«Русская философия на Дальнем Востоке»

Гость программы — Феликс Ажимов, доктор философских наук, декан Факультет гуманитарных наук НИУ ВШЭ.

Ведущий: Алексей Козырев

---

А. Козырев

— Добрый вечер. В эфире Радио ВЕРА программа «Философские ночи», и с вами ее ведущий Алексей Козырев. Сегодня мы поговорим о философии на Дальнем Востоке. У нас сегодня в гостях доктор философских наук, декан факультета гуманитарных наук Высшей школы экономики, Феликс Евгеньевич Ажимов. Здравствуйте, Феликс Евгеньевич.

Ф. Ажимов

— Здравствуйте, Алексей Павлович.

А. Козырев

— Очень рад видеть вас в нашей студии Светлого радио, радиостанции ВЕРА, в Токмаковом переулке, совсем поблизости от вашего факультета — то есть, получается, мы соседи. Мы соседи еще и с Петром Яковлевичем Чаадаевым: на Старой Басманной его дом до сих пор стоит. И поэтому очень приятно здесь, в эфире Светлого радио, поговорить в «Философских ночах» о философии. У нас бывают разные разговоры, мы и об искусстве часто говорим, и о богословии. Но сегодня, мне кажется, наш разговор соединяет многие векторы, поскольку Дальний Восток — он действительно дальний, но он наш, родной и русский. Там есть и наши храмы, и наши епархии, и наши церкви, и есть граница с Китаем, то есть такой цивилизационный фронтир, который разделяет две страны‑цивилизации. Вот мы прекрасно знаем, что Китай — это страна‑цивилизация. Но и Россия — это тоже страна‑цивилизация со своей культурой, со своим языком, со своей философией. Ну вот у меня всегда складывалось ощущение, что, когда мы говорим о нашей культуре, мы как‑то больше концентрируемся на европейской части. И вот Москва, Петербург — да, здесь есть журналы, здесь есть философские общества, здесь бурлит жизнь, а вот что происходит на Дальнем Востоке, мы как бы и не очень знаем. А вы, раскрою секрет для наших радиослушателей, родом из Владивостока. И вы долгое время возглавляли также факультет Дальневосточного федерального университета, который находится во Владивостоке. Поэтому я хотел вас расспросить о том, как происходило становление философского образования, изучение философии на Дальнем Востоке. И вот мы с вами общались, говорили — насколько я знаю, такой очень важной фигурой является Матвей Ершов. Матвей Николаевич Ершов — имя, которое, может быть, мало кому из наших радиослушателей известно, но и профессиональным историкам философии, наверное, известно далеко не всем. Но тем не менее, это очень интересный, с интересной и во многом трагической судьбой человек. Давайте начнем, может быть, с Ершова, да?

Ф. Ажимов

— Спасибо большое, Алексей Павлович, и за приглашение, и я очень рад нашему внезапно открывшемуся соседству — я имею в виду соседство факультета и радио. И, совершенно справедливо, неподалеку здесь сохранился флигель, в котором проживал Петр Яковлевич Чаадаев. И спасибо большое за предложенную тему. Ведь действительно философия на Дальнем Востоке, высшее образование на Дальнем Востоке, культура на Дальнем Востоке — это тема очень злободневная с той точки зрения, что сейчас Дальний Восток является одним из приоритетов развития Российской Федерации. Дальний Восток географически находится в Азиатско-Тихоокеанском регионе, и многие политологи, геополитики утверждают, что центр мирового развития смещается в сторону АТР. В этом контексте, конечно, очень важно знать, где находятся настоящие интеллектуальные культурные пограничные столбы.

А. Козырев

— На Дальнем Востоке слушают Радио ВЕРА.

Ф. Ажимов

— Да, это замечательно. Я жил в городе Владивостоке 40 лет, периодически его слушал, Алексей Павлович, и для меня большая честь сегодня выступать спикером на любимом мною радио. История освоения Дальнего Востока начинается, конечно, довольно давно, но вот самый интенсивный период — это вторая половина XIX века. В 60-ые годы XIX века основывается город Владивосток. И это очень важно отметить: в 1899 году указом императора Николая II открывается Восточный институт. Открывается он по адресу: улица Пушкинская, дом 10, — очень интересное название. Мы знаем, что в Петербурге есть тоже намоленное довольно место с таким же точно адресом: Пушкинская, 10. Открывается Восточный институт — это камерный институт...

А. Козырев

— Главное, чтобы здесь не перепутать, как в «Иронии судьбы». Хотя до Владивостока лететь дольше, чем от Москвы до Петербурга.

Ф. Ажимов

— Но я обратил внимание, что если кто-то и уезжает из Владивостока, по разным причинам, то предпочитают бывшие владивостокцы поселяться именно в Петербурге. Не в Москве, а именно в Петербурге. Ну, видать, море и вот такого рода романтика, значит, корюшка и все прочее.

А. Козырев

— Похожее есть.

Ф. Ажимов

— Да, много-много общего. Этот институт, который был создан, очень камерный. И задача его была очень простая — обеспечить подготовку переводчиков восточных языков: маньжурский, корейский, китайский. Необходимо было не только экономические связи усиливать, понятно, что и разведка работала — на горизонте маячила русско-японская война. И, как ни странно, большой импульс развитию образования, гуманитарного образования на Дальнем Востоке придала Русская революция 1917 года, а точнее — Гражданская война, которая стала ее закономерным следствием. И в 1918 году во Владивостоке открывается частный историко‑филологический факультет. Занятия проводятся в здании Восточного института на Пушкинской, 10. И открытие этого частного университета стало возможным по инициативе граждан. Не сверху в этот раз, как Восточный институт создавался. А по простой причине, что концентрация интеллигентов в 1918 году просто зашкаливала в городе Владивостоке, поскольку движение с Запада на Восток вслед за отступающей Белой армией и по ряду других причин, была очень высока.

А. Козырев

— А когда Советская власть пришла?

Ф. Ажимов

— Советская власть пришла в конце 1922 года, осенью 1922-го.

А. Козырев

— То есть это такое как бы бегство, внутренняя миграция, да?

Ф. Ажимов

— Да. И Гражданская война, собственно, заканчивается во Владивостоке, Приморском крае, на Дальнем Востоке. Еще отдельные там очаги, конечно, сопротивления были и в Хабаровске, и не только, в Приморском крае. И Матвей Николаевич Ершов, которого вы упомянули (кстати, в этом году будет 140 лет со дня его рождения — 1 августа 1886 году он родился по старому стилю, значит, 13 августа по новому стилю), и Матвей Николаевич Ершов был одним из тех интеллигентов, интеллектуалов, который приехал работать во Владивосток. И, что самое важное, как только он приехал, он вошел в комитет по созданию этого частного института, который в итоге объединяется еще с упомянутым мной Восточным институтом. И — внимание! — в 1918–19 году во Владивостоке открывается университет, и Матвей Николаевич становится деканом этого историко-филологического факультета и проректором университета. Это очень хороший пример, мне кажется: где в девятнадцатом, восемнадцатом году в России еще мог открыться университет? Ну, явно было не до университета. Может быть, есть, конечно, примеры, но мне кажется, в этом смысле...

А. Козырев

— Ну, деканом был Франк в Саратове.

Ф. Ажимов

— Но там университет.

А. Козырев

— Это университет, открывшийся в тринадцатом году, если я не ошибаюсь, — это последний императорский университет, то есть он открылся еще до войны. А Франк туда тоже в каком‑то смысле уехал из столиц, чтобы быть поближе к Волге, посытнее, — дети были. Ну, понятно, у каждого своя история, у каждого своя траектория. Но Ершов ведь переехал во Владивосток, из Казани, по-моему, да?

Ф. Ажимов

— Совершенно верно. И когда он подавал заявление о приеме на работу в совет Восточного института, в будущий университет во Владивостоке, он вместе со своей характеристикой, автобиографией, которую он написал, приложил несколько отзывов на свою диссертацию магистерскую, которую защитил в 1914 году в Казани, и один из отзывов принадлежал как раз Франку. И этот отзыв есть. Он не опубликован, он есть в личном деле.

А. Козырев

— Это магистерская по теологии или по философии?

Ф. Ажимов

— Это магистерская написана была им, когда он работал на кафедре истории Священного Писания Ветхого Завета в Казанской духовной академии. Но писалась она по истории философии, называлась она «Проблема богопознания в философии Мальбранша». Ну, фактически, если мы смотрим современную номенклатуру научных специальностей, на стыке написана. Матвей Николаевич родился в Пензенской губернии, в одной из деревень, закончил Пензенское духовное училище. И по окончанию училища поступает в духовную семинарию в Казани. И потом поступает в Казанскую духовную академию. И, уже будучи студентом четвертого курса, удостаивается очень почетной такой миссии: его определяют как будущего преподавателя, хотя он еще является студентом этой же академии — ну что мы сейчас бы назвали кадровый резерв. И вот его оставляют на кафедре, он читает историю Священного Писания и параллельно пишет свою диссертацию.

А. Козырев

— А он не из поповичей был?

Ф. Ажимов

— Вот пока нет информации достоверной, надо посмотреть метрику. Мы сейчас сделали несколько запросов в разные города. И мы знаем формулировку из его личного дела в Казанской духовной академии, она следующая: «Отец — почетный житель...» — и называется деревня. Вот так. «Почетный житель» — что это значит? Я сейчас затрудняюсь ответить. Здесь нужны, конечно, уточнения. Здесь, наверное, надо иметь в виду и терминологию специфическую, которая и в Казанской духовной академии в том числе.

А. Козырев

— Ну, часто все-таки сословная Русь была, да, и вот выходцы из священнических семей, они шли в духовные училища. Но это не отменяло того, что поповичи потом могли переходить в мир. Как, например, Сергей Николаевич Булгаков, который был сыном священника, а стал политико-экономом сначала. Или Николай Гаврилович Чернышевский, тоже сын маститого протоиерея Саратовского, а ну кем он стал, тоже мы знаем, да? Вот философом, кандидатом в революционеры.

Ф. Ажимов

— Ну, очень хорошие примеры, да.

А. Козырев

— Да, но интересно. Вот мы далеко не все знаем еще это. Вот мы тут с вами сидим, разговариваем о Ершове, а ведь наша культура русская, она до конца глубоко не исследована. Потому что требуется обращаться к архивам, к метрикам, к синодским документам, и мы еще увидим, что много белых пятен в судьбе Ершова. Так что вот пример того, как из духовной среды, из священнической, можно сказать, — потому что, наверное, прямой путь был в священники: человек мог закончить семинарию, академию, быть рукоположен и принять священный сан. Но тут еще вот вдобавок революция.

А. Козырев

— В эфире Радио ВЕРА программа «Философские ночи». С вами ее ведущий Алексей Козырев и наш сегодняшний гость — декан факультета гуманитарных наук Высшей школы экономики, профессор Феликс Евгеньевич Ажимов. Мы говорим сегодня о рождении философии на Дальнем Востоке. И о Матвее Николаевиче Ершове вот зашел разговор — о семинаристе, студенте академии, который блестяще учился и заинтересовался историей философии. И вот таким образом он переквалифицировался в историка философии. И он в Казани уже начал преподавать, да, в Академии?

Ф. Ажимов

— Да, совершенно верно, начал преподавать в Академии. Параллельно через полтора-два года после защиты успешной магистерской диссертации он начинает работать на женских курсах в Казани и в Казанском университете. На женских курсах он читает педагогику, в Казанском университете читает факультатив по критике. И здесь он перекликается с ранней работой Соловьева, на которую, кстати, он периодически будет опираться в своих дальнейших историко-философских исследованиях. Владимира Сергеевича я имею в виду.

А. Козырев

— «Кризис западной философии».

Ф. Ажимов

— Да, «Кризис западной философии». Критика современной философии. Значит, в первую очередь он критиковал англоамериканских прагматиков. Ну и некоторых представителей континентальной философской традиции.

А. Козырев

— Но критика философии — это же вовсе не отрицание, да? То есть, когда человек критикует какие-то системы, это не значит, что он обличает их в ереси, как часто в религии бывает: критикуя еретиков, мы утверждаем ортодоксию. А в философии критика часто бывает способом вот выявления своего способа мышления, своих каких-то оригинальных мыслей.

Ф. Ажимов

— Совершенно верно. И, мне кажется, работы Матвея Николаевича Ершова это наглядно демонстрируют. Ведь в некотором смысле, находясь потом во Владивостоке и, чуть позже скажу, в Харбине, в Ташкенте, он был ограничен от определенной литературы, он физически просто не мог ее получить. И в этой связи такой заочный, умозрительный диалог с теми источниками, которые были ему доступны, был залогом развития его собственных философских взглядов. И вот этот диалог, он очень виден. Вот он ссылается на все доступные ему современные работы, и в первую очередь, несмотря на то что он специалист по истории, если говорить с точки зрения его магистерской диссертации, по истории французской, европейской философии, философии нового времени — в основном это Соловьев, Лосский, Лапшин, то есть его ровесники в некотором смысле, люди той эпохи. И он считает своим долгом ссылаться в первую очередь на Шпета, ссылаться на своих современников.

А. Козырев

— Ну это говорит уже о том, что и традиция определенная русской философии складывается, то есть можно говорить, что это не просто вторичная, но вполне себе оригинальная национальная философия. И, насколько я знаю, Ершов как раз отстаивал идею существования вот этой национальной традиции.

Ф. Ажимов

— Да. И в 1918 году, в конце 1917 — начале 1918 года, он начинает свое движение на Восток. Он не сразу попадает во Владивосток. Он подает документы на конкурс (и эти документы в нашем распоряжении уже есть) в Томский университет на позицию доцента и проходит конкурс туда. Но понимает, судя по всему, что Томск слишком близко для той политической обстановки, которая была, и перемещается во Владивосток. Хотя, мне кажется, в Томске условия были, наверное, лучше, и все-таки в Томске уже был университет. Владивосток в этом смысле, как сейчас бы сказали, Гринфилд абсолютный в области образования и науки в то время. И именно во Владивостоке, мне кажется, он пишет свои основные работы. Уже как оригинальный философ, не просто как историк философии, большой специалист по философии Нового времени и философии Николая Мальбранша. Он начинает активно преподавать два курса. «Введение в философию», что очень важно, и мне кажется, это первый курс «Введения в философию», прочитанный во Владивостоке в 1918 году, с сентября 1918 года. И курс «Истории древней философии». Почему именно древней, потому что это историки и филологи первокурсники...

А. Козырев

— Традиционно философия начинается с сократиков — с Фалеса, с Пифагора. Так что это вполне понятно.

Ф. Ажимов

— Еще не Новое время.

А. Козырев

— А вот почему Мальбранш? Почему его заинтересовал Мальбранш? Студента Академии, очень вовлеченного в такую тему антиинтеллектуализма, да, насколько я понимаю, это антирационализма. Почему Мальбранш?

Ф. Ажимов

— Здесь нужно сделать уточнение, что для Ершова антиинтеллектуализм — это термин, который он активно использует, это именно современный сциентистский, прагматический и одновременно философский подход, как бы современный ему я имею в виду, и он его довольно широко понимает. И в своих работах, которые посвящены осмыслению феномена русской философии или истории философии вообще, Ершов обращает внимание, что вот философские системы, философские теории, они не только и, может быть, не столько выдумываются, сколько переживаются. И здесь он, кстати, открыто ссылается на Бергсона, на его знаменитую модель философской интуиции. Как бы философскую идею нужно пережить. Ну и выработать тоже. То есть это не только интуитивистский такой подход. Отвечая на ваш вопрос, почему, собственно, выбрал Мальбранша — сказать сложно. Здесь у нас нет источников, да и вообще вопрос такой нетривиальный. А почему мы выбираем ту или иную тему? Кому-то научный руководитель указывает, вот так на кафедре складывается определенным образом конъюнктура. Кто-то случайно увидел книгу и понравилась, прочитал. И он переводил, мне известен один перевод работы небольшой Мальбранша, которая опубликована еще в казанский период, и комментарии к этой работе, будучи студентом-старшекурсником в Академии, он опубликовал в журнале.

А. Козырев

— Там, кстати, ведь в Академии Несмелов работал, да? Виктор Иванович.

Ф. Ажимов

— Несмелов. Скорее всего, Несмелов подсказал эту тему. Потому что у Ершова был тесный контакт с Несмеловым до того, как он начал писать диссертацию магистерскую, но уже интересовался Мальбраншем. Это четвертый, это старшие курсы периода его студенчества.

А. Козырев

— Несмелов, скажем нашим радиослушателям, что это крупнейший православный антрополог. Это автор двухтомного сочинения «Наука о человеке», которую Бердяев, например, называет одним из самых оригинальных русских философов, основоположником русской православной антропологии. И действительно, Несмелов — это очень крупный философ. И вот то, что такие умы были у нас не только в Москве и в Петербурге, но, например, в Казанской духовной академии и в Казанском университете, это говорит о том, что все-таки Россия была достаточно интеллектуальная страна.

Ф. Ажимов

— Абсолютно. И мне кажется, Несмелова можно назвать учителем, философским учителем Матвея Николаевича. Потому что во всех автобиографических справках, которые он подавал и в Томск, когда подавал заявление на конкурс, и во Владивосток, и в Иркутске он еще подавал, но он туда и не поехал, везде в качестве первого рекомендатора он указывал Несмелова. И уже по завершению написания диссертации Несмелов значился в качестве первого оппонента. А тогда защиты проводились именно на Совете, в Совете Академии, и процедура была немного другой. И Несмелов фигурирует, видите, несколько раз — и после защиты, и до защиты, и во время. Поэтому можно сделать предположение, что он был его таким научным наставником, философским куратором, вполне возможно. И в свой харбинский период работы Ершов продолжает вспоминать Несмелова периодически и в своих письмах (а некоторые письма до нас дошли), и в своих статьях, которые у него выходят.

А. Козырев

— Кстати, Харбин — это следующий этап после Владивостока, куда он уезжает после утверждения Советской власти во Владивостоке. Но Харбин ведь тоже был русским городом. Сегодня это абсолютно китайский город, а тогда там было сильное русское такое представительство. С чем это связано?

Ф. Ажимов

— Это связано с двумя вещами. Во‑первых, я соглашусь с вами, что действительно Харбин — это очень русский город, который вырос на территории Китайско‑Восточной железной дороги и со всеми вытекающими. КВЖД, — такой пункт притяжения русской интеллигенции. Да, это железнодорожники, но мы знаем, что дореволюционный железнодорожник — это инженер очень высокого уровня. И в этих пунктах КВЖД... Ну, знаете, как вот в Средние века монастырь — это очаг культуры, особенно в Западном Средневековье, то в КВЖД очаг культуры, европейской, русской культуры, — это пункты, крупные пункты обслуживания КВЖД. Потому что там вся социальная инфраструктура: школы, курсы, курсы по истории Китая, по экономике Китая. Матвей Николаевич читал несколько из них. Но это вот первая причина, а вторая причина — это русская революция. И с Дальнего Востока эмиграция в нескольких сторон света происходила — это в Австралию, в Шанхай, в Америку через Тихий океан, и в Харбин, как самый ближайший пункт.

А. Козырев

— Кстати, я встречался с русскими эмигрантами из Брисбена в Австралии. И эта семья, которая действительно уехала из Харбина, когда началась культурная революция в Китае. То есть они жили в Харбине до 40-х годов, а потом перебрались за океан. То есть это такая траектория. В Австралию попадали, наверное, не сразу, а попадали вот именно уже в середине века, когда Китай тоже стал красным.

Ф. Ажимов

— И, Алексей Павлович, здесь бы я позволил себе добавить: ведь не только из Дальнего Востока в Харбин, и в Пекин, и в Шанхай ездили. Например, Вертинский, он и в Харбине успел немного поработать, и на долгое время остановился в Шанхае.

А. Козырев

— Шаляпин приезжал, по-моему, с гастролями.

Ф. Ажимов

— Наверняка. И дети уже у Вертинского родились, и женился он в Шанхае. Но Матвей Николаевич не сразу попадает в Харбин из Владивостока. В 1922 году он просит разрешения, в конце октября, когда уже Советская власть пришла на Дальний Восток, просит разрешения у Совета — тогда Государственный Дальневосточный университет, так он назывался (ГДУ), — на двухгодичный отпуск. В этом заявлении он обязуется поработать над вторым томом «Введения в философию». Первый том «Введения», кстати, нам пока недоступен. Но он ссылается на второй том и еще ряд работ. Но к тому моменту не только Матвей Николаевич уезжает из Владивостока, и фактически такого рода заявления уже не рассматривались, они просто пачками поступали в канцелярию Государственного Дальневосточного университета.

Цитата:

«Устное воспоминание выпускника Казанской духовной семинарии Игнатьева. «Была одна рабочая студенческая комната, где они собирались, как на подбор. Нет, они увлекались не богословием, а философией. На славе среди них был Матвей Ершов. Рассказывали, что когда-то студенты-академики вызвали на „бой“ по философии студентов университета и разбили их на голову. У Матвея Ершова был и особый вид человека, погруженного в науку, в размышления, оторванного от жизни. Когда ему как-то сказали, что на свете, между прочим, существует „прекрасный пол“ и что мужчинам полагается, тоже, между прочим, жениться, он изрек: „О, это для меня проблема!“. Передавали, что когда об этом случае узнали дамы-патронессы из околокадемических кругов, то были возмущены и громко заявили: „Какой сухарь! Какой сухарь! Жениться для него проблема! Подумайте!“. Они, конечно, были правы: увлекаться чем-либо надо, но не отрываться от жизни. А вот такие студенты-„заморыши“ тоже в академии были».

А. Козырев

— Мы говорим сегодня с нашим гостем, с профессором Феликсом Ажимовым, о том, как формировалась философская школа на Дальнем Востоке, и об одном из интереснейших ее представителей — Матвее Николаевиче Ершове. После небольшой паузы мы вернемся в студию и продолжим наш разговор в эфире Светлого радио, Радио ВЕРА, в программе «Философские ночи».

А. Козырев

— В эфире Радио ВЕРА, программа «Философские ночи». С вами ее ведущий Алексей Козырев. И наш сегодняшний гость — декан факультета гуманитарных наук Высшей школы экономики, доктор философских наук, профессор Феликс Евгеньевич Ажимов. Мы говорим сегодня о философии на Дальнем Востоке. Дальний Восток — понятие широкое. Вообще, я думаю, что площадь Дальнего Востока, она, наверное, с европейской частью России сопоставима, а может быть, даже и превышает ее.

Ф. Ажимов

— И с Европой сопоставимо, с Западной.

А. Козырев

— И с Европой сопоставимо. Я помню — знаете, немножко отвлекусь, — как я был во Владивостоке, меня пригласили на одну православную школу, и митрополит Владивостокский Вениамин тогдашний служил литургию прямо на берегу океана, то есть на антиминсе, вот была такая площадка. И это было потрясающе: пел хор, чин православной литургии на фоне восходящего солнца — это было настолько красиво, настолько впечатляюще. И вообще какое-то другое, морское измерение. Вот когда оказываешься в Херсонесе, в Севастополе — там тоже есть такой открытый храм, митрополит Тихон построил сейчас. И действительно вот этот масштаб, это пространство, которое объединяет разные цивилизации, которые соседствуют друг с другом. Вот я слышал, что сейчас там фуникулер какой-то из Благовещенска хотят провести, чтобы за две с половиной минуты в Китае оказываться буквально. Ну, я за то, чтобы действительно мосты, «мосты — это счастье навеки», как сказал Набоков. Вот чтобы мосты были, мосты должны связывать, а не разделять. И вот наши великие деятели русской культуры, философы, богословы, они тоже были вот такими мостами. Вот как Матвей Ершов, который связывал не только Дальний Восток и европейскую часть страны — Волга-матушка, Казанская семинария. Но и связывал, в каком-то смысле прошивал вот эти эпохи, да? На стыке эпох его жизнь приключилась, его судьба приключилась — 1886 год рождения. А год смерти мы не знаем, мы об этом еще поговорим. Но ведь не только Ершов был в Харбине. Там целая плеяда русских философов, мыслителей, писателей.

Ф. Ажимов

— Сразу из Владивостока Матвей Николаевич приезжает в Пекин. И он еще не планирует оттуда свой переезд в Харбин. Мы еще не знаем, каким образом он оказался в Харбине. В Пекине он проживает на территории Русской Православной миссии. И, собственно, оттуда — почтовый адрес этой Русской Православной миссии, он пишет заявление с просьбой об отпуске. И в этом заявлении он пишет, что здесь шикарнейшая библиотека по западной и по отечественной философии, и я планирую здесь, в том числе, и поработать. Очевидно, там библиотека была побогаче, чем библиотеки Владивостока на тот период времени. А потом, через год-два, он оказывается в Харбине. В Харбине он работает на историко-правовом или юридический факультет — разные названия мы встречаем Высшей русской школы. Тоже очень интересное такое образование, где дают в целом гуманитарную подготовку для детей сотрудников КВЖД. Причем в тот период времени, в конце 20-х годов еще у сотрудников такой двоякий статус. С одной стороны, они подданные уже несуществующей Российской Империи, и потихоньку начинают получать, в 30-е годы уже почти все получили советские паспорта, включая Матвея Николаевича Ершова. Очень удивительная в Харбине складывается интеллектуальная среда. Русская интеллектуальная среда. Ну, мы знаем, что Харбин, хоть сейчас это и абсолютно китайский город, но он по-прежнему, с точки зрения архитектуры и некоторых других традиций, самый русский из всех китайских городов. И вот там же есть Арбат — условное его название, да, который построен нашими архитекторами. И когда была эпидемия чумы в 1913 году в Харбине, спасали от чумы китайцев наши русские врачи. Только русские врачи. И это очень было, кстати, активно описано в прессе, отечественной прессе 1913 года. А в учебниках по истории я, к сожалению, описания этого героического факта действий наших русских врачей пока не встречал.

А. Козырев

— Ну, много кого спасали. Францию спасли в 1916 году. А недавно, помните, Италию спасали от ковида, наши врачи ездили туда, в Бергамо. Не всегда вспоминают потом. А иногда и даже наоборот.

Ф. Ажимов

— В Харбине в это же время работают, пишут свои статьи, встречаются друг с другом знаменитый «сменовеховец» Устрялов.

А. Козырев

— Николай Устрялов, да?

Ф. Ажимов

— Николай Устрялов, идеолог национал-большевизма, да. Ну вот очень интересное, уникальное в своем роде философское, политологическое течение, которое возникает рядом с евразийством.

А. Козырев

— Попытка осмыслить революцию, принять революцию.

Ф. Ажимов

— Да, и вообще процесс естественный. Если читать работы Ершова, то мы видим, что он тоже пытается получить ответ на вопрос: вот эти потрясения социальные, которые случились с Россией, начиная с 1914 года и заканчивая Гражданской войной, — что это? И большая часть его круга общения, включая того же Устрялова, приходила к выводу, что это необходимые испытания, которые нужно преодолеть. И самое важное в этих испытаниях, что они заканчиваются, и заканчиваются положительно. И что значит положительный исход этих испытаний? Это возвращение всех эмигрантов на родину. Все получают советские паспорта, включая Устрялова.

А. Козырев

— Устрялов гибнет, по-моему, по возвращении.

Ф. Ажимов

— Да, они неодновременно с Ершовым в тот же год выезжают, но в разные месяцы из Харбина. Ершов приезжает в 1935 году летом, в конце июня, выезжает из Харбина, он пишет несколько писем об этом. К тому времени Ершов уже становится таким мультидисциплинарным специалистом, ему приходится преподавать и историю Китая, и экономику Китая. И он пишет несколько работ востоковедных по Китаю, о современном Китае, они есть на русском языке, изданы они в Харбине. И он шлет несколько своих работ востоковедных известным синологам отечественным. В частности, академику Алексееву, знаменитому нашему китаисту, мэтру, родоначальнику синологической династии, если хотите. Вот недавно его внук от нас ушел, работал на факультете гуманитарных наук, Илья Сергеевич Смирнов.

А. Козырев

— Ушел из жизни.

Ф. Ажимов

— Ушел из жизни. Специалист по средневековой китайской философии. И эти синологи отвечают Ершову. И вот в архивах Алексеева, в частности, мы находим письмо, которое проливает нам свет на ближайшие полтора года жизни Матвея Николаевича. Ведь до этого во всех справочниках, в энциклопедиях указывалось, что предположительно он умер в Харбине. А если не умер в Харбине, то, скорее всего, после войны 1945 года оставшихся эмигрантов и бывших белогвардейцев, если так можно формулировать, китайцы передали Советской власти, и судьба всех очень и очень печальна.

А. Козырев

— Там была фашистская партия.

Ф. Ажимов

— Да, там много противоречивых сведений и, конечно, все это закончилось печально для всех. И полагали, что, скорее всего, Матвей Николаевич завершил свой путь вот таким образом. Но мы нашли несколько лет назад, историки Дальневосточного теперь федерального университета, который является правопреемником того самого университета, у истоков создания которого стоял Матвей Николаевич Ершов, нашли письмо в архивах Алексеева, от Ершова, которое датировано октябрем 1935 года, где он пишет о том, что уже больше трех месяцев проживает в Ташкенте, работает в Среднеазиатском государственном университете. А ныне это Узбекский национальный университет — то есть титульный университет Узбекистана, и в только что созданном педагогическом институте в Ташкенте. 1935 год.

А. Козырев

— А Харбин, там закрылась эта миссия КВЖД, да? То есть там в каком-то году все это...

Ф. Ажимов

— Да, там был же был договор, согласно которому Советский Союз передает Манчжурии — тогда было, мы в учебниках называем это марионеточным государством, Маджонгу, — Манчжурии передает КВЖД на определенных условиях. И поэтому там все было, все сворачивалось. И Матвей Николаевич пишет в своем письме, что он получил распределение в Ташкент. То есть, видать, был какой-то запрос и...

А. Козырев

— Поскольку он был советским гражданином.

Ф. Ажимов

— У него был советский паспорт, который он получил в харбинском генеральном консульстве из рук самого консула генерального, в начале 30-х годов. И во всех письмах, во всех своих работах, находясь в Харбине, на чужбине, там в Пекине, он все равно себя идентифицирует исключительно как представителя русской культуры и русской философии. И работы, которые он пишет, несмотря на то что он занялся и историей права, и педагогикой, и историей экономики Китая, и преподавал на курсах китайского языка для сотрудников КВЖД, видно, что страсть всей его жизни — это работы, посвященные осмыслению историко-философского процесса вообще. И здесь, мне кажется, он сделал много для методологии истории философии — это еще нам предстоит с вами осмыслить, и истории русской философии, в частности. Его знаменитая работа, опубликованная в 1918 году во Владивостоке: «Пути развития философии в России» — это буквально 62–63 страницы, но это блестящее эссе, где он честным образом формулирует вопрос: а что же такое русская философия? Что же такое вообще национальная философия? И эта работа... Я не прочитал все работы Ершова, в моем списке библиографии работ Ершова, которые имею я, 14–15 работ. Вот половина из них еще мной не освоены, они просто физически недоступны. Я надеюсь, что рано или поздно мы сможем познакомить широкий круг читателя с его работами. Но эта работа одна из моих любимых. Во-первых, она опубликована в том университете, в котором я работал, в том городе, где я жил. А во-вторых, она посвящена очень уникальной, злободневной теме, которой занимались все наши мэтры конца XIX — начала XX века, и до сих пор мы продолжаем этим заниматься.

А. Козырев

— Занимались по-разному. Тот же Густав Шпет, он больше говорил о такой вторичности русской философии — кто у кого что сплагиатил. А Ершов, насколько я понимаю, выступал за оригинальность русской философии, признавал возможность и наличие национальной традиции.

Ф. Ажимов

— Да, если отвечать коротко. И здесь, в качестве доказательства вот нашей специфики, он приводил несколько исторических фактов. Начинает он с отсылки к Кавелину, который говорил о том, что философия появляется в тех странах, государствах, культурах, в которых есть потрясения. То есть, если все идет гладко и спокойно... Очень интересная мысль. Мы же привыкли говорить о том, что философия появляется тогда, когда есть излишек. Марксистская традиция. В субботу можем, значит, позволить себе заняться философией: урожай уже собран, и так далее.

А. Козырев

— В эфире Радио ВЕРА программа «Философские ночи». У нас в гостях сегодня профессор Феликс Ажимов. Мы говорим о философии на Дальнем Востоке. И вот очень интересный тезис, что философия рождается из кризиса. Культура, когда в ней происходит что-то такое тревожное, заставляющее напрячь все силы, вот возникает философия. И, кстати, и в жизни тоже ведь философия в каком-то смысле не от радости скорее рождается.

Ф. Ажимов

— Не от сытости.

А. Козырев

— Не от сытости. «Относись к жизни философски», — мы говорим человеку, который испытывает разочарование, депрессию, потерю. То есть философия выступает как некая социальная терапия, но еще и как способ осознания. Нужно остановиться, умерить чувства и эмоции, включить разум и подумать, трезво оценить положение.

Ф. Ажимов

— И вот Матвей Николаевич обращает внимание, что эти потрясения в России много раз имели место. И сейчас мы переживаем — сейчас я имею в виду время, современное Матвею Николаевичу, — такого рода потрясения. Это вот первая черта, подтверждающая, что у нас философия есть. Вторая говорит скорее об особенностях нашей отечественной традиции: это запрет во второй половине XIX века философских кафедр — сворачивание преподавания философии в неакадемических светских университетах, в императорских университетах. И здесь нет худа без добра, как говорит Матвей Николаевич. Философия, будучи запрещенной на кафедрах, переходит в другую сферу — в сферу журналистики, в сферу политики. Можно сказать, что это является недостатком русской философии, но и ее особенностью. Философия политизируется максимально — и в этом как бы наша суть. Специфика вопросов, которые русский философ поднимает, обусловлена именно этим. Поэтому Николаю I, точнее, министру просвещения при Николае I, можно в некотором смысле слова сказать спасибо, как бы кощунственно это ни звучало. Но я это с определенной иронией, конечно же, произношу.

А. Козырев

— Ну здесь прямо наглядная фигура — Катков, который был профессором философии.

Ф. Ажимов

— В Московском университете.

А. Козырев

— Его не уволили, а перевели в издательство, и он основал «Московские ведомости», потом — «Русский вестник», стал публицистом, идеологом, издателем. Вот, пожалуйста: не удался как философ и профессор философии, зато блестяще удался как общественный деятель и публицист.

Ф. Ажимов

— И преимущества такого рода философов Матвей Николаевич указывает в следующем: нельзя их концепцию, как традиционную концепцию материалиста или идеалиста в западной философии, взять и сказать: «Ну, это истина или в большей степени истина, а это — ложное». В русской философии перестаёт работать вот эта дихотомия: «истина — ложь». И тут он развивает мысль Михайловского — о том, что есть истина, правда‑истина и правда‑справедливость. И вот это тоже третья наша особенность национальной философии и национальной культуры. Нигде в мире, говорит он, нет такой как бы не то чтобы эклектики, но вот такого подхода, такого измерения.

А. Козырев

— Философская истина и интеллигентская правда, как говорил Бердяев.

Ф. Ажимов

— Да. При этом мы помним, что устав университетский 1863 года возвращает преподавание философии в университеты, вновь открываются кафедры. И на этот фактор тоже обращает наше внимание Ершов. Он говорит — ну, такой немножко диалектический гегелианский ход, — мы таким образом можем говорить, что в русской философии не искоренена традиция. Было потрясение, допустим, закрытие этих кафедр, потом традиция возвращается. А историко-философский процесс для него — это соединение традиций и инноваций, то есть одно не бывает без другого.

А. Козырев

— К тому же откуда взяли профессора? Из духовной академии Киевской Юркевича пригласили в Москву.

Ф. Ажимов

— Ну там традиция не прерывалась.

Ф. Ажимов

— И вот эта связь философии и богословия тоже то, что для русской философии свойственно. Иногда это, говорят, религиозная философия. Но на самом деле это вот связь, и сам Ершов является нам яркий пример вот этой связи духовно-академической школы, Казанской духовной академии, славной, в общем-то, по именам, и философской школы. А что все-таки с его кончиной? Вот вы сказали, что вы нашли письмо из Ташкента — это большая удача. Мы знаем, что он не остался в Китае. А вот дальше-то что было?

Ф. Ажимов

— К сожалению, пока нет у нас никакой информации. В планах обратиться в архивы Узбекистана, либо в архив Национального университета Узбекистана.

А. Козырев

— У нас там есть филиал Московского университета. Давайте попробуем.

Ф. Ажимов

— Давайте объединим наши усилия, Алексей Павлович, и попробуем. Это просто был такой своеобразный философский детектив, знаете, когда открываешь тот или иной документ и обнаруживаешь, что, оказывается, вот дата рождения точная, которую мы не знали. Вот дата отъезда точная, возвращения в Россию, в Советский Союз. Вот место, где он жил, университеты. К сожалению, мы не знаем даже, отвечал ли академик Алексеев на письмо. Но мы знаем достоверно, что до весны 1936 года, то есть до конца учебного года 1935–36-й, он продолжает работать в этих двух вузах, которые я назвал в Ташкенте. Дальше следы его теряются.

А. Козырев

— Ну, тут подбирается 1937-й.

Ф. Ажимов

— Вот. Время не очень благоприятное.

А. Козырев

— Время не очень благоприятное, но надо сказать, что его учитель, Несмелов, он умер в 1937 году своей смертью в Казани. То есть человек, помимо того, что он может подвергаться каким-то преследованиям, вихрям истории, он еще и смертен вдобавок. То есть он иногда умирает. Это тоже случается.

Ф. Ажимов

— Иногда внезапно, да.

А. Козырев

— Внезапно. Причем внезапно смертен. Но на самом деле вы как бы очень заинтриговали. Может быть, где-то в Ташкенте в архивах лежит архив Ершова, да? Может быть...

Ф. Ажимов

— Его личное дело.

А. Козырев

— Не просто личное дело, но, может быть, и архив.

Ф. Ажимов

— Личный архив.

А. Козырев

— Он писал, он что-то вывез наверняка из Китая, вывез какую-то свою библиотеку, которая у него была. Сейчас считается, что искусственный интеллект знает все, чаты GPT. Но я вот попытал несколько чатов GPT — ничего не знают, советуют составить запрос в компетентные органы, не знают даты смерти. И так во всех энциклопедиях, во всех словарях на месте даты смерти стоит знак вопроса. Это очень редко бывает с людьми такого масштаба, оставившими такой след в культуре. А если говорить о Харбине, ведь там же помимо Ершова еще были философы? Лев Зандер...

Ф. Ажимов

— Зандер. Устрялов.

А. Козырев

— Устрялов. Горский, Сетницкий. Вот там они издали книгу «О конечном идеале», два последователя Николая Федорова. Зандер переехал потом в Париж и стал профессором Свято-Сергиевского богословского института. Но начинал-то он как философ в Харбине, курс логики читал, есть программа этого курса. Так что очень интересно. Харбин еще и центр русской поэзии, там много литературных событий происходит. Но вот даже если взять философию, то мы уже с вами назвали несколько таких вот ярких имен, которые показывают, что продолжать изучать эту линию, безусловно, стоит. А вот сегодня в Дальневосточном университете как-то на чем собирается философия, на Ершове? Я знаю, что вот когда я к вам приезжал в гости, у вас там такой своего рода культ Мандельштама. Иосифа Эмильевича.

Ф. Ажимов

— Да. Иосиф Эмильевич завершил свой путь трагический в пересыльном лагере как раз во Владивостоке.

А. Козырев

— Это известно, да?

Ф. Ажимов

— Да, это известно и известно место примерное, где он в братской могиле захоронен. И вот в 80-е годы, в эпоху перестройки, многие поклонники Мандельштама, да и местная интеллигенция, художники, очень активно осмысляли этот факт. Первый памятник в мире, сделанный Мандельштаму, принадлежит приморскому скульптору Валерию Ненаживину, уже ушедшему от нас, — это относится ко второй половине 80‑х годов. И в итоге этот памятник настолько был популярен — и среди вандалов, которые издевались над ним, и среди, разумеется, интеллигентных, приличных граждан, — что Валерий Ненаживин сделал второй такой памятник. То есть их целых два, и нельзя сказать, что один — копия, а другой — оригинал. Оба находятся на территории университетов: один — на территории Дальневосточного федерального, другой — на территории Владивостокского университета.

А. Козырев

— А есть еще отдельно Владивостокский университет сейчас?

Ф. Ажимов

— Да, это бывший университет экономики и сервиса. Во Владивостоке и медицинский университет есть, и несколько высших учебных заведений. Конечно. Все-таки центр, столица Дальнего Востока, столица Приморского края, такой большой хаб, перевалочный, если говорить о трансфере в Японию, Корею, во многие города Китая, Тайвань там и так далее. После отъезда Матвея Николаевича из Владивостока университет закрывается. Не поэтому, а чисто хронологически. И в 30-е годы, в конце 30-х годов университета уже нет. Его воссоздают, открывают вновь в 50-е годы, и появляется через некоторое время кафедра философии, которой — сейчас это Департамент философии и религиоведения, — около 80 лет уже. Но философское образование началось во Владивостоке в 90-е годы, когда открывается самостоятельное философское отделение и готовят специалистов-философов, преподавателей для вузов Дальнего Востока, Приморского края. И не только для преподавателей, для сферы культуры в целом. Такое камерное отделение, где по 15–20 студентов, и к их числу, в том числе и я относился в конце 90-х годов. Осваивали философию. И я помню, основатель философского факультета, отделения, Александр Александрович Биневский, мой первый научный руководитель, моей кандидатской диссертации, рассказывал, что он приехал в гости на ФУМО. Это был середина 90-х, может быть, 1993–94-й.

А. Козырев

— ФУМО — это такое объединение всех деканов, да, вот по методике образования.

Ф. Ажимов

— И в те годы через ФУМО нужно было проводить вопрос об открытии отделения в том или ином университете. Сейчас эта функция ФУМО не принадлежит. И Александр Александрович Биневский аргументировал на философском факультете Московского университета, почему на Дальнем Востоке нужно открывать философов. И он вспоминал, что ему кто-то ответил (я сейчас не могу сказать, кто — наверняка он знал имя, но мне не назвал): «А кто у вас там будет преподавать философию? Вот у нас в Московском университете преподавал Владимир Сергеевич Соловьев. А у вас кто?» — ну, это ирония, конечно. Александр Александрович на это ничего не ответил. И когда он мне рассказывал эту историю, я уже был аспирантом, он сказал, что ну вы могли сказать, что у нас преподавал Матвей Николаевич Ершов. Я не могу сказать, что это фигура первого ряда в нашей истории русской философии, но все равно фигура заметная. И не только Матвей Николаевич ссылается на своих современников.

А. Козырев

— Кстати, интересно, вот я хотел задать вопрос: а он как-то сохранил свою веру? То есть вот он был человеком семинарской, академической подготовки. В Харбине ведь были храмы православные действующие, да? То есть известно что-то об этом?

Ф. Ажимов

— И есть сейчас, по моей информации, до сих пор в Харбине закрыт, по-моему.

А. Козырев

— Закрыт.

Ф. Ажимов

— Закрыт Софии собор, который...

А. Козырев

— Разрушен. Он не разрушен, но...

Ф. Ажимов

— Сейчас музей там. Я не могу сказать по поводу Харбина, но по поводу Владивостока — в здании университета, бывшее здание Восточного института, на втором этаже в этом здании (оно было двухэтажным тогда) располагалась домовая церковь. И в расписании студентов обязательно — а это расписание нам доступно, — были отведены молебны и необходимые, значит, действия.

А. Козырев

— А сейчас есть храм?

Ф. Ажимов

— Нет.

А. Козырев

— На острове Русском.

Ф. Ажимов

— А на Русском острове есть целый монастырь мужской.

А. Козырев

— А, ну да, там же выстроили кампус. Можно позавидовать Дальневосточному университету — я не скажу «вашему» теперь, потому что ваш университет Высшей школы экономики ныне. Но это уникальный кампус, когда университет собрался на природном таком острове очень красивом — весь кампус, общежитие. И там есть монастырь мужской.

Ф. Ажимов

— И на берегу океана.

А. Козырев

— Потрясающе.

Ф. Ажимов

— Да, он находится в небольшом отдалении, как и положено монастырю. Он и не очень большой мужской монастырь, но одна из таких точек. И даже, извините, туристы туда, не просто паломники, но и туристы туда приезжают посмотреть на монахов.

А. Козырев

— Мы сегодня с нашим гостем, профессором Феликсом Ажимовым, вспомнили интереснейшие страницы становления философии на Дальнем Востоке. И, может быть, не только нашим радиослушателям из Владивостока, Хабаровска, Благовещенска, но и тем, кто живет в европейской части России, будет это интересно. Потому что действительно поразительно, что похожие какие-то тенденции, мысли, публикации мы находим и в Москве, и в Петербурге, и во Владивостоке. Потому что у нас один смысл, нас объединяет одна культура, то, что и делает нас единой страной-цивилизацией. И Дальний Восток для нас не менее близок, чем Золотое кольцо или дворцы Санкт-Петербурга. Спасибо большое, дорогой Феликс Евгеньевич, за эту беседу. Я надеюсь, не последний раз вы у нас в студии. Может быть, о Мандельштаме как-нибудь поговорим. И до новых встреч в программе «Философские ночи» на Радио ВЕРА.

Ф. Ажимов

— Спасибо большое. До свидания.

---

Все выпуски программы Философские ночи

• «Русская философия на Дальнем Востоке»
• «Астрономия и вера»
• «Философия труда и заботы»