«Жизнь протопресвитера Василия Зеньковского». Интервью с режиссером Алексеем Бурыкиным

Гость программы — Алексей Бурыкин, режиссер, сценарист, продюсер.

Ведущий: Алексей Козырев

---

А. Козырев

— Добрый вечер, дорогие друзья! В эфире Радио ВЕРА программа «Философские ночи», с вами ее ведущий Алексей Козырев. Сегодня мы поговорим о протоиерее Василии Зеньковском и о фильме, посвященном ему. У нас в гостях режиссер, сценарист, продюсер — Алексей Анатольевич Бурыкин. Здравствуйте, Алексей.

А. Бурыкин

— Здравствуйте.

А. Козырев

— Собственно, я уже сказал тему нашей передачи, и тема эта обусловлена замечательным фильмом, который вы сняли и недавно показали в Доме русского зарубежья. Правда, это не премьера была уже, но очередной показ, и я надеюсь, что наши радиослушатели смогут выбрать место и время и увидеть этот фильм, который называется «Быть Василием Зеньковским» — такой очень яркий, энергичный слоган. Сейчас нет, наверное, у нас однозначного образа, с которого мы можем лепить себя, в отличие от прежних времен и поэтому, когда слышишь вот такое название, думаешь: что вы хотели заложить в это: подражать Зеньковскому или рассказать о Зеньковском в его сущности внутренней, что значит для самого Зеньковского было быть Зеньковским: Наверное, Зеньковский тоже не сразу стал Зеньковским, прежде чем стать профессором Свято-Сергиевского института, руководителем-духовником русского студенческого христианского движения в эмиграции, он прошел достаточно серьёзный путь исканий, путь к вере.

А. Бурыкин

— Да, именно путь человека от почти неверия, потому что у него был период, когда он полностью разочаровался в Боге, притом, что отец его был церковным старостой, и с детства он впитывал и красоту богослужения, и смысл его, но закончил-то он ведь священнической рясой, и вот это мне было очень интересно — что с ним происходило внутренне. Фильм сейчас идёт по кинофестивалям, не только в Доме русского зарубежья, и на кинофестивале «Радонеж» он тоже будет, в Москве.

А. Козырев

— А где теперь «Радонеж» проходит? Дом кино, по-моему, закрылся.

А. Бурыкин

— Сейчас они кочуют, у них несколько кинотеатров, фильм «Быть Василием Зеньковским» будет в «Ангаре», на Чонгарском бульваре. Я всегда, представляя фильм, обязательно сразу говорю о тех, кто его продюсировал — это Дом русского зарубежного и киностудия «Русский путь», продюсеры Виктор Москвин и Сергей Зайцев. Я это делаю потому, что этот фильм нигде в другом месте я сделать не смог бы. Я был выслушан, мой замысел был принят, это была очень рисковая вещь. Я надеюсь, что зрители, которые будут смотреть фильм, забудут нашу с вами беседу и будут смотреть по-новой, а так я могу сказать, что, поскольку осталось очень мало фотографий Зеньковского, и хроники осталось, той, что мы нашли, просто капля в море. А на чем в таком случае строить и почему строить фильм, который ты хочешь дать изнутри человека? И я придумал такой ход: пригласил актера, долго выбирал его и остановился на Михаиле Васькове, прекрасном артисте Театра Вахтангова и киноартисте. Он сумел проникнуть внутрь Зеньковского, я уж так громко говорю, но это так.

А. Козырев

— То есть это почти игровой фильм получился, да?

А. Бурыкин

— Это игровой фильм, но дело в том, что мы снимали с тем, как будто мы нашли пленки старые, и как вот мы с вами на радио, как будто и он на радио говорит.

А. Козырев

— Там немножко такой даже эффект сепии, да?

А. Бурыкин

— Да, да. При этом я делал современные съемки, с наездами, с проездами, с какими-то панорамами. Но мой монтажер Дмитрий Протопопов настолько хорошо сделал эту старину, что вот эти современные способы съемки не замечают люди. И в конце, когда раскрывается, что это актер, то больше ползала делают так: «Ах!! То есть они не ожидали, они думали, что это хроника.

А. Козырев

— Да, я был свидетель этому, когда мы фильм смотрели, я-то сразу понял, что это не Зеньковский.

А. Бурыкин

— Да, кто-то сразу тоже говорит: «Где ты нашел столько хроник?» Но даже такого классика нашего неигрового кино, как Татьяну Михайловну Карпову, я не то что обманул, но, если по Пушкину, «я сам обманываться рад», то — да, обманул, потому что она говорит: «Я совершенно не ожидала, подумала, что ты нашел эти пленки».

А. Козырев

— Конечно, пленок быть не могло, но могли быть аудиозаписи, потому что многие люди из этого поколения или чуть-чуть помоложе вели радиопрограммы, как, например, отец Александр Шмеман, и могло бы быть, что и отец Василий мог вести такую программу, потому что это настоящий интеллектуал, это человек очень широкого кругозора, но все-таки он занимался другими вещами.

А. Бурыкин

— Да, и мне сказали, что никогда на радиостанциях он не был.

А. Козырев

— Он был духовник очень у многих, много писал, занимался научной работой, поэтому у каждого свое призвание, что называется.

А. Бурыкин

— И возвращаясь к названию, даже никто из кинематографистов почему-то не понял, что мы, в принципе, не то что пародировали, а немножко с усмешкой так это название обыгрывали. Есть такой фильм игровой «Быть Джоном Малковичем», когда люди вселяются в голову Малковича, забавный фильм такой, а это наш ответ. То есть, когда не внешнее обстоятельство, а изнутри мы пошли, чтобы его такой серьезный путь, непростой, очень жизненный, выявить. И еще, знаете, от первого такого умозрительного построения я хотел столкнуть два мнения о нем. Это, естественно, Ермишин, который очень хорошо знает Зеньковского, знает всю биографию и абсолютно влюблен в него. И второе — мнение Ирины Сапожниковой, которая написала предисловие к книге «Пять месяцев у власти», которую выпустил в 1931 году Василий Васильевич, где она так его, не то что прикладывает, и достаточно объективна при этом.

А. Козырев

— По-моему, даже она вышла позже, она была написана в 1931 году. Публиковал ее потом Модест Колеров, это уже 90-е годы.

А. Бурыкин

— Да, действительно. Приведу цитату Сапожниковой: «Воспоминания эти не следует трактовать как целостные и объективные исследования. Это уникальный образец сочетания объективизма, свойственного ученому и психологу, и одновременно мелочного человеческого субъективизма, соединения глубины философских обобщений и одновременно публицистической узости и политической односторонности, несоответствия между размахом, соответствующим идеологу переустройства всей России и всей Русской Церкви, каким себя видит мемуарист, и истинным провинциальным масштабом киевского деятеля». Вот интересно как, да? И мне хотелось их столкнуть. К сожалению, Сапожникова не смогла принять участие в фильме. И тогда я решил (при том, что уже был замысел с актёром), что его внутренние переживания, его внутренние сомнения, его вот эта борьба с самим собой, она действительно есть, потому что у него отец ведь такой, как он говорил, украинофил, а мама русская. И сам себя, что меня поразило, я это слышал только в применении к националистам-немцам, когда он пишет, что «я на семь восьмых украинец», такое деление в самом себе крови для меня странно было. И в то же время он понимал, что такое Русь, что такое Россия и вот эту всю громаду культурную, историческую, космизм русский — он это понимал всё.

А. Козырев

— Действительно, и в вашем фильме, и в мемуарах звучат серьёзные, на сегодняшний день очень актуальные цитаты. Я даже недавно, так получилось, что был в Музее Крыма и Новороссии в Новом Херсонесе, который построил митрополит Тихон (Шевкунов), и я всё ждал, когда же там будет звучать русская философия, и она прозвучала, причём очень мощно, и в том числе цитата отца Василия Зеньковского из этой книги, где он говорит очень серьёзные вещи о том, что, несмотря на культурное своеобразие украинского народа, Украина не может быть без России.

А. Бурыкин

— Можно я эту цитату приведу? Потому что она была в основе. Я просто, когда это прочитал, а я Зеньковским давно интересовался, и первая книга, которая ко мне попала, о Гоголе его. У меня была любимая книга о Гоголе Мочульского — «Духовный путь Гоголя» до этого, а тут я просто растерялся, потому что он меня победил своей убеждённостью в том, что он пишет о Гоголе. Это было уже очень давно, книжка вышла, по-моему, в начале 90-х, и я её нашёл недавно, там столько моих пометок всяких с восклицательными знаками, то есть для меня было просто откровение. И когда я прочитал в книге «Пять месяцев у власти» вот такую цитату, я её тут же послал Сергею Зайцеву, продюсеру, а он — Москвину, и от них пришло предложение сделать фильм, потому что это очень актуально.

А. Козырев

— Так что же это за цитата из «Пяти месяцев у власти»?

А. Бурыкин

— Вот, честно говоря, поражаются все, кто это слышит, не каждый возьмёт в руки эту книгу, перенасыщенную, действительно, субъективными воспоминаниями и философскими какими-то выводами его, а в фильме, когда это звучит, тем более на тех кадрах, которые я сделал, это производит впечатление на зрителей серьёзное. Итак, я напоминаю, это 1931 год.

«Я вообще готов сказать, что возможность войны между Россией и Украиной в форме ли обычной войны или в форме восстания чрезвычайно велика. Россия не может и не должна терять Украину. Украина должна это знать, хотя бы это знание далось ей в итоге кровавой войны. Уступить Украину кому-нибудь другому, а реальное независимое существование Украины вне России вообще невозможно, Россия не должна. Украина должна считаться с тем, что Россия ни за что никому не уступит Украину, как бы не складывались исторические обстоятельства, какова не была бы воля самой Украины. Даже против воли Украины она должна быть в составе России, и это должны твёрдо и раз навсегда понять украинские политики, если они хотят понимать реальную историческую обстановку. Это не каприз со стороны Москвы, это суровая и глубокая необходимость, с которой должна считаться украинская политическая мысль. Россия не может быть без Украины по политическим и экономическим причинам, для неё (России) это суровый императив истории, её судьбы, тут просто нет вопроса. И как бы не возмущались этим украинские политические деятели, но перед неотвратимостью этого как раз и должна смириться трезвая и разумная украинская политическая мысль. Если Украине будет угодно воевать с Россией — пусть воюет, но чего бы России не стоила война с Украиной, она будет её вести до победного конца».

А. Козырев

— И это написал «на семь восьмых украинец», как говорил о себе Зеньковский, и профессор Киевского университета.

А. Бурыкин

— И человек, который пять месяцев был министром исповеданий у Гетмана Скоропадского в 18-м году. То есть он изнутри всё это чувствовал, всё это видел, все настроения, и вот это — вывод из того, что он увидел. Это потрясающая вещь.

А. Козырев

— Кстати, интересно, что «Историю русской философии» — двухтомник, которую он защитил в качестве докторской диссертации по богословию, он уже давно был доктором по философии, профессором Киевского университета, но теперь, поскольку он преподавал в Сергиевском институте, он начинает с фигуры Григория Саввича Сковороды. Первая фигура, такой легендарный философ, который был и малороссийский, и русский в то же время, поскольку он писал на русском языке, и значительное время провёл и в Петербурге, в Петербургской певческой капелле, и странствовал по Белгородчине, по Орловской губернии, это очень символическое начало. Всегда возникает вопрос: а с чего начать русскую философию? Может быть, с митрополита Илариона или с Киевской Руси, а может быть, с XI века, с Кирика Новгородца?.. Вот Зеньковский начинает с XVIII века, и начинает с такой, как бы объединяющей русскую и украинскую философию фигуры, это тоже очень симптоматичный, на мой взгляд, выбор.

А. Бурыкин

— Да, вот вы упомянули Сковороду, а я хочу ещё одну цитату из Осипа Андреевича Мончаловского, публициста и историка, родившегося на территории нынешней Львовской области Западной Украины, создатель Русской народной партии в Галиции. Мы привыкли: Галичина́ в негативном контексте, а вот что писал этот человек: «Украинствовать — значит отказаться от своего прошлого, стыдиться принадлежности к русскому народу, даже названий „Русь“, „Русский“, отказываться от предания истории, тщательно стирать с себя все общерусские своеобразные черты и стараться подделаться под областную украинскую самобытность. Украинство — это отступление от вековых, всеми ветвями русского народа и народным гением выработанных языка и культуры, самопревращение в междуплеменной обносок, в обтирку то польских, то немецких сапог, отречение от исконных начал своего народа, от исторического самосознания, от церковно-общественных традиций. Украинство — это недуг, который способен подточить даже самый сильный национальный организм». 1904 год.

А. Козырев

— Кстати, можно еще одну фигуру вспомнить парижскую — это мать Мария (Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева), которую хорошо знал отец Василий Зеньковский, она была такой активной деятельницей русского зарубежья, общежития на Рю де Лурмель, где она собирала нищих и падших женщин, давала им работу, создавала церковь. И у нее есть масса эссе, публицистических статей, одна из этих статей называется «Герань на окне», где она вот этот национализм местечковый сравнивает с разведением герани. Вот когда посадили и любуемся, ничего для нас больше не существует в этом мире, кроме этой герани. Сейчас разные смыслы у этого слова, но мать Мария имела в виду, конечно, цветы. И мать Мария, которая часто вспоминается в контексте такого православного христианского социализма, каких-то либеральных таких достаточно взглядов, вот она очень четко почувствовала опасность этого национализма, о котором отец Василий Зеньковский так глубоко написал, потому что, кроме той цитаты, которую вы прочитали, там есть большое рассуждение такое историософское. Я не согласился бы с Сапожниковой, что это какой-то провинциализм или какое-то местечковое самосознание. Нет, это сознание человека, который был в большой политике, который принимал ответственные решения, но который сделал для себя осознанный выбор. Так же, как отец Сергий Булгаков, который был депутатом Второй Государственной Думы, но потом он ушел из политики, потому что он перерос её, ему другого, более духовного в жизни захотелось. Вот и Зеньковский тоже, он ушел, преодолел в себе вот это политическое, потому что это связано, наверное, с определенным соблазном этого мира, но он прекрасно понимал те смыслы, которые задавали то пространство политической жизни, в которую он окунулся. Эта книга есть в интернете, я думаю, что радиослушатели не сочтут за труд просто найти «Пять месяцев у власти» на одном из литературных ресурсов и познакомиться. Но Зеньковский, как вы справедливо сказали, это не только «Пять месяцев у власти», потому что об этой книге мы узнали уже достаточно поздно, но и, конечно, его философские работы и «Гоголь», о котором вы рассказали. Вот что вас, когда вы стали работать над Зеньковским, было первично? Это его социальная, скажем так, позиция или в каком-то смысле другие его ипостаси: профессора, духовника, наставника?

А. Бурыкин

— Мне как раз вот этот путь был интересен его. Понимаете, мы тоже сейчас живём в переломное время, и поймут ли нас когда-нибудь внуки — непонятно, но мы ещё имеем эту привычку оценивать их с наших позиций, мы совершенно как-то забываем, что крушение тысячелетней России тогда, в 17-м году — они же растеряны были: как это случилось? Почему случилось? Ведь великая русская философия в изгнании, она вся на этом построена, она вся ведь об этом кричит. И Зеньковский, который, уже будучи духовником РСХД (Русского студенческого христианского движения), по-моему, ещё не был священником он, но, тем не менее, он говорил и писал, о том, что молодёжь, которая рождается уже во Франции, за границей, она отходит от этой трагедии, они перестают её ощущать, и эхо этой трагедии нас будет преследовать, и действительно это так. Я вам сейчас приведу пример: у меня есть друг, философ Виктор Владимирович Аксючиц...

А. Козырев

— Да, это наш общий хороший приятель, я его знаю.

А. Бурыкин

— У него книги потрясающие, его выводы, у него есть открытия, которые пока не замечаются, но дело не в этом, а в том, что вдруг он мне звонит и говорит: «Лёша, я тут задумал делать сериал о революции». Я очень удивился этому. У него, если вы знаете, был друг, Царствие Небесное, Глеб Онищенко — прекрасный литератор, прекрасный поэт, удивительный, скромный человек, и он написал сценарий, сейчас Виктор пытается найти какое-то финансирование. И это абсолютно закономерно, что философ начинает заниматься историей, которая до сих пор в нас кипит, мы до сих пор в Гражданской войне находимся. По всем параметрам просто видно, что красные хотят реванша, запрещая Шмелёва, запрещая Ильина, превознося Ленина, превознося Сталина, эта тема становится просто как нельзя более актуальной.

А. Козырев

— В эфире Радио ВЕРА программа «Философские ночи», с вами ее ведущий Алексей Козырев. Наш гость — сценарист, режиссер, продюсер Алексей Анатольевич Бурыкин. Мы говорим сегодня в связи с его фильмом, с его новой работой — «Быть Василием Зеньковским» о протоиерее, священнике, профессоре, философе Василии Васильевиче Зеньковском и его месте в русской истории, не побоимся сказать, поскольку Зеньковский прошел все такие ключевые моменты русской Голгофы, это и революция, это и изгнание, это и Вторая мировая война, где отцу Василию тоже пришлось не сладко, и ваш фильм об этом повествует. Вот вы сказали о том, что он не сразу стал священником, а священничество в числе ипостасей Зеньковского, наверное, последнее по времени, но это было связано с его арестом, он провел долгое время в нацистском лагере, да?

А. Бурыкин

— Да, и всегда мне хотелось понять, а почему так долго, будучи в лоне Церкви и близким человеком к митрополиту Евлогию, почему все-таки он стал священником, что его толкнуло? И мне кажется, последней каплей, которая подтолкнула его к этому решению, был как раз его арест и посадка в концлагерь во Франции. Его арестовали только потому, что он русский, это доказано. У меня есть, как я называю, свой «Шерлок Холмс» во Франции, моя подруга и помощница. Сейчас очень трудно с французскими архивами, как вы знаете, так просто русскому человеку туда доступа нет, а она, как француженка, может, и она объездила максимальное количество архивов, где хотя бы какие-то следы о том времени, когда был арестован Зеньковский. И она нашла, он сидел, кстати говоря, в той же тюрьме Ля Санте, в которой сейчас Саркози сидит, в центре Парижа. Очень забавно, что в переводе на русский название этой тюрьмы звучит как «Здоровье». Он очень мало об этом писал, очень мало, может быть, страница наберется, но одно потрясающее совершенно свидетельство того, что он не заправил постель, потому что он первый раз сел в тюрьму, он никогда не сидел в тюрьме и не знал порядков, а надзиратель его побил за это, и вместо того, чтобы возмутиться, он сказал: «Он правильно сделал, он делает свою работу, это я дурак». Знаете, это много говорит о человеке, просто о человеке, потому что дальше, сколько бы я ни читал о нем воспоминаний, все говорили, что он был очень добрым человеком, это было главное его качество. Тот же Никита Алексеевич Струве, например, который с ним встречался и с раскрытым ртом слушал его на выступлениях съездов РСХД, говорит о его бесконечной доброте.

А. Козырев

— Вам удалось побеседовать с Никитой Алексеевичем Струве? Примерно десять лет, как его нет.

А. Бурыкин

— Нет, к сожалению.

А. Козырев

— Мне довелось с ним пересекаться, в том числе и в Париже, и в Фонде Русского зарубежья, конечно, это был живой свидетель той эпохи. И я вспоминаю почему-то лекцию Поля Рикёра, известного французского философа, в Москве, когда его спросили после лекции: «Верите ли вы в Бога?», он сказал: «Ну, а как вы считаете, я просидел в нацистском лагере два года, могу ли я не верить в Бога?» И в каком-то смысле, наверное, вот это обращение к священству, то есть не к вере, конечно, он был верующий человек, но именно к священству, оно было вызвано вот этим страданием, которое ему довелось пережить.

А. Бурыкин

— Да, и буквально через полгода митрополит Евлогий в соборе Александра Невского в Париже рукоположил его в сан иерея.

А. Козырев

— Он имел все канонические возможности это сделать, он был безбрачен, никогда не был женат, принял обет (целибат).

А. Бурыкин

— Да, и это тоже мы в фильме показали. Понимаете, я всегда пытаюсь как можно полнее человека понять и представить, какой бы он ни был, и этот вопрос тоже, естественно, меня занимал, потому что и зрителей бы это занимало, почему он без жены и так далее, это естественные человеческие такие вопросы. По всей видимости, он был однолюбом, у него была девушка, в которую он был влюблен, и она, по-видимому, его очень любила, но, когда с ним произошел в 1904 году такой духовный перелом, и когда он с одного факультета перешел на другой, то есть он понял, что там он не тем занимался, и она поняла, что ждать еще четыре года, которые он будет учиться, до того, чтобы они поженились, и написала ему, что есть человек, который её любит, и вышла замуж за него. Я думаю, что это такая была незаживающая рана.

А. Козырев

— По общему правилу, пока человек учился, пока он был студентом, он не имел права жениться. Можно было подать на высочайшее имя прошение, и государь мог его удовлетворить, такие случаи были, когда студенту было разрешено было жениться, но все-таки это был порядок исключения.

А. Бурыкин

— Да, и это тоже говорит многое о его характере. Сам он пишет, что, когда у него появились поклонницы, уже во время его преподавания, он как-то пытался отстраняться от них, говорил: «Я их люблю, но христианской любовью, а там я чувствую некий эротизм, который появляется и совершенно мешает делу». В этом смысле он тоже был очень искренним, он очень искренний был человек, а если заблуждался, он боролся с собой, пытался понять, почему он так поступал, он очень живой. И в этом смысле моя находка — артист Михаил Васьков, показал Зеньковского очень живым и разнообразным.

А. Козырев

— А вот часы у вас там есть — это символ чего? Вы хотели о чем сказать?

А. Бурыкин

— А я вам скажу: по воспоминаниям, он везде успевал, при том, что обязанностей на себя взваливал очень много, но у него был какой-то диктат времени, то есть, если вы к нему обращались, он говорил: «У меня есть три минуты», и вот три минуты эти он посвящал только вам. Дальше куда-то бежал, там десять минут у него было, у него все было расписано, такой график был расписан, но при этом все успевал, вот вроде бы следил за временем, а все успевал.

А. Козырев

— Говорят, Ахматова говорила, когда она хотела выпроводить гостя: «Ну, давайте еще полчаса с вами пообщаемся», то есть там другой разгон времени был, люди, в общем-то, особенно не торопились. А здесь, действительно, мне рассказывала его духовная дочь, Ольга Васильевна Татаринова, с которой судьба меня свела в Женеве, что духовные дети отца Василия говорили: «Сам он пойдет в рай, а часы его пойдут в ад». То есть он действительно планировал свое время и выделял строгое время и на исповеди, и на беседы, и, как она говорит, не любил затянувшихся исповедей, вот когда человек считает, что он может узурпировать время священника, духовника и плакаться ему в жилетку по полтора часа. В эмиграции была даже такая поговорка: «грешник замучил», когда священник очень долго выслушивал, потому что исповедь предполагает собранность, чёткость определённую, когда человек умеет собрать свой отчёт в какую-то ясную чёткую структуру. И это очень интересный образ — образ часов, образ времени, может быть, служение министром научило его так чётко отмерять вот эти временные отрезки.

А. Бурыкин

— И если внимательный зритель увидит, что самый первый кадр, где появляется Зеньковский в нашем фильме, он снимает часы, снимает и кладёт, то есть отмеренное время фильма, условно говоря, должно быть таким.

А. Козырев

— Да, мы сейчас носим часто не часы, а какие-то пульсомеры, нас интересует больше не время, а количество шагов или способность ответить по часам на телефонные звонки, прочитать СМС, то есть время как-то изменяется, оно интериоризуется для нас благодаря этим гаджетам, которые совсем не часы, а что-то другое по своим функциям. Ну, слава богу, во времена Зеньковского ничего такого не было, люди пользовались нормальными часами. А вот круг отца Василия, насколько он интересовал вас, и насколько вы представили его в своём фильме?

А. Бурыкин

— Ну вот вы упомянули Сергия Булгакова, они же знали друг друга с Киева, любили друг друга, дружили всю жизнь. И есть такое воспоминание у Зеньковского, что, когда была дача у Сергия Булгакова в Крыму, а у него была нервная болезнь, он поехал к нему туда по приглашению любезному, провёл там какое-то время, а потом, когда уже он стал священником, это был 1944 год, или 1945-й...

А. Козырев

— Я думаю, что немножко раньше — может быть, 1942-й или 1943-й, в 1944-м отец Сергий умер.

А. Бурыкин

— В общем, достаточно непродолжительное время, но тем не менее, они взаимоисповедовались друг у друга, это серьёзная тоже вещь, потому что знали друг друга очень давно.

А. Козырев

— И всё-таки, если говорить о философских взглядах отца Василия, удалось как-то в фильме немножко порассуждать об этом?

А. Бурыкин

— Да, конечно. Я хочу привести ваши же слова, когда вы посмотрели фильм, и вы всё время ждали, что вот об этом не скажут и об этом не скажут, а мы всё сказали о нём, и о философии в том числе. И к кому бы я не обратился из крупных философов, историков, все говорят, что «История русской философии его» — это лучшая на сегодняшний день история русской философии, это действительно великая книга. Там четыре тома, да?

А. Козырев

— Она в двух томах, но уже в современных переизданиях действительно есть четырёхтомное переиздание, разбитое.

А. Бурыкин

— Это большой настоящий научный труд, без которого сейчас не может обойтись никто. И не только философия, давайте вспомним его педагогическую деятельность. У него же потрясающие совершенно работы, как православие должно быть в школах — то, что сейчас очень актуально, но как-то забывают о Зеньковском, что у него эти работы есть, вот бери, читай и внедряй.

А. Козырев

— Вообще, «Психология детства» — его фундаментальная работа, она не только о православии, и надо сказать, что в период преподавания в Киевском университете он не такой уж православный — скорее, это учёный, философ, психолог. Психология тогда была гораздо ближе к философии, чем сейчас, это не столько экспериментальная наука была, сколько теоретическая. И очень глубокая работа, посвящённая формированию ребёнка, формированию его психики, может быть, во многом предвосхищающая то, что потом будет делать Выготский в советской психологии, и, может быть, Выготский не был бы возможен без вот этих работ Зеньковского, который в определённом смысле является здесь таким первопроходцем.

А. Бурыкин

— А Зеньковский не был бы тем психологом без психологии Челпанова, у которого он учился в том же Киевском университете. И я до того, как заниматься Зеньковским, эту фамилию не слышал. А сейчас, зайдя в книжный магазин, вдруг увидел потрясающую работу Челпанова по мнемонике, я купил и с удовольствием её читаю. Это замечательная работа, просто замечательная. Понимаете, как интересно: я, прочитав Челпанова, сейчас больше понимаю, о чём писал Зеньковский.

А. Козырев

— Я недавно вспоминал Челпанова на его родине, в городе Мариуполь. Он из крымских греков, из греков-понтийцев, которые перебрались через Азовское море, большая колония была в Мариуполе. И вот такая судьба этого мыслителя, он закончил Одесский, Новороссийский университет, потом преподавал в Киевском университете, а потом уехал в Московский и основал Психологический институт в Московском университете. То есть потом Зеньковский уже стал основным профессором, а Челпанов перебрался в Москву. Но надо сказать, что ещё и в Киеве у Зеньковского учились выдающиеся наши философы. Его учениками были и Владимир Николаевич Ильин, с которым потом они вместе в Париже преподавали и ссорились, и расходились, и друг к другу у них были претензии определённые; и Валентин Фердинандович Асмус, который также был учеником Зеньковского, окончил Киевский университет, и потом основная часть его творческой судьбы связана с Московским университетом. Он перебрался в Москву и был профессором нашего философского факультета до 1975 года, до того времени, когда он ушёл из жизни. Поэтому можно сказать, что Зеньковский заложил и определённую линию развития философии в Российской империи.

А. Бурыкин

— Вот удивительно, вы сейчас говорите, я слушаю вас, и я это тоже понимал, когда я читал Зеньковского, что это выдающийся человек, абсолютно неизвестный широкому кругу. Первый ряд философов, таких как Бердяев, ещё кто-то знает, а его — нет. При этом заложил он очень многие вещи, он был очень разносторонним человеком, как он говорил, «я люблю мир идей», и там, и там, и там он, оказывается, заложил очень многие основы того, чего нам сейчас нужно, это удивительно.

А. Козырев

— Ну и не просто «мир идей», а даже переживание такого интеллектуального гедонизма, то есть наслаждение можно получать не только от вкусной еды или от чувственных удовольствий, наслаждение нужно получать от интеллектуального созерцания, общение с Богом, да, но есть разные формы общения с Богом, для кого-то это Иисусова молитва и аскеза, а для кого-то это вот такой усидчивый интеллектуальный труд, как для отца Василия, это тоже своеобразная форма служения Богу. И, если говорить о его неизвестности, я бы сказал словами Венедикта Ерофеева: «небезызвестность, полная небезызвестность». Даже «История русской философии» была переведена на французский и издана на французском языке, причем в таком хорошем французском издательстве, их интересуют всегда национальные традиции, поэтому они заказали, сделали этот перевод, и надо сказать, что французы, интересующиеся, что такое русская философия, они, наверное, прежде всего обращаются к двухтомнику отца Василия Зеньковского, поскольку он есть на их языке.

А. Бурыкин

— Да, наверное. Вот вы сказали, что служение Богу у каждого свое, а я вспоминаю такую притчу, как в монастырь взяли циркового артиста, и монах прибежал к настоятелю, говорит: «Отец настоятель, идите посмотрите, что он делает!» Они входят в храм, а он колесо крутит. Отец настоятель говорит: «И что? Он так Богу служит». И когда слышу какие-то замечания из серии: «это правильно, а это неправильно», всегда говорю, что у каждого свой путь к Богу и свое служение.

А. Козырев

— Меня поразило в Херсонесе у митрополита Тихона: вечером там такой исторический карнавал, выступают артисты, которые выходят в масках, сначала греки, потом римляне, потом гунны, скифы, сарматы, и таким образом представляется история Крыма, история вот этих мест, это очень здорово, такое театрализованное шествие.

А. Бурыкин

— Вы знаете, наверное, что за митрополитом Тихоном сценарный факультет ВГИКа за ним, так что он реализует свои таланты.

А. Козырев

— А какие планы у вас, Алексей Анатольевич, что вы собираетесь делать?

А. Бурыкин

— Вопрос о больном, потому что давно задуман фильм об Иване Александровиче Ильине. Трижды мы подавали в Министерство культуры, трижды нам отказывали, несмотря на письма поддержки, несмотря ни на что. Не знаю какая у вас аудитория, может, у вас есть люди, которые могут оказать поддержку потому что Фонд наследия русского зарубежья готов частично профинансировать, но полностью невозможно. У фонда очень большие задачи, но, может быть, кто-то подключится, потому что актуальность Ильина также невероятна. Я вот перечитываю сейчас, это удивительно, как будто люди провидели, что будет; в той или иной степени где-то заблуждались, где-то ошибались, но вообще они чувствовали, куда все идет, к чему может привести, и давали советы Я хочу привести слова Ивана Александровича, мы все про русскую идею-то говорим-говорим, а какие чудесные слова про русскую идею:

«Русская идея есть идея сердца. Идея созерцающего сердца. Сердца, созерцающего свободно и предметно и передающего свое видение воле для действия и мысли для осознания и слова. Вот главный источник русской веры и русской культуры. Вот главная сила России и русской самобытности. Вот путь нашего возрождения и обновления. Вот то, что другие народы смутно чувствуют в русском духе, и когда верно узнают это, то преклоняются и начинают любить и чтить Россию. А пока не умеют или не хотят узнать, отвертываются, судят о России свысока и говорят о ней слова неправды, зависти и вражды».

А. Бурыкин

— Ну как сегодня написано. Возвращаясь к фильмам о революции, я вот думаю, почему никто до сих пор «Красное колесо» не экранизировал? Ну ведь это — вот, пожалуйста, бери, пиши сценарий, учитывая то, что Александр Исаевич знать не мог, потому что очень много открылось архивов, добавь туда, и это будет картина, действительно, настоящая.

А. Козырев

— Ну, не только не экранизировал, но и купить в книжном магазине «Красное колесо» сегодня практически невозможно. Чего только не издают у нас в стране, а книга, которая рассказывает о русской Голгофе, большая редкость.

А. Бурыкин

— Как сказал мой старший товарищ и друг Юрий Михайлович Кублановский, «я бы запретил издавать столько книг, сколько сейчас издают».

А. Козырев

— Абсолютно верно.

А. Бурыкин

— Потому что заходишь в книжный магазин и отдел детективов или любовных романов вот такой, а поэзии, истории и философии — вот такой. Это другая тема, на которую мы можем, конечно, поговорить, но не сегодня.

А. Козырев

— Фильмы об Иване Ильине уже были, я помню, связанные с передачей архива, когда возвращались в Россию останки Ильина и его супруги, тогда что-то делали, но они были слишком документальные, а поскольку все-таки вы — режиссер-исследователь, вы не просто какие-то вещи сообщаете, но в вашем фильме есть и научная составляющая. Вот вопросы, связанные с арестом Зеньковского, я нигде с такой полнотой подробностей не встречал, как в вашем фильме. Я вспоминаю фильмы моего друга Владимира Шаронова о Карсавине — «Я лучшей доли не искал», замечательные четыре фильма, это еще и определенная научная работа. Хочется надеяться, что этот фильм об Ильине все-таки будет, и вы скажете о нем что-то важное, подлинное, потому что сейчас много дискуссий вокруг его имени, и они не всегда доброкачественные, на мой взгляд.

А. Бурыкин

— Да, да. Вы знаете, я сделал несколько лет назад фильм «Деникин», тоже в Доме русского зарубежья, «Русский путь» — киностудия. Объем — ну, в договоре было сказано — 52 минуты, но объем этого человека, первоначальный монтаж был на 2 часа 10 минут или на 2 часа 20 минут, что-то такое. Сергей Зайцев мне сказал: «С ума сошел? Сокращай». Я говорю: «До каких?» — «До часа и 30 минут». Я сократил до часа и 40 минут, он посмотрел, сказал: «Другое дело». А когда они стали посылать на фестивали, он сказал: «Так у тебя сто минут?», понимаете? И вот в полноте, мне хочется всегда в полноте. Да, и о Деникине были фильмы, и об Ильине были фильмы, но, как сказал Игорь Домнин, военный историк и заместитель директора в Доме русского зарубежья: «Бурыкин надолго закрыл тему Деникина». Я вот так же хочу «надолго закрыть тему Ильина». Деникина почему надолго — потому что остается еще часть его архива в Америке, недоступная пока для нас, но когда-то наладится, может быть, отношение, и кто-то этот архив откроет, потому что я пользовался в основном государственным архивом Российской Федерации и французскими архивами. Наверное, когда-то снимут еще более полную версию. Понимаете, это какая-то ответственность режиссера правильная, когда ты берешь человека — того, кто жил, он реальный человек, это не фантастика, и ты должен его понять в полном объеме: о чем он думал, как он дышал, как у него сердце стучало, кого он любил или что он любил, или что он ненавидел, и вот это, мне кажется, привлекает людей. Я еще одну цитату приведу, на сей раз Мартина Скорсезе: «Кино удовлетворяет извечную потребность коллективного бессознательного — потребность людей в общих воспоминаниях». Это очень точно, несмотря на то что каждый все равно субъективно смотрит свой фильм, исходя из своего интеллекта, опыта жизненного, и так далее, и так далее, вот есть нечто, что всех притягивает, почему-то кажется, что у нас есть общее воспоминание — это магия кино, и вот этой магии кино я и служу.

А. Козырев

— Ну а для православного человека это еще и поминовение. В каком-то смысле это и молитва, когда мы вспоминаем о человеке, который отдал свою жизнь Богу, который служил, как мог, Ему, это еще и молитва памяти, которую мы совершаем.

А. Бурыкин

— Сейчас выдающаяся работа есть — «У края бездны», режиссера Максима Фадеева. Он снимал его о взятии Мариуполя, это четыре серии, каждый по полтора часа фильм — выдающаяся работа, останется в веках этот фильм. Он просто с ребятами, которые брали Мариуполь, ходил с камерой. И одна режиссер, не буду её называть, была в негативе как-то к этой работе, и она спросила: «А зачем ты ставишь имена этих людей, убитых уже, зачем ты это делаешь? Это неважно!» Он говорит: «Ну чтобы родственники помянули», —это потрясающий ответ, и это тоже ответственность режиссера.

А. Козырев

— Спасибо вам! Спасибо за ваш труд, за то, что вы делаете для памяти о русских философах. У нас в гостях сегодня был Алексей Анатольевич Бурыкин — режиссер, сценарист, автор фильма «Быть Василием Зеньковским». До новых встреч в эфире Светлого радио, Радио ВЕРА, в программе «Философские ночи».

---

Все выпуски программы Философские ночи

• «Астрономия и вера»
• «Философия труда и заботы»
• «Вера в Бога и познание себя». Игумен Дионисий (Шлёнов)