий — ярких, судьбоносных, может быть, для истории Отечества, где-то болезненных. Он считал, что история — наука самопознания, поэтому нужно понимать, какие события каким образом скажутся на будущем; как историк, он тестировал прошлое из будущего. И к теме второго раздела Речи Посполитой он пришёл как раз после поездки в западные земли — Белоруссию, территория Гродно и прочие места, где разворачивалось это самое польское восстание.

Дмитрий Володихин 
— Насмотрелся.

Татьяна Агейчева 
— Насмотрелся и изумился происходящему. Его удивляло более всего то, что Российская империя в этой схватке безусловно победила, и восстание было подавлено.

Дмитрий Володихин 
— Я бы даже и восстанием не называл — восстание несёт в себе что-то положительное, а всё это было настолько грязным, кровавым, чёрным, по умонастроению — ей-богу, язык не поворачивается назвать это восстанием.

Татьяна Агейчева
— Совершенно верно, соглашусь с вами. Российская империя победила, а вот дальше-то что началось? Несоответствие. Иловайский ожидал — похожие впечатления были и у Кояловича от этих событий, — что Российская империя начнёт дисциплинировать край, унифицировать порядки; он полагал, что пришло время полного слияния западных земель и людей, которые на них проживают, с Великороссией и великороссами, что нужно заниматься вопросами, в том числе Русской Православной Церкви на этих территориях. А что при этом он увидел от российского правительства? Подкупы либо прямое насилие, а иной работы он не увидел. Править бал начали те, кого не так давно победили и призвали к порядку. Наблюдая всю эту картину, он решил посмотреть, какие процессы происходили в этих землях исторические, и как именно эта литовская часть русских земель в конечном итоге объективно и закономерно вернулась в состав России. И дальше опять последовала серьёзная научная работа: были просмотрены архивы Министерства иностранных дел, всевозможные частные собрания, частные библиотеки, частные коллекции, материалы делопроизводства, дипломатические документы, то есть большой серьёзный источниковый материал был введён в научный оборот. Ну и результат: Совет Московского университета, куда была представлена диссертация, утвердил Иловайского в степени доктора русской истории.

Дмитрий Володихин
— И, насколько я помню, специалисты именно по истории западного края, западной части России не раз отмечали, что это серьёзная работа, которая пережила век Иловайского и была ценна для будущих поколений специалистов.

Татьяна Агейчева
— Совершенно верно, Иловайский подтвердил свой статус серьёзного, настоящего русского учёного-историка, квалифицированного.

Дмитрий Володихин
— Не собрался он опять потом на преподавательскую работу?

Татьяна Агейчева
— Нет, он продолжал жить доходами от переиздания учебников, занимался вольным научным творчеством. И между прочим, он поставил перед собой новую задачу. Здесь сказался всё тот же опыт преподавательской деятельности на ранних этапах его биографии: он думал, что нет пока достойного качества для массового чтения систематической русской истории, причём такой истории, которая отвечала бы не только на вопросы о закономерном историческом процессе, но и демонстрировала бы отдельных людей, а также — и это мы уже обсуждали — дух народа, жизнь народа, поиск подлинного народа. Иловайский в этом поиске принимал активное участие.

Дмитрий Володихин 
— Это была идея, очень характерная для XIX века. Дух народа — то, о чём начали, по-моему, впервые говорить немцы, — впоследствии привилось нескольким поколениям российских историков, им хотелось отойти от истории государства. Есть государственная школа, занимающаяся законами, устройством правительства, в целом госстроя, а есть нечто отличное, более живое — народ, и вот жизнь народа стала идеей фикс для многих замечательных историков того времени; может, и слава богу, потому что это стремление породило немало великолепных научных трудов.

Татьяна Агейчева 
— Но здесь читается, безусловно, и влияние господствующей и популярнейшей философии того периода — Гегеля, Шеллинга, которые каждый по-своему обращались к этой теме. XIX век диктовал определённые позиции, и Иловайский начал прямо с места в карьер приступил к написанию систематической истории. Он начал писать работу в 1876 году, закончил пятитомный труд в 1905 году — с древнейших времён до воцарения Петра Первого. Хотел бы и дальше, но понял, что физически не справится с обилием новых источников.

Дмитрий Володихин
— То же самое говорил Соловьёв: «Море архивных материалов, иду по целине», хотя он работал до Иловайского. Но, если я правильно понимаю, «История Рязанского княжества» широко известна, «Гродненский сейм» до сих пор известен специалистам, учебники Иловайского вообще известны всем в образованной части России дореволюционного времени, да и не только дореволюционного, а его пятитомная история далеко не столь известна и такой популярности, как учебники, не снискала?

Татьяна Агейчева
— Да, потому что, во-первых, читающая учёная публика очень разделилась во мнениях по поводу содержания этого пятитомника, причём одни и те же учёные по разным вопросам оценивали его по-разному. Например, для ранних этапов русской истории такие выдающиеся учёные, как Бестужев-Рюмин, Платонов, Иконников, Костомаров (на тот момент владелец умов) считали, что первые два тома истории Иловайского удовлетворяют текущему состоянию науки, а вот по следующим томам те же самые люди, добавим сюда ещё Ключевского, считали, что Иловайский высказывает чужие мысли, компилирует, не вполне научно подходит к вопросам, например, об оценке личности Ивана Грозного, о Смутном времени и так далее. Этот труд в итоге был воспринят как очень неравноценный и неравномерный в своих частях. Кроме того, Иловайского упрекали за всё то, что мы с вами для учебников его называли достоинствами: стилистику, простоту, склонность к пересказу и так далее.

Дмитрий Володихин
— Но что говорит мой личный опыт? Человеку, который хорошо владеет русским литературным языком, вечно сделают упрёк: «Батенька, что же вы так по-журналистски пишете?» — «Да я не по-журналистски, я по-русски!» — «А надо по-научному». — «По-научному никто не поймёт». — «Но вам, как учёному, должно быть понятно, что это совершенно необходимо». — «Да я по-русски хочу!» — «Вот, батенька, вы виноваты в этом». В общем, Иловайскому делали такие упрёки, но дело не только в изложении. Кто-то упрекал, кто-то любил его за этот стиль. Может быть, дело в том, что он уже был не юн, когда создавались последние тома его пятитомника.

Татьяна Агейчева
— Об этом тоже можно говорить, но я бы сказала о другом. Есть особенность исторических взглядов и концепции Иловайского, которая многими воспринималась как чистая компиляция. Потому что он, с одной стороны, вроде как гегельянец, говорит о закономерностях истории, об исторических и неисторических народах, о том, что личность является выражением и отражением народа, из которого она вышла. И одновременно он оценивал случайность в истории, роль энергичной личности, которая может изменить ход событий, и вот это упомянутое морализаторство. И внутренние нестыковки, отход от сложившихся жёстких концепций, который присутствовал у Иловайского, смущал читающую публику.

Дмитрий Володихин
— Это значит, что учёные смущались, а просто образованная публика, очевидно, зачитывалась. Но это 1905 год, 15 лет до смерти, за это время ещё много чего можно написать. Было ли что-то у Иловайского в поздний период его жизни?

Татьяна Агейчева
— В поздний период, после «Истории России», говорить о крупных работах уже не приходится. Но имеет смысл сказать об отдельном его проекте: он издавал собственную газету «Кремль» и публиковал там главным образом собственные статьи общественно-политического характера. С 90-х годов, а в особенности после революции 1905 года, Иловайский проявил себя как очень серьёзный политический публицист.

Дмитрий Володихин
— Ну что ж, мы добрались до политических взглядов Иловайского. Собственно, труды прошли, а желание спорить осталось.

Татьяна Агейчева
— Да, Иловайский всегда был человеком общественно и политически активным. В какой-то период он с доверием относился к реформам Александра II и даже участвовал в этой новой системе.

Дмитрий Володихин 
— «Блажен, кто смолоду был молод...»

Татьяна Агейчева 
— В 80-е и к началу 90-х он несколько раз избирался гласным Московской городской думы, таким образом себя проявлял. Когда мечты столкнулись с реальностью и испарились, в условиях первой русской революции он начал выдвигать другие идеи; они были, в общем, для него свойственны, но тем не менее. Он стал очень серьёзным радикальным консерватором, монархистом. Он считал, что политический порядок в этом направлении требует и корректировки, и ужесточения одновременно. Он стал, теперь мы говорим о такой позиции, — националистом.

Дмитрий Володихин
— Он был человеком, ориентированным на прославление русского народа.

Татьяна Агейчева 
— Совершенно верно. И он вошёл в соответствующие организации, которые теперь принято называть черносотенными.

Дмитрий Володихин 
— То есть национально ориентированными и опять-таки защищающими интересы русского народа и Русской Православной Церкви.

Татьяна Агейчева
— Точно. И в русских смутах разных времён он склонен был видеть внешний элемент.

Дмитрий Володихин 
— Иными словами, проникновение агентов внешних сил, политических, экономических, так или иначе развращающих русское общество...

Татьяна Агейчева 
— ... и народную культуру, и народную ментальность — разных народов, не одного какого-то. Вообще, национализм Иловайского — вопрос сам по себе довольно сложный, и однозначно трактовать его нельзя. Но в общественном мнении он остался как такой вот национал-патриот.

Дмитрий Володихин
— Но кто ещё формировал это мнение и можно ли назвать газету мнением? В смысле наших дней он был национально ориентированный мыслитель. «Националист» — жестковато. Если бы он говорил: «Давайте устроим погром» или что-то ещё такое же чудовищное, то, наверное, можно было бы так говорить. Но он был совершенно не того склада человек.

Татьяна Агейчева
— Совершенно точно нет. Потом, надо иметь в виду, что советская историография приложилась здесь серьёзно.

Дмитрий Володихин 
— Кроме того, надо ещё иметь ввиду, какое количество людей завидовало тому, что у Дмитрия Ивановича Иловайского слава, деньги, авторитет, влияние на дела. Ну не может он быть при этом хорошим.

Татьяна Агейчева 
— Может быть и так.

Дмитрий Володихин
— Ну вот он был политик. Выходили ли у него крупные труды, книги или хотя бы значительного объёма статьи, где он расписывался в своём мировидении? Или это газетные очерки?

Татьяна Агейчева
— Газетные очерки.

Дмитрий Володихин 
— Это его газета «Кремль» или его печатали другие журналы, газеты?

Татьяна Агейчева 
— По преимуществу газета «Кремль». Он издавал её до 1916 года, поэтому мог высказываться почти до революционных событий.

Дмитрий Володихин
— И тут мы въезжаем в 1917 год, который для Дмитрия Ивановича, наверное, был чем-то вроде тарана по хорошо устроенной русской жизни.

Татьяна Агейчева
— Да, но к этому моменту он был уже очень пожилым человеком.

Дмитрий Володихин
— Ну не будем уподобляться людям из советского анекдота: «дедушка старый, ему всё равно». Дедушке всё равно не всё равно.

Татьяна Агейчева
— Ему было, конечно, не всё равно. Я упомянула о его возрасте, чтобы подчеркнуть, что деятельно противостоять событиям он уже не мог. Его позиция была очень интересна: он презирал и пренебрегал. Например, когда Иловайского, как члена этих «националистических» русских организаций, арестовывали и отправляли в ЧК (а это было неоднократно), следователи задавали ему хитрые вопросы о том, как он относится к Ленину, Троцкому и так далее, чтобы выявить его антиреволюционную суть. Иловайский реагировал просто: «Кто такие? Не знаю». А когда следователи пытались поднажать, он с позиции своего возраста говорил: «Да я уже и смерти не страшусь, ну чего вы стараетесь». И здесь Иловайскому в этой постреволюционной истории помогли его гимназические труды. Например, приёмная внучка Иловайского, Марина Цветаева, была знакома с одним чекистом, который имел возможность влиять на события. Она спросила его: «Как вы можете держать такого старого человека в тюрьме, да ещё и автора учебников?» А этот чекист учился в гимназии, и когда он понял, что арестован Иловайский, учебники которого читал, то сам был в смятении: «Да как же это возможно?» В итоге Иловайского освободили как автора гимназических учебников, которые читали все.

Дмитрий Володихин
— Здесь важный вопрос: Иловайский дожил до 1920 года. Возраст диктовал отсутствие длительной дистанции до последнего срока, но всё же три революционных года, три года Гражданской войны — до какой степени это всё его задело?

Татьяна Агейчева
— Если не считать эксцессов с приводами в ЧК, то он продолжал жить в своём доме в Старопименовском переулке. Он был членом семьи Ивана Цветаева, и каких-то серьёзных трагических изменений в бытовой части его жизни не происходило. Другое дело, что он уже не мог активно заниматься историческим трудом.

Дмитрий Володихин
— А еды-то хватало? У Цветаевых всё это сопровождалось колоссальными проблемами.

Татьяна Агейчева 
— Ну, он был как все. Тут вряд ли я могу открыть что-то новое.

Дмитрий Володихин
— Понятно. Что ж, мы подходим к уходу из жизни этого замечательного человека, яркого, необычного «ангорского кота», который прыгал на три метра в высоту. Дмитрий Иванович умел прыгнуть выше своего роста. Но возраст, дряхлость, болезни, да и сама обстановка, которая вряд ли его радовала, для него, как человека национально ориентированного и крепко верующего православного, окружающая обстановка Гражданской войны была бесконечным стрессом. Что же с ним произошло в конечном итоге?

Татьяна Агейчева
— При том что всю жизнь он вёл здоровый образ и дожил до 88 лет, он умер от старости, от общего недомогания, связанного с возрастом, в 1920 году. Был похоронен в Москве на территории Скорбященского женского монастыря. Могила не сохранилась, поскольку в 30-е годы были разрушены и монастырь, и кладбище.

Дмитрий Володихин 
— Сейчас монастырь восстановлен, но насчёт кладбища не знаю.

Татьяна Агейчева 
— Нет, могила не сохранилась. Такой финал. У Иловайского была довольно большая семья, он был дважды женат, но здесь тоже трагические истории. Первая жена рано умерла, из троих детей двое тоже рано умерли, осталась одна дочь, которая, по мнению Иловайского, очень неправильно вышла замуж, он считал, что она поступила хуже, чем если бы умерла. Во втором браке у него снова трое детей, жена была на несколько десятилетий моложе, но и здесь двое детей умерли молодыми (20–22 лет), и тоже осталась одна дочь, которая в первом браке вышла замуж как раз за Ивана Цветаева. Кроме того, что Иловайский ушёл из жизни естественной смертью, его более молодая супруга, к сожалению, умерла весьма трагически: в 1929 году грабители, предполагая несметные богатства в особняке, ворвались и убили её.

Дмитрий Володихин
— Печальная история. Ну что ж, Дмитрий Иванович Иловайский сумел выразить всё, что думал и чувствовал в своём творчестве и запомнился читателям прежде всего как автор учебников — это главная его слава, но и специалистам — как автор нескольких замечательных трудов: «Рязанское княжество», «Гродненский сейм» — это всё осталось в науке. Но вот о чём стоит поговорить: Иловайского часто критиковали за стиль, за то, что не учёл того, сего, об этом сказал слишком мало, о том слишком много, тут слишком консервативен, а там вообще не те мысли привёл... Хочется резюмировать нашу передачу следующим образом: кто хочет критиковать Иловайского — ну напиши же ты учебник лучше него. А вот попробуй! Сколько раз с тех пор выходили разные учебники — школьные, для среднего профессионального образования, для подготовительных курсов, чего только не было — но вот что-то солнышка, подобного тому, каким был светилом в этой сфере Иловайский, до сих пор не взошло. Поэтому стоит поклониться Дмитрию Ивановичу за эту огромную работу и сказать: хорош был этот человек в своём деле, настоящий русский историк. Дорогие радиослушатели, время нашей передачи подходит к концу. Мне остаётся от вашего имени поблагодарить Татьяну Владимировну Агейчеву и сказать: спасибо за внимание, до свидания.

Татьяна Агейчева 
— Всего доброго.

---

Все выпуски программы Исторический час

• «Куликовская битва. Благословение прп. Сергия Радонежского». Дмитрий Володихин
• «Федор Дубасов: служение Отечеству». Константин Залесский
• «Первые русские гонщики». Александр Музафаров

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов