«Журнал от 12.12.2025». Глафира Базурина, Арсений Федоров

Каждую пятницу ведущие, друзья и сотрудники радиостанции обсуждают темы, которые показались особенно интересными, важными или волнующими на прошедшей неделе.

В этот раз ведущие Алексей Пичугин и Константин Мацан, а также директор интернет-проектов журнала «Фома» Глафира Базурина и заместитель главного редактора Радио ВЕРА Арсений Федоров вынесли на обсуждение темы:

— «Трудничество» — традиция волонтерских поездок в монастыри и храмы;

— Фестиваль «Звезда Рождества» и спектакль «12 Рождественских историй»;

— Снятие охранного статуса с большого количества архитектурных памятников Москвы;

— Церковная проповедь в интернете.

Ведущий: Константин Мацан, Алексей Пичугин

---

К. Мацан

— Добрый вечер, дорогие друзья. В эфире наш еженедельный «Журнал» — программа, в которой четыре человека, ведущие Радио ВЕРА и их друзья, завсегдатаи журнала, сотрудники Радио ВЕРА или представители других проектов, собираются вместе в студии, чтобы поделиться тем, что лежит на сердце, чтобы обсудить вопросы и темы, которые мы обсуждаем обычно на планерках Радио ВЕРА и которые считаем достойными того, чтобы они были вынесены на всеобщее обозрение, поделиться новыми проектами или просто поговорить о том, о чем интересно, полистать страницы нашего «Журнала» и поделиться друг с другом какими-то мыслями. Еще раз здравствуйте. В студии ведущий Радио ВЕРА, мой дорогой коллега, Алексей Пичугин.

А. Пичугин

— Здравствуйте.

К. Мацан

— Я Константин Мацан. И завсегдатаи «Журнала». Глафира Базурина, директор интернет-проектов журнала «Фома». Добрый вечер.

Г. Базурина

— Привет.

К. Мацан

— И Арсений Федоров, заместитель главного редактора Радио ВЕРА. Добрый вечер.

А. Федоров

— Здравствуйте.

К. Мацан

— И Арсений всегда приходят с бумагами, письмами, распечатками в программу «Журнал».

А. Федоров

— Почти всегда.

К. Мацан

— Почти всегда. И всегда, когда ты приходишь с письмами и распечатками, это всегда интересно. Поэтому мы с тебя и начнем.

А. Федоров

— Спасибо. Я стараюсь действительно как-то вот отталкиваться от того, что пишут нам слушатели или каких-то других писем, которые к нам приходят, их достаточно много, за что не перестаю благодарить и слушателей наших. И когда благодарности приходят — это нас очень поддерживает, и когда какие-то замечания — мы тоже их всегда обсуждаем и с коллегами, и в редакции. Поэтому пишите, большое спасибо. Но сегодня такое не совсем обычное письмо я принес с собой, хотя такие письма тоже к нам регулярно приходят — о том, чтобы вот как-то информационно поддержать какие-то проекты или о чем-то рассказать у нас в эфире, что происходит в церковной среде или нецерковной. И вот сегодня у меня письмо из Можайска, из Одинцовской епархии, монастырь — Лужецкий Богородице-Рождественский Ферапонтов мужской монастырь просит поддержать тем, чтобы рассказать об этом монастыре у нас в эфире и пригласить волонтеров, как в церковной среде их называют трудники — люди, которые приезжают в монастырь потрудиться, помочь в тех работах, которые в монастыре нужны. И вот монастырь в Можайске, подписано письмо нашим, в общем, довольно частым гостем на Радио ВЕРА, большим другом, иеромонахом Давидом (Кургузовым). И почему я принес сегодня это письмо? Во-первых, мы с отцом Давидом созвонились, поговорили о тех программах, которые, может быть, мы в ближайшем будущем будем делать о монастыре. Но сегодня вот я решил поднять этот вопрос в «Журнале», чтобы с вами обсудить. И вот я рад, что Алексей Пичугин тоже сегодня в «Журнале» участвует, потому что вот восстановление нашего наследия — это, в общем, довольно частая тема для его программ.

А. Пичугин

— Да, я тоже про это буду сегодня говорить попозже.

А. Федоров

— Да. И вот в этом письме есть такая фраза, что восстановление монастыря началось в начале 90-х годов, 1990-х, группой прихожан и продолжается по сей день. На сайте монастыря — еще раз скажу, Лужецкий Богородице-Рождественский Ферапонтов мужской монастырь, у него очень интересная история, с 1408 года она начинается.

А. Пичугин

— У нас знают два Ферапонтовых монастыря, но даже почему-то все в основном себе представляют монастырь на Вологодчине. А вот я так понимаю, что сейчас у отца Давида большая задача, чтобы узнали про Можайский Ферапонтов монастырь. Потому что преподобный Ферапонт один, а монастырей два.

А. Федоров

— Да, он, оказывается, основал два монастыря. И, собственно, историю эту можно почитать на сайте монастыря и, может быть, узнаете из одной из наших ближайших программ, которую мы, надеюсь, об этом монастыре сделаем. Но я хотел бы вот так немножко, отталкиваясь от этой темы, поговорить с вами, может быть, о нашем опыте вот такого соприкосновения со святынями, которые требуют восстановления. Вот я очень хорошо помню свои такие моменты, когда я в подростковом еще школьном возрасте — как раз это 90-е, вот участвовал в восстановлении, в физическом восстановлении одного из подмосковных храмов. Когда я лазил на леса, отбивал старую штукатурку, мы золотили купола и крест, помогали, насколько могли. Я вот до сих пор помню, как я на самом верху, на куполе, прикасаясь к кресту на храме. Вот не знаю, когда-нибудь это в моей жизни может такое повторится или нет, но это было. И это так как-то вдохновляет и в сегодняшней церковной жизни. И часто очень я, когда приезжаю в какой-то монастырь — уже современный, благолепно восстановленный, насколько это красиво, и я представляю, каким он был совсем недавно. Ведь фактически, вот 20–30 лет прошло с того момента, как большинство храмов и монастырей находились в полном запустении. И силами людей, силами прихожан, силами неравнодушных они восстанавливались и восстановились. Хотя вот тогда представить себе, что храм, с которого растут березы, может быть настолько красивым, как они становятся сейчас, достаточно было трудно. И я надеюсь, что и вот в Можайский монастырь Ферапонтов найдутся люди, которые придут, помогут, поучаствуют в его восстановлении. Достаточно красивый монастырь, я на фотографиях тоже на сайте смотрел.

А. Пичугин

— Храм очень красивый.

А. Федоров

— Надеюсь, мы выберемся туда. И, может быть, вы какими-то своими тоже об этом воспоминаниями поделитесь?

А. Пичугин

— А можно я поделюсь, потому что ты рассказываешь, и у меня прямо картинки всплывают перед глазами. Потому что у меня одно из первых таких соприкосновений с Церковью были, таким личным именно, пришедшим откуда-то вот из своего круга, были бригады ВООПИиКа — это Общество охраны памятников истории и культуры, которое появилось второй половине 60-х — начале 70-х годов и занималось, тогда оно всероссийское, оно было всегда всероссийским, поскольку оно было не союзного масштаба, а республиканского, то есть оно было как бы в РСФСР. И люди, которые когда-то в советские годы начинали, вот в мои 90-е годы, в конце 90-х уже даже, это были люди, они не были старыми. Сейчас те, кто из них живы, они уже, конечно, в возрасте достаточно преклонном. Но тогда это были вот такие дядьки, такие женщины, лет, наверное, годам к шестидесяти, которые в свое свободное время ездили по московским храмам, не только по московским, но вот в основном они в Москве были. И я с ними познакомился в Симоновом монастыре, вот именно в самом монастыре. Ну, там что от него осталось, да? Три башни, стены, храм, ну еще кое-что, а все остальное занял ДК ЗИЛ. И вот я помню, они меня называли «рыженький зайчик» — ну, что там мне было-то, лет 16, наверное, да? И я вместе с ними...

К. Мацан

— А ты был рыженький?

А. Пичугин

— Мне казалось, что нет. Но вот там была такая женщина, которая считала, что рыженький, наверное. И в этом храме, а потом в храме святителя Николая в Покровском — это сейчас такой большой восстановленный храм, там такой отец Кирилл Сладков настоятель, который к нам тоже не раз приходил. А в то время это был только-только переданный хлебозавод № не помню сколько, в котором было сложно угадать храм. И эти же люди, вот с ними же мы там выносили какой-то битый кирпич, что-то расчищали. Вот это было мое такое первое соприкосновение. Потом из этого когда-то вырос «Реставрос», общество, которое тоже достаточно известно было в свое время тем, что они помогали в разрушенных храмах.

А. Федоров

— Ну они до сих пор существуют.

А. Пичугин

— Да, они существуют. Так же, как, наверное, и до сих пор, может быть, кто-то из этих вот людей уже, несмотря на возраст, тоже куда-то ездят, из этих бригад ВООПИиК. Они тогда уже были, мне кажется, не привязаны к нему, но вот как-то они самоорганизовались в свое время и ездили. И вот у меня тут такое, вот ты рассказываешь — у меня прямо эти картинки, как они тащат огромную-огромную колонну в Симоновом монастыре и ищут, куда бы ее положить. И я, такой маленький, пытаюсь пристроиться. Мы с Мишей Хрущевым, Михаилом Хрущевым, с которым мы делаем «Прогулки по Москве», поездки по Подмосковью, вот мы там с ним вместе туда ходили.

А. Федоров

— Вот это, кстати, очень интересно, что такое соприкосновение с церковной жизнью через участие физически вот в помощи монастырю или храму — прийти что-то поносить и потаскать, порасчищать, оно вот на мой взгляд, по крайней мере мне и многим моим знакомым, оно помогло найти какое-то свое место в храме.

А. Пичугин

— Я первый раз со священником там пообщался, кстати.

А. Федоров

— Да, ты начинаешь общаться с людьми, которые что-то об этом понимают, что-то знают, со священниками, которые тоже во всем этом участвуют. Это место, к которому ты приложил какие-то свои силы, становится для тебя более родным и понятным. Люди, которые приходят в этот храм не только помогать, но и на богослужения, становятся тоже тебе знакомыми. И уже прийти в этот храм становится как-то проще что ли для человека, который еще так в церковную жизнь не погружен. Поэтому вот когда появляется возможность, мне кажется, можно смело рекомендовать людям, которые только ищут какой-то подход к Церкви, к храму, ищут такую, так скажем, открытую калитку, как туда войти, вот через такую поездку в монастырь, чтобы там потрудиться и чем-то помочь — это всегда очень, мне кажется, удобная калитка, так скажем.

А. Пичугин

— В Лужецском монастыре есть куда руки приложить. Я там не раз бывал, и там действительно, несмотря на то что там что-то восстановлено, но еще очень много всего нужно сделать.

К. Мацан

— А Глаша, у тебя?

Г. Базурина

— Да, у меня, во-первых, я выросла в храме, который фактически восстанавливался с того момента, как я в нем в 9 лет оказалась. Татьянинский приход при МГУ открылся, когда мне было 9 лет, и я с самого начала там оказалась ребенком. Конечно, поначалу я была совсем маленькой девочкой и больше наблюдала, как взрослые что-то делают. Но есть тоже воспоминания, которые сейчас уже, наверное, не так возможны в силу того, что приход очень вырос. А когда приход был поменьше, например, были всегда совместные трапезы после служб. И детей как бы тех, которые постоянно присутствовали на приходе, их привлекали к какой-то помощи на кухне, например. И это такие, одни из моих самых любимых детских воспоминаний. У меня оттуда друзей много выросло, с того, как мы вместе там, не знаю, красили яйца на Пасху, просто на обычное воскресенье накрывали на стол, не знаю, там даже квасили капусту в бочке — я вот такое помню. Даже где-то есть такая фотография.

А. Федоров

— Прямо в храме?

Г. Базурина

— Да, прямо в трапезной храма. У нас была замечательная повар, которая, в силу бедности 90-х лет, она там заготавливала, чего было можно, и в том числе мы квасили капусту. А с поездкой у меня есть отдельная история, довольно с сильным впечатлением. Со временем в храме образовалась школа духовного пения. И как-то раз нас девочек, подростков тогда лет, наверное, 14–16 летом, в качестве какой-то такой практики, хотя она и не была связана с пением, отправили на неделю в Малоярославец, в женский монастырь. И мы к тому времени уже много, где с школой духовного пения ездили, привыкли, что нас встречают, так, как сказать, радушно, что мы такие долгожданные гости, паломники, которых везде возят, кормят, поят, показывают интересные места и что-то такое вот интересное для нас в процессе этой поездки происходит, как для всяких подростков. А тут мы приезжаем — и нас не ждали как паломников, нас ждали как трудников. А девочки-подростки московские не очень к этому были готовы. Когда нам сказали: «Ну, здравствуйте, заходите». А мы такие: «А куда нам? — Ну, вот там старые там какие-то кровати навалены, вы разберите, устройте себя там все». Мы заходим — а там был детский приют, это был старый его корпус, который заброшенный. Там были просто навалены какие-то двухэтажные кровати, навалены матрасы, ничего не было готово. Мы такие: «А что с этим делать?» Вот пришлось все это разбирать. Потом нам дали всякие работы — это было жаркое лето, в том числе были работы огородные, к чему мы тоже, конечно, были не очень готовы. Сначала это вызывало все такое сильное роптание внутреннее: что мы вообще сюда приехали, да увезите нас назад. Был такой тоже, не знаю, для меня запомнившийся момент, что вот я работаю на этом огороде, значит, это грязные ноги, вот это все, жара, лето. А тут к матушке-настоятельнице приехали какие-то гости, и она нас решила присоединить к этим гостям на чаепитие. И я подхожу к дому настоятельницы, вхожу в дверь, вижу там чистый ковер, смотрю на свои ноги, на свою обувь, понимаю, что по этому ковру в этой обуви идти нельзя, я снимаю, иду босиком, но ноги мои не сильно лучше босиком. Я вхожу в залу, где все гости, и так пытаюсь эту свою длинную юбку сделать еще длиннее, чтоб никто не видел этих ног. Ну вот, и тоже так внутренне возмущаюсь: как же так? Вот почему же все это, значит, не подготовили, не сказали заранее? И как-то это все такое, подростковый бунт. И при этом еще были службы. Ранние утренние службы, они проходили, там был очень красивый храм, состоявший из нижнего и верхнего. На горе. И ранние утренние службы проходили в нижнем храме, довольно темном, и они были такого строгого монастырского устава, они все пелись на один мотив, включая «Верую» и «Отче наш». Почти всю службу стояли на коленях, что тоже ты стоишь, как бы думаешь, как бы лбом в пол не упасть, не уснуть и вот это все, когда тебя в 6:00 утра подняли. И тоже это все непросто давалось. А потом на субботу воскресенье у нас отменили часть работ, и мы сходили на всенощную и литургию в верхнем храме. И это была, вот я не могу передать, насколько это была радостная служба, даже насколько это может прочувствовать подросток, который вообще другими мыслями по большей части занят и другими переживаниями. Так что она мне запомнилась на всю жизнь. Именно вот после того, как ты это все преодолел, немножко поломался, почувствовал, что вот твоя воля, она сильно не сходится с той волей, которая здесь есть. И вдруг ты потом на этой службе вообще совершенно другой человек, и уезжаешь ты оттуда уже сильно другой человек.

А. Федоров

— Я тоже очень хорошо помню, когда вот ездил в храм этот помогать на каникулы и так далее. А когда вот ты там уже: «Все, не могу, домой, хочу домой, хочу домой». Забирают домой — через два дня думаешь: «Ну когда же уже обратно?» Обратно туда.

К. Мацан

— В эфире наш еженедельный «Журнал», в студии ведущие Радио ВЕРА — Алексей Пичугин, я Константин Мацан. Завсегдатаи «Журнала» — Арсений Федоров, заместитель главного редактора Радио ВЕРА, и Глафира Базурина, директор интернет-проектов журнала «Фома». А я даже не знаю, раз, Глаша, ты так интересно заговорила, то давай, тогда тебе и продолжать листать наш «Журнал» сегодняшний.

Г. Базурина

— Хорошо. Я хотела поделиться таким небольшим впечатлением и от него как-то рассказать еще об одном интересном мероприятии, которым я хотела поделиться с нашими слушателями. Недавно я была не на большом пресс-мероприятии, рассказывающем о фестивале «Звезда Рождества» — фестиваль, который проводит Синодальный отдел по благотворительности совместно с «Милосердие.ру», со службой «Милосердие», которая занимается благотворительными церковными проектами. В том числе и наш спектакль журнала «Фома» «Двенадцать рождественских историй» будет проходить в рамках этого фестиваля. Так вот, на этом мероприятии была, в том числе всем многим нашим слушателям известная Тутта Ларсен, она рассказывала о том, как они с семьей готовятся к празднованию Рождества, как они встречают Новый год. И меня очень зацепила ее мысль. Она рассказывала о том, что они уезжают на дачу за город и там тихо с семьей проводят новогодние дни. Главная мысль ее была при этом такова, что мы отдыхаем от всего, что было накануне в декабре — от всей суеты, от школ, от работ, чтобы к Рождеству просто отдохнуть и смочь Рождество праздновать. Вот эта мысль меня очень зацепила. Потому что она мне очень как-то отвечает последние годы, что на Новый год сил нет. Ну даже, если бы не дети, я бы его, наверно, вообще не праздновала. Ну как бы дома с мужем посидели. Вот мне очень нравилось, пока дети были маленькие и вообще на Новый год еще спали, ты как бы приготовил подарочки, посидел вдвоем, утром они встали радостные: «Ура, подарочки!» — и как бы и хорошо. И дальше ждешь Рождества. Сейчас они старше и хотят что-то праздновать, и надо что-то придумывать. Может быть, вы тоже поделитесь, как вы это организовываете. А я пока вот хотела бы подвести к празднованию Рождества. Потому что действительно сил иногда не хватает, и хочется эти дни как-то провести в тишине. Вот фестиваль в этом смысле, наверное, одно из очень хороших таких мероприятий, которое может нам помочь как-то не рассеиваться. Там есть какие-то мероприятия в декабре, которые помогают сохранить настрой, и есть мероприятия уже после Рождества, когда хочется праздновать. В этом году очень удачно, что есть несколько выходных дней после — то есть мы не будем вынуждены, многие из нас не будут вынуждены сразу выходить на работу, а еще там 9-го, 10-го, 11-го — это выходные дни. 11-го мы поэтому очень ждем всех на нашем празднике — это большой праздник журнала «Фома». В том году мы получили массу отзывов наших слушателей, зрителей, читателей, которые пришли к нам на праздник Рождества. Это будет не только спектакль, но и возможность пообщаться с героями журнала «Фома» и Радио ВЕРА. Там будет отец Максим Первозванский, отец Игорь Фомин, будет владыка Феоктист (Игумнов), с которым можно будет тоже вживую пообщаться.

А. Федоров

— Отец Федор Бородин.

Г. Базурина

— Да, и многие другие наши герои, с которыми можно будет просто вживую пообщаться, задать свои вопросы. Вот сейчас в соцсетях журнала «Фома» мы проводим опрос — мы даем нашим читателям списки тем, и можно проголосовать, на какую тему вы хотите пообщаться. То есть максимально ваш выбор и возможность живого общения, которого нам всем так не хватает.

А. Федоров

— Я два предыдущих года бывал на этом мероприятии тоже. Замечательный спектакль, и вот это общение в фойе с участниками эфиров журнала «Фома», видео и наших эфиров на Радио ВЕРА. И мне всегда так нравится, когда священники вот приходят туда, в фойе, и люди прямо выстраиваются к ним в очередь, чтобы и пообщаться, и даже сфотографироваться, и что-то спросить, и что-то сказать от себя теплое, светлое.

Г. Базурина

— Да, отец Павел Великанов со всеми обнимается.

А. Федоров

— Да, обязательно. В общем, это замечательно, конечно. И тоже я рекомендую всем, кто будет иметь возможность, попасть туда, на «Двенадцать рождественских историй». А вот твой вопрос по поводу того, как кто празднует Рождество — я вот в последнее время как-то тоже об этом, ну не последнее время, это все время, когда праздники подступают, ты начинаешь думать: а как вот правильно Новый год и Рождество? Мы на Радио ВЕРА постоянно об этом говорим, что такое рождественские праздники, что такое новогодние праздники, как они там возникали, стоит ли от новогодних отказываться в пользу рождественских, раз в свое время Новый год Рождество у нас отнял — в общем, как-то вот об этом всем размышляем. И я всегда склонялся к тому, что, конечно, вот правильнее надо новогодние вот эти традиции переносить потихоньку на все-таки на рождественские дни, подарки детям и так далее. Но в этом году почему-то у меня вдруг вот такое внутреннее ощущение, что вот нет необходимости. Но вот в нашей семье как-то вот так сложилось, что, наверное, сейчас такой необходимости нет. И вот Новый год — это день, когда мы дарим друг другу подарки, когда мы детям дарим подарки, они их ждут и так далее. А Рождество — это не день, когда мы детям дарим подарки. Рождество — это день, когда мы с детьми идем ночью в храм. И все вместе идем в храм. И я вспомнил, когда дети были совсем маленькие, мы ходили в один храм несколько лет подряд на ночную службу и там после службы была трапеза. Мы все шли на трапезу, сидели. И в какой-то момент регент собирала всех маленьких детей, говорила: «А сейчас мы пойдем поздравлять Новорожденного Христа». Давала всем какие-нибудь конфетки, что-нибудь еще: «Это вы подарите Христу». Они брали звезду, шли, значит, к вертепу, где было изображено рождение Спасителя. И вот туда все дружно шли, пели какие-нибудь колядки, которые им раздавали тоже на бумажках, и каждый что-то там от себя, вот эти выданные конфетки или что-то еще клал туда, к Спасителю. Не знаю, как относиться к такой процессии, но это всегда было интересно самим детям. Они вот чувствовали, что они действительно идут туда, где родился Христос, что-то Ему там от себя приносят. И, может быть, это важнее для них запомнить этот праздник, чем самим сидеть и ждать: а когда же мне наконец подарят подарок, там уже после службы или до службы? Ну, как в Новый год: когда Дед Мороз прилетит — до двенадцати или после? И это какие-то вот два разных праздника. И мне кажется, что хорошо, что они существуют оба и что они разные, что я могу детям подарить подарки там, а здесь дети могут почувствовать, что это тоже прекрасный праздник, но он не обязательно должен связан быть с подарками. Вот какие-то в этом году у меня такие размышления на этот счет. И опять же в эфире Радио ВЕРА мы будем и со священниками, и с нашими гостями, я думаю, еще много раз об этом размышлять и обсуждать.

А. Пичугин

— Я согласен с Арсением. Абсолютно согласен. Я просто очень люблю Новый год и про это уже не раз говорил и в наших программах, но для меня это вот именно семейный праздник, вот такой классический семейный праздник — с подарками, когда можно всем собраться вместе, посидеть, пообщаться. А Рождество — да, Рождество — это праздник, в центре которого все равно рождественское богослужение, в центре которого все то, что происходит в храме, конечно. Важно, мы все собираемся и на Рождество за столом, но это другое. Вот я люблю Новый год таким, из советского что ли, постсоветского детства, юности. Правда, в юности Новый год-то был другим совсем.

Г. Базурина

— Ну это да.

А. Пичугин

— А вот именно он у меня скорее, правда, как из детства. Вот чтобы елка была, чтоб телевизор фоном работал, чтобы все сидели, вместе собирались, вообще вот он такой у меня.

А. Федоров

— Действительно, вот у меня, по крайней мере в нашей семье приход к вере в церковную жизнь, он помог сделать Новый год более спокойным что ли. То есть он такой же светлый остался, но не вот это — в кавычках возьмем, — «разгульный» какой-то, когда надо там вот прямо ого! А вот такой спокойный, светлый, и ты понимаешь, что, в общем, и салаты могут быть постные, и стол при этом достаточно красивый. И люди, мы все вместе собрались. И, собственно, вот я к тому, что хочется, чтобы праздников было больше. Почему их надо отменять?

Г. Базурина

— В моей родительской семье Новый год тоже праздновали, несмотря на то что это был там постный стол и так далее, наоборот, были свои традиции какие-то постного стола, просто он очень тихо праздновался. Вот я сейчас свое детское воспоминание вспомнила, одно из. Мне всегда нравилось, что как бы такое какое-то внутреннее ощущение, что у нас, у православных, с Новым годом праздник не кончается, и что после Рождества еще вообще целых две недели Святок, какое-то это было внутреннее ощущение И вот было, одно из, какое-то частное выражение этого ощущения, что некоторые первые годы Татьянинского храма нам на приход, я так понимаю, доставалось некоторое количество билетов на елку, но не новогоднюю, кремлевскую, она называлась, по-моему, тогда Патриаршая или как-то так. И она где-то после Рождества уже проходила, обычно там 9-го,10-го числа, и на нее приходил тогда еще Патриарх Алексий II. Он говорил какое-то слово в начале, а потом была обычная детская елка. И вот это было какое-то отдельное ощущение, что все на елку уже сходили, а ты идешь к 9-му, а там еще будет Патриарх, и что-то в этом есть особенное.

А. Федоров

— Удивительно. Действительно, вот я тоже в последнее время себя ловлю на мысли, я когда там был в подростковом возрасте или даже в каком-то юном, я тоже все время думал: ну уже надо перейти на календарь светский...

Г. Базурина

— Дети, они так часто говорят.

А. Федоров

— Потому что, ну что? Ну вот сейчас бы мы уже отпраздновали Рождество, а потом уже Новый год бы как следует отпраздновали. А сейчас я понимаю, что правда, вот мы Новый год, мы его как-то встретили, но им открывается дверь в праздники, и мы только начинаем это движение в наши праздники. И это так замечательно, что вот мы так хорошо эту дверь открыли, и дальше у нас все будет больше и больше и радостнее. И это прекрасно.

Г. Базурина

— Вот мое как раз тут переживание про то, что его надо так открыть, чтобы не умотаться к Рождеству окончательно, чтобы вот от этих гостей, от всего, чтобы у тебя силы-то до Рождества остались на ощущение праздника.

К. Мацан

— Мне очень понятно и близко то, о чем ты в начале сказала, цитируя Тутту Ларсон, что чем дальше, тем больше Новый год становится тихим праздником. И мне вообще хотелось бы, чтобы он еще тише становился. Причем в масштабах страны. Я помню, у нас в одну из зим после Рождественской литургии начали прихожане храма запускать фейерверки, празднуя Рождество. И кто-то пошутил: это вот всем тем, кто нам мешал на литургии молиться 1 января ночью, вот они сейчас спят. Это, конечно, шутка, месть чувство не христианское, но что-то в этом есть. Во-первых, хорошо, что есть традиция вот этих ночных служб на 1 января. И у кого-то, может быть, это не совпадает с планами посидеть за столом вот так семейно, но человеку, допустим, одинокому или взрослым родителям, у которых дети уже далеко и празднуют с друзьями, какая это шикарная возможность провести эту ночь все-таки не просто лечь спать, а как-то провести ее как-то, но осмысленно. А я помню один из самых в нашей семье мне запомнившихся приятных Новых годов — это когда я и моя супруга Лена очень сильно заболели, чуть ли не ангиной какой-то. Прямо было очень тяжко. И мои родители забрали у нас ребенка — тогда он был у нас один, маленький, на эти новогодние дни. Прямо вот что-то мы слегли, прямо вот 30-го. И я помню эту новогоднюю ночь — мы просто смотрели какое-то кино свое, которое давно хотели посмотреть. Лежали в кровати, замотанные в шарфы и носки, и шарфы эти, свитера, и доедали суши какие-то.

Г. Базурина

— Да.

К. Мацан

— И это было так уютно, несмотря ни на все болезни, что вообще даже нет-нет, да и подумаешь: вот бы еще раз так. Это наш еженедельный «Журнал». Мы вернемся к нашему разговору после небольшой паузы. Дорогие друзья, не переключайтесь.

К. Мацан

— В эфире наш еженедельный «Журнал». В студии ведущие Радио ВЕРА — Алексей Пичугин, я Константин Мацан, завсегдатаи «Журнала» — Арсений Федоров, заместитель главного редактора Радио ВЕРА, и Глафира Базурина, директор интернет-проектов журнала «Фома». Мы продолжаем листать страницы нашего «Журнала», и теперь я передам слово Алексею.

А. Пичугин

— Я хотел бы продолжить тему наследия и восстановления. Даже не восстановления, а немножко в другом, совсем другом ключе. Я просто хотел вспомнить зарисовочку еще перед тем, как я начну рассказывать эту печальную тему свою. Мы когда вот с «Реставросом» — не с «Реставросом», наверное, все-таки это вот бригада ВООПИиКа, ходили в один из храмов, там был, я так понимаю, я сказал в начале, что это был мой первый разговор со священником. Я так припоминаю, что, наверное, вот настолько продолжительный, он, наверное, был первый. Мы после того, как таскали кирпичи, вывозили тележки с мусором, садились пить чай. И приходил человек в подряснике — я думал, что он священник, но мне кто-то потом сказал, что он диакон. Но я, честно говоря, тогда не то чтобы сильно разбирался, наверное. И он, не знаю уж почему, мне так запомнилось, решил поговорить с нами о культуре. И, значит, разговор он начал с того, что «композитор Скрябин, как вы знаете, сатанист».

К. Мацан

— И вот так вы узнали композитора Скрябина.

А. Пичугин

— Диакон этот быстро исчез куда-то. Я так понимаю, что он и не служил в этом храме, он просто как-то или приходил, или временно был приписан, и куда-то потом уехал. Но вот как слово отзовется, да? И я уже потом, во взрослой жизни мне почему-то композитор Скрябин всегда, когда я где-то его слышал, у меня назидательный тон этого отца в ушах звучал. И он очень долго разбирал, почему, как — судя по тому, как он говорил, я не уверен, что у него было какое-то музыкальное образование, но у него была уверенность. Потом я решил все-таки сам разобраться, что к чему, теперь у меня есть пара пластинок Скрябина. Но вот это к вопросу о том, как слово отзовется. И это как раз вот одно из таких первых моих соприкосновений с живым словом. Не хочу ни в чем обвинять этого человека, наверное, он замечательный священник, диакон, уж не знаю, правда, кто он. Но вот как мне запомнилась моя первая беседа со священником. А хотел я поговорить на самом деле о печальном. Вот мы начали говорить о наследии, а тем временем в Москве происходят какие-то достаточно странные вещи. Да не только в Москве, а в целом у нас в стране с наследием. Вот давеча у нас в одной только Москве 1600 памятников лишились охранного статуса. Кстати, среди этих памятников есть и церковные. Тут не то чтобы, знаете, мне иногда говорят: ну а что? ладно, усадебка, вот главное храм стоит. Нет, среди этих памятников есть церковные, но не храмовые здания. Вот, например, башня с фрагментом ограды Крутицкого подворья — как она сумела лишиться охранного статуса, не очень понятно. Но это не значит, что завтра же приедут бульдозеры и 1600 усадеб, домов, доходных домов, башен монастыря и прочего будут ломать. Это значит, что это может произойти в любой момент. Это значит, что мы, наверное, градозащитники, как могли, протестовали, градозащитники проходили через множество судебных исков. Но вот у меня в голове не укладывается. Там всегда такое было в 90-е, двухтысячные годы. Я помню, сначала я ходил в кружок Исторического музея, потом просто участвовал в каком-то там, на своем уровне, может быть, не очень большом грозозащитном движении. Но нам казалось, что когда закончилась эпоха Юрия Михайловича Лужкова, то уж так Москве ничего и не грозит. Но потом что-то произошло, и вот то, что даже в те годы не сносили, вдруг как-то резко начали, и с точечной застройкой. Понятно, что мы можем позвать и там позовем кого-нибудь из градозащитников, поговорим об этом. Но вот у меня просто в голове не укладывается, как Москва — огромный город, но 1600 памятников для Москвы — это чудовищная цифра, не цифра, чудовищное число.

К. Мацан

— А чем мотивировано, объясняется это решение властей?

А. Пичугин

— А в том-то и дело, что мотивации в общем и нет. Никому из градозащитников мотивации никакой не предложили. Если бы сказали: ну вот, экспертиза не выявила в нем... Но понятно, что на любую проведенную экспертизу может быть сделана другая экспертиза. И защитники привлекут не менее именитых, а даже более именитых и заслуженных людей, которые там проведут свою экспертизу, аргументированно докажут. Но тут просто без аргументации. Вот мы снимаем и все. Причем часть из этого — вот как ограда Крутицкого подворья. Ну что вот что предполагается сделать с оградой Крутицкого подворья, с башнями Крутицкого подворья, оставив при этом сам комплекс? Вот я предлагаю тоже, может быть, как-то поразмышлять на эту тему. Потому что у меня особых каких-то рациональных мыслей нет, потому что их нет нигде и ни у кого.

К. Мацан

— Ну, я не знаю, я про это ничего не знаю, поэтому и задаю вопрос. Интересно было бы разобраться, в чем заключается смысл этого решения властей. Как-то кажется интуитивно, что просто так вот с чего бы, росчерком пера такие решения не принимаются, значит, какая-то была за этим цель, не знаю.

Г. Базурина

— С храмами я знаю, так сказать, не понаслышке, что очень часто бывают тяжелые ситуации, что вот, допустим, храм передается на баланс Церкви, настоятель как бы обязан его восстанавливать и так далее. Но если он охраняется государством, какой-то имеет статус — сейчас юридически точно, конечно, не сформулирую, то прежде, чем его как-либо реставрировать и восстанавливать, нужно сделать для этого проект, государством заверенный. Это стоит огромных-огромных денег, и которых зачастую нет. И в итоге реставрация или нелегальная, или не ведется, потому что ее невозможно сделать легально.

А. Пичугин

— Ну, здесь понятно, что есть определенные люди, которые получают выгоду от этого — это большой стройкомплекс. Мы же видим, сколько сейчас жилых комплексов у нас строится, понятно, что уже не хватает места. И опять же понятно, что очень много продается в центре. А в центре что у нас? В центре историческая застройка. Вот у нас еще убрали охранные зоны, то есть у памятника теперь не будет охранной зоны. Есть только стена и все, а за стеной делай что хочешь. Раньше у нас, вот я, например, к родителям, когда еду, в створе Донской улицы всегда стоял Донской монастырь. И ты поворачиваешь на Донскую улицу — у тебя очень красивый Донской монастырь всегда перед глазами. Теперь у тебя перед глазами там, я не знаю, стоэтажный или сколько этажный дом, который видно отовсюду, просто со всей Москвы. Но так он стоит за Донским монастырем, вблизи от него, то раньше это какая-то там зона строгого регулирования Донского монастыря, охранная зона. Теперь этого всего нет, теперь можно делать все что угодно. И непонятно, как это вяжется с тем, что мы там очень много говорим о культуре, о сохранении наследия, о памятниках, о нашей великой истории, о развитии внутреннего туризма. Но это же все этому не способствует. То есть, с одной стороны — мы устанавливаем огромное количество памятных дат, еще больше, о многих мы даже и знать не знали раньше — то есть мы что-то отмечаем, мы все время говорим о важности этого. А с другой стороны — вот, пожалуйста, вот как что школьникам показывать? Везешь их по Москве, а они не очень понимают, что тут смотреть, потому что жилой комплекс, жилой комплекс. Вот остался один домик XIX века, а вот уже к нему бульдозер подъехал. Извините, я, может, конечно, эмоционально достаточно...

А. Федоров

— Мы понимаем, это твоя такая больная тема, что называется. Но я вот по поводу этого здесь такое у меня достаточно сложное отношение. Потому что мне всегда, ну не всегда, а как-то раньше вот мне было достаточно сложно почувствовать ценность определенных памятников, которые даже вот признавались памятниками. Для меня, как там для молодого человека или мальчика, это была какая-то вот разрушающаяся какая-то штуковина, вместо которой если построят что-то современное, красивое, будет лучше. Ну вот это мое такое ощущение раньше было. И сейчас со своими детьми я когда тоже разговариваю, они тоже говорят: «Ну что, вот эта вот здесь стоит коробка, поставили бы что-то современное, было бы лучше». И в этом смысле я знаю, что там за нашу многовековую историю нашей страны тоже в разные эпохи не считалось чем-то зазорным снести обветшавший храм и на его месте построить что-то новое. И мы, к сожалению, из-за этого потеряли там в екатерининскую эпоху, какую-то еще довольно много. Просто потому, что храм рушится, зачем его сохранять, можно новый построить.

А. Пичугин

— Во второй половине XIX века мы наконец научились видеть ценность.

А. Федоров

— А потом да, а потом как-то вот получилось, что благодаря людям определенным, которые понимают, в чем ценность, удавалось что-то сохранить. И я, там пройдя вот этот свой определенный возраст, иду по центру и понимаю — вот я про этот дом думал: зачем он здесь нужен? А сейчас я смотрю — как же он прекрасно здесь стоит. И слава Богу, что он есть. И благодарю тех людей, которые смогли его для меня сохранить. И в этом смысле, конечно, вот Бог в помощь тем людям, которые занимаются сохранением памятников для нас, которые в этом, в общем, не особо что-то понимают. Для того чтобы мы, приходя в центр города или в какую-то историческую его часть, или где-то еще могли прикоснуться к этой истории и ее почувствовать. И я думаю, что, наверное, если что-то там отменяют, может быть, с Божьей помощью найдутся силы, чтобы вернуть эти охранные зоны, если они...

А. Пичугин

— Пока их только упразднили.

К. Мацан

— Я поэтому и задаю вопрос, мне интересно, в чем мотивация? Почему, потому что просто я по-журналистки не раз сталкивался с ситуацией, когда кажется, какая-то вопиющая глупость творится властями. А потом, когда начинаешь разбираться, оказывается, что там была своя логика, с ней можно не соглашаться, и это не каждый раз так. Я поэтому спрашиваю, действительно бывают глупости или какой-то злой умысел, или, не знаю, сделка с бизнесом, которым нужно на этом месте, на месте этой стены строить жилые комплексы, и это чудовищно. Но у меня был случай, когда я помню, я работал на одном телеканале, и тогда была трагедия, затонул теплоход «Булгария». И я делал материал, и мне редактор дал задание, что вот была на ленте новостей такая новость, что человек пришел за алиментами, потому что на этом теплоходе погибла его супруга. Супруга с дочкой плыли на теплоходе, и дочку спасли, супругу не спасли. И пафос редактора был такой, что какой же ужас, что человек — а оказалось, что человек, который пришел за алиментами, он давно с семьей не жил. Не за алиментами, а за компенсацией, компенсацией там вот в случае трагедии. А он давно из семьи ушел, сам алименты не платил, а вот тут, значит, случилась трагедия, и он, подлец такой, пришел за деньгами. И я звоню туда, вот на место происшествия, там отвечает пресс-служба местного какого-то органа власти и говорят: да, новость громкая, но в чем дело — на самом деле мы специально этого человека вызвали сами. Мы его нашли, этого мужчину, чтобы он пришел к нам за деньгами, потому что мы должны девочке дать денег. А по закону мы не можем дать денег ей самой, она маленькая. И не можем бабушке, которая осталась у нее единственным близким человеком, потому что только папе или маме или законному представителю, опекуну или родителям. Мама погибла, мы нашли папу. Специально откопали его из-под земли, чтобы ему дать денег, чтобы он тут же как бы перевел их девочке — какая-то такая там схема была. Поэтому сразу такой возникающий гневный пафос — и на человека, который за деньгами пришел, и на власти, которые наверняка, конечно, ему деньги сейчас дадут, потому что в нашей стране по-другому не бывает. Разбираясь, понимаешь, что все сложнее. А бывает и по-другому. Бывает, что действительно это какие-то вопиющие глупости или правонарушения. Но я поэтому и задаю вопрос о том, ради чего это делается. Если это делается, условно говоря, ради того, чтобы, не знаю, там какой-то другой статус им придать, например, я не знаю, или там новое законодательство вводится, которое по-другому регулирует этот вопрос, и поэтому прежние нормы просто уже не нужны...

А. Пичугин

— Нет, ничего нового не вводится. И я хорошо помню, как эти же люди, которые снимали, они, в общем, не поменялись охранные статусы, объясняли необходимость сноса части Немецкой слободы под кампусы МГТУ имени Баумана. Тогда они говорили, что мы на самом деле ничего исторического не сносим. Мы снесли один ничего не значащий, не числящийся на охране дом XIX века, а больше мы как бы ничего, все остальное — это не имеющая культурно-исторической ценности советская застройка. На моих глазах они снесли — прямо вот на меня фасад падал, — училище принца Ольденбургского с домовой церковью Александра Невского. Это к вопросу о том, что да, церкви ничего не угрожает — вот, пожалуйста. И еще ряд зданий, построенных там с середины XIX до 1917 года, вот просто расчищая. Но они все отрапортовали, что ни одного здания, кроме вот ничего не значащего маленького там какого-то домика XIX века, они не снесли, а все остальное — это серая убогая советская застройка. Хотя вот серую убогую советскую застройку они тогда не тронули. И вот здание, которое там, высокая бетонная коробка, как стояло — действительно не имеющее никакой ценности, так и продолжает стоять.

К. Мацан

— В эфире наш еженедельный «Журнал». В студии ведущие Радио ВЕРА — мой коллега Алексей Пичугин, я Константин Мацан, завсегдатаи «Журнала» —Арсений Федоров, заместитель главного редактора Радио ВЕРА, и Глафира Базурина, директор интернет-проектов журнала «Фома». Мы продолжаем листать страницы нашего «Журнала». И я вот о чем хотел бы сегодня поговорить, немножко в продолжение того, о чем мы уже сегодня сказали — нам не дано предугадать, как слово наше отзовется. Я вот вспомнил то, что ты, Леш, рассказал про диакона, который так невзлюбил композитора Скрябина, обозвав его нехорошим словом «сатанист». А я недавно приглашал к своим студентам в МГУ — а это студенты отделения рекламы и связи с общественностью, Владимира Романовича Легойду на встречу, на лекцию, чтобы они познакомились с медиаэкспертом и послушали его оценку современных медиапроцессов. И, конечно, когда мы готовились со студентами к этой встрече, ну студенты готовились — они читали про него, они находили информацию, они готовили вопросы, мы эти вопросы согласовывали. И, само собой, для подавляющего большинства, пожалуй, даже для всех — вот у меня примерно выборка две группы, это человек, наверное, 35–40, — там, судя по всему, человека церковного нет ни одного. Есть люди лояльные, которые что-то где-то слышали. Есть люди, которые откровенно признавались, что, когда пригласили Владимира Романовича, они испугались, потому что их опыт общения с православием был исключительно такой, что они из этого вынесли, что это какие-то сектанты, которые чего-то там от них хотят — я не знаю, с кем они общались, то ли они все христиан таковыми посчитали. Там одна конкретная вот у меня была собеседница, студентка, которая говорит: я вот начала интересоваться, попала в компанию, что-то там так меня там типа заморочили, и вообще я потом с ними перестала общаться. Но само собой, когда она побывала на лекции Владимира Романовича Легойды, она сказала: фух, слава Богу, какие прекрасные бывают православные. Но я про другое хочу сказать, что действительно большинство людей, для них Церковь — совершенно внешняя история, незнакомая. Но было несколько человек, которые в процессе подготовки сказали, что хотели бы задать гостю вопрос про священников-блогеров — таких вот ярких, молодых, причем людей, которые вот в доходчивой манере общаются, рассказывают про православие широкой аудитории. Причем это был вопрос именно от людей, подчеркну, внешних. Им просто попадаются в ленте где-то вот эти священники и, по сути, они для них есть некое вот интернет-лицо Церкви. И что любопытно, что вопросы все предполагались на эту тему скептические — без злобы, без агрессии, но смысл был такой: а насколько вообще это, если угодно, правильно? То есть человек внецерковный спрашивает, насколько вообще Церкви такое нужно. И потому что я понимаю, что по реакции людей их вот такого рода миссионерство не приводит в Церковь, а скорее ставит вопрос: а надо ли этому верить? Надо ли такой подаче верить? Я полагаю — ну это уже дальше моя рефлексия, что в этом есть некая своя правда, в каком смысле, вот в такой реакции — в некоей реакции скорее ироничного такого скепсиса по отношению к вот к молодым и модным, живым языком говорящим в блогах священникам. Почему, потому что даже если человек нецерковный, он подсознательно ждет от Церкви, если угодно, это область сакрального, это что-то особенное. Я в это не погружен, я это не знаю, мне, может быть, это не близко, но я понимаю, что это что-то отдельное от мира. И оно должно быть в каком-то смысле непохожим на мир. Оно должно быть не смешанным с профанным. И в этом смысле, вот такая попытка сакральное и профанное, если угодно, радикально сблизить, вызывает, как ни парадоксально, во внешних людях некоторых, собственно, не приятие, не сочувствие, а скорее иронию. И получается, что миссия своей цели не достигает. И в каком-то смысле вот такого рода священники оказываются, они вроде бы должны быть миссионерами для внешних, а в итоге не всем внешним это заходит. А они как бы оказываются просто такими крутыми спикерами, но для сугубо внутренней аудитории, которая с ними и так согласна. И я вовсе не хочу поставить под вопрос или вовсе обесценить работу и творчество таких блогеров-священников. При этом я неслучайно говорю, что кому-то это заходит, кому-то нет. Кого-то наверняка это в Церковь приводит, и это тоже факты, мы это знаем. Но вот для меня стало некоторым открытием, что для кого-то внешнего, для людей внешних оказывается, может так оказаться, что есть запрос на то, чтобы Церковь как раз-таки была вот собой, и в этом смысле непохожей на мир, чем бы она пыталась говорить, что смотрите, мы такие же, как вы, и все-все то же самое, мы можем быть такими же модными, как вы. Вот не знаю, что вы об этом думаете?

А. Пичугин

— Пару-тройку недель назад я ровно о том же рассуждал, просто у тебя лучше получается. Вот как-то мысль более — коллеги не дадут соврать, мы в том же составе были, да, — более что ли ясно и точно раскрыл.

А. Федоров

— Алексей тоже высказывал некоторые претензии.

А. Пичугин

— Я просто хочу сказать по поводу профанного и сакрального. Дело в том, что и профанным это тоже может быть, на мой взгляд, если это сделано талантливо. Но просто среди вот этого множества священников-блогеров, которые сейчас появляются, действительно людей, которые могут это делать, которые умеют не просто грамотно подавать, а даже просто какие-то вещи, не просто вычитанные в книжках, услышанные от кого-то — они же часто пересказывают то, что они от кого-то услышали, что не является там мнением Церкви, что никак не связано с канонами, тебе хватает и у любого думающего человека, особенно там в своем случае обладающего там какой-то гуманитарной базой и умением работать с источниками, достаточно просто небольшого серфа, чтобы понять... поиска, извините, чтобы понять, что все, о чем говорит вот этот молодой человек, который говорит, не очень хорошо зная молодежный сленг, пытаясь им оперировать, что все это еще к тому же и никак не соотносится ни с канонами, ни с церковной историей, ни вообще...

А. Федоров

— Мне кажется, что ты все-таки перегибаешь несколько вот эту палку. Потому что уж говорить, что совсем не соотносится — это, конечно, так тоже я бы не согласился. Ну, человек иногда может там что-то в чем-то ошибиться, что-то как-то не совсем правильно сказать, но в целом, не знаю, это вот такое направление деятельности священника — проповедь не с амвона, а на другой....

А. Пичугин

— Это очень хорошо, что есть. Проблема в качестве. Конечно, это проблема роста. И, наверное, эта проблема роста будет решаться со временем, потому что она в данном случае решается рейтингами. И если это у священника, к сожалению, и у не самых грамотных, что ли, простите, представителей этого сообщества тоже достаточно много поклонников. Как бы опять же кому-то это, извините за бедность речи, заходит.

Г. Базурина

— Не знаю. Я бы тут отметила два момента, что, во-первых, понятно, что, там есть разный уровень подготовки и так далее. Но, на мой взгляд, бывает очень ценно, когда священник умеет говорить современным языком, без церковных эвфемизмов каких-то и так далее, специфических каких-то выражений, понятных только внутренним людям внутрицерковным и отпугивающим людей нецерковных, но при этом четко проговаривает какие-то нравственные церковные позиции. Там священник, которого у нас принято называть самым популярным блогером-священником в России, не стесняется при том, что он как бы говорит самым простым языком иногда, не стесняется раз за разом повторять, что там, не знаю, жизнь вне брака — это блуд и это неправильно. Раз за разом он, общаясь с молодежью, об этом говорит, называя вещи своими именами. Я знаю от подростков, скажем так, внешнего церковного круга, что это единственный человек, который до них хоть как-то может достучаться, что это действительно работает в той или иной степени. И второй момент, мы в «Фоме» столкнулись с таким явлением, когда сделали несколько выпусков «Райсоветов» с детьми священников, молодыми, там лет 18–20 что есть такое явление, как целое поколение детей, выросших у родителей там, не знаю, в 90-е, пришедших к вере — а это молодые ребята сейчас, у которых было в той или иной степени церковное детство, но которые сейчас его по-разному переосмысляют. Многие из них на какое-то время уходят из Церкви, потом возвращаются, некоторые в колеблющемся состоянии, и им нужна некая среда, где они, с одной стороны, хотят чувствовать себя такими же 18—20-летними, как все окружающие их друзья. А с другой стороны, их церковная, как сказать, повестка так и не отпускает, им хочется об этом говорить, но на своем языке. И вот для них такого рода контент иногда бывает, вот они его хотят видеть.

К. Мацан

— Ну да, интересно. Нет, я вовсе не хочу сказать, что каким-то образом эта работа не нужна блогеров-священников, да с ними Патриарх встречался и благословлял их. Тут, конечно, вопрос о стилистике, а вопрос всегда частным образом решается, и тут нет единых критериев. Я очень хорошо понимаю, о чем ты говоришь. Мне недавно одна социальная сеть предложила видео какого-то священника американского, современного священника, американца — не знаю, к какой конкретно он юрисдикции принадлежит в Америке, но это православный священник. И я заслушался. Хотя, казалось бы, он не говорил ничего такого, что бы я не знал, и меня, в общем, не нужно обращать к православию. Но это была явно некая речь, некий дискурс — ну я имею в виду, что, в принципе, священник вот выступает там как блогер, хотя, может быть, это не его блог, это интервью. Но это такая пассионарность, в хорошем смысле слова, вот которую мы помним по лучшим пасторам-проповедникам там начала 90-х, и вот как вот те, кто там вот там меня, из числа внешних по отношению к Церкви людей, вот приводил своей такой харизматичностью и духом в Церковь. Это есть и сегодня. И я подумал о том, что вот там, вот в этом примере этого американского священника, не было никакой попытки подстроиться под стилистику.

Г. Базурина

— Да, это важно.

К. Мацан

— Не было никакой задачи как бы притвориться, что мы с вами говорим на одном языке. Потому что там была такая как бы вот проповедь от сердца к сердцу. Ну, там я сейчас не могу цитировать, не помню, но там условно говоря: а чего мы ищем? Да мы истину ищем. Ну, а где? Ну, Христос... И вот, то есть такая, вообще без всяких как бы экивоков, а просто такое пламенеющее сердце от того в вере, что мы нашли.

А. Пичугин

— Мне в 17 лет было бы вот так же интересно это слушать, в такой стилистике.

К. Мацан

— Понимаешь, мне попалось тридцатисекундное видео — я на нем завис. У меня есть ощущение, что это банальная вещь, когда это действительно искреннее горящее сердце, оно всякого, во всяком возрасте человека зацепит.

А. Пичугин

— Наверное, да.

К. Мацан

— Ну что ж, спасибо огромное за наш сегодняшний разговор. В эфире был наш еженедельный «Журнал», и ровно через неделю в это же время мы продолжим его листать. В студии сегодня были мой дорогой коллега Алексей Пичугин, я Константин Мацан и завсегдатаи «Журнала» — Глафира Базурина, директор интернет-проектов журнала «Фома», и Арсений Федоров, заместитель главного редактора Радио ВЕРА. Дорогие друзья, до свидания. До новых встреч.

Г. Базурина

— До свидания.

А. Федоров

— До свидания. Спасибо.

А. Пичугин

— Всего доброго.

---

Все выпуски программы Журнал

• «Журнал от 13.02.2026». Ольга Богданова, Максим Печенкин
• «Журнал от 06.02.2026». Алена Рыпова, Алексей Соколов
• «Журнал от 30.01.2026». Ольга Богданова, Арсений Федоров