«Прот. Сергий Булгаков — основные работы». Алексей Козырев

У нас в гостях был декан философского факультета МГУ Алексей Козырев.

Разговор шел о наиболее значимых трудах известного русского религиозного мыслителя протоиерея Сергия Булгакова.

Этой программой мы завершаем цикл из пяти бесед, приуроченных к 155-летию со дня рождения протоиерея Сергия Булгакова.

Первая беседа с Никитой Сюндюковым была посвящена теме веры и атеизма в размышлениях отца Сергия (эфир 10.08.2026)

Вторая беседа с Натальей Вагановой была посвящена теме религии и искусства в размышлениях отца Сергия (эфир 11.08.2026)

Третья беседа с Марией Сушенцовой была посвящена теме экономики и религии в размышлениях отца Сергия (эфир 12.08.2026)

Четвертая беседа с Натальей Ликвинцевой была посвящена священническому служению отца Сергия (эфир 13.08.2026)

Ведущий: Константин Мацан

---

К. Мацан

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, уважаемые друзья. У микрофона Константин Мацан. Этой беседой мы продолжаем и завершаем цикл программ, которые на этой неделе в часе «Светлого вечера» с 8-ти до 9-и у нас выходят. И говорили мы, напомню, на этой неделе про выдающего русского философа, богослова, священника отца Сергия Булгакова, в связи с тем, что недавно праздновали его 155-летие, очередной юбилей. Говорили о его проблематиках, о разных темах , к которым он нас адресовал, и старались над этими темами, вслед за его мыслью размышлять. А вот сегодня завершаем цикл разговора, в каком-то смысле особенном, потому что у нас сегодня в гостях Алексей Павлович Козырев, декан философского факультета Московского государственного университета имени Ломоносова, вам, дорогие друзья, конечно же, хорошо известный, как в том числе ведущий программы «Философские ночи» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, Алексей Павлович.

А. Козырев

— Здравствуйте.

К.. Мацан

— Ну вот почему разговор особенный? Потому, что вы один из крупнейших специалистов по творчеству Булгакова, исследователь, публикатор его наследия. И мне бы хотелось сегодня с вами поговорить, что называется, о вашем отце Сергие Булгакове. Вот мне кажется, что, когда человеком и каким-то мыслителем глубоко и долго занимаешься, возникает так или иначе какой-то диалог с ним, где-то в согласии, где-то может не в согласии ты всматриваешься, ты вдумываешься. Как у Цветаевой был «Мой Пушкин», вот так у вас есть, наверняка свой Булгаков. И в этом смысле мне интересно, в каком диалоге вы с ним все эти годы находитесь, и почему? И как вообще так вышло , с чего бы я начал, что вот из разных имен выдающихся в истории русской философии одним из тех, кем вы занимаетесь глубоко, стал именно отец Сергий Булгаков?

А. Козырев

— Ну вышло, наверно, это не случайно. Поскольку я писал свою диссертацию о Владимире Соловьеве, а Булгаков был самым верным, самым последовательным пропагандистом философии Владимира Соловьева в Серебряном веке. Собственно говоря, даже известно, по-моему, это Карташев в своих воспоминаниях пишет, что: в киевском кабинете Булгакова, когда он работал в Киеве, в коммерческом институте, в университете святого князя Владимира, висел портрет Маркса, потом рядом появился портрет Соловьева. Потом Маркс исчез, Соловьев остался. То есть такое материалистическое понимание истории, процессов, которые в ней происходят, связанных с экономикой, с экономическим базисом, с диалектикой труда производительных сил, производственных отношений сменилась на понимание деффиниционное. То есть историю движут не слепые экономические силы: конкуренция, вот монополии, а промысел Божий. И история ни есть круговорот потребления, а есть движение к Царству Небесному. То есть вот одна картинка истории понятная, прозрачная, которая складывалась у студента Булгакова в научное, поскольку тогда именно с марксизмом связывался научный подход к социологии, к социальным наукам, сменилось на совершенно другую, религиозную, такую мистериальную модель истории, которая может быть не то, что оказалась точнее, но оказалась более уместной в наступающий век трагических событий революции, мировых войн, установления кровавого кровожадных тоталитарных диктатур. И христианство вот в этом кровавом мире осталось той надеждой, тем светом и тем спасением для человеческой души, страждущей, ищущей в этом мире какой-то логике, какого-то смысла. И вот вся судьба отца Сергия Булгакова, Сергея Николаевича Булгакова, она как раз и заключена вот в этом удивительном переходе от одной картины мира к совершенно другой, вот правда тоже не случайный, а вызванный его укоренённостью в детстве в семейных преданиях. Он о себе напишет: " Я левит в шестом колене.«. Его отец был кладбищенский священник, служивший в храме преподобного Сергия на кладбище в городе Ливны, Орловской губернии. То есть он не выбирает себе как бы новую веру, он возвращается к вере своих отцов и дедов, но возвращается на новом уже интеллигентском, интеллектуальном уровне в качестве философа, в качестве богослова. В качестве проповедника. Ну а Соловьев здесь остается как бы такой не путеводной звездой, нет. Потому, что многие Соловьевские идеи кажутся ему ошибочными, преодоленными. Но, все-таки Соловьев для него — это вестник, пробудивший его к вере. И последний его текст о Соловьеве, я его печатал — это набросок статьи или книги, в 1924 году написанный в Праге о Владимире Соловьеве, где он пишет: «В Соловьеве платонизм, как родная стихия русского философствования. Сейчас философии нет, мы живем без философии. Но, когда будет возвращение к ней, это будет возвращение к платонизму.». И вот здесь, несмотря на то, что Соловьев оказывается преодоленным и во многом преодоленном в спорах с его духовным чадом и во многом антагонистом Георгия Васильевича Флоровского, впоследствии священником, отцом Георгием Флоровским, который очень последовательно критикует Соловьева, вот Булгаков все-таки пытается отстоять свою приязнь к тому, кто стал его вестником, вернувшим его к духовным ориентирам и духовной жизни его детства. Ну а для меня, если вы спрашиваете: мой Булгаков, ну вот многом это еще связано с тем, что Орловская земля — это родина моего отца. Другой, правда, город, город Болхов. Ну что такое Орловская земля? Это засечная черта. То есть это такой рубеж России, где молодое московское государство сталкивалось с набегами Крымских ханов, которые проходили через эти земли, громили русские города, вот возникали крепости, монастыри-крепости. И этнически очень пестрая такая земля. Там много татарских деревень до сих пор. Там есть такие святые, такие, как, например новомученик и исповедник Егор Чекрякский, которые просвещали татар, осуществляли православную миссию, создавали приходы, ну и не только. Вот эта славянская, монгольская, но и другие этничности там были, на этой земле. Я думаю, что хазары. Поэтому это очень интересная земля. И тип вот такого орловчанина, я был там, ездил туда со своим отцом, ездил в город, где он родился, город Болхов, и он мне показывал улицу в древней слободе, очень длинную, по которой можно несколько там километров ехать на салазках зимой, потому что такая естественная горка. Показывал храм, в котором он был крещен. Хотя он был человек неверующий, коммунист, но вот для него важно было, что: вот в этом храме меня крестили, а когда помру, снова отнесите в храм и отпойте. И в этом тоже тип орловчанина. Вот они такие, немножко такие угрюмые, сосредоточенные в себе, с татарской внешностью. Булгаков — ну это же татарская фамилия. То есть в чертах его лица много такого монгольского, поскольку эта земля стала такой лабораторией плавильной, где русский народ формировался из различных этносов. Поэтому хотя надо сказать, что в Ливнах я не был, это еще впереди, я планирую как бы туда добраться, доехать в город, где нет железной дороги. Туда нужно ехать на машине, или на маршрутке от железной дороги. Но, тем не менее тип вот этого орловского городка мне хорошо ясен и понятен. И это трудовой народ. Это не крестьянство, потому что в городах жили люди, которые занимались промыслами. Там, также, как и в Иваново-Вознесенске возникает ткачество, такие вот энергоемкие производства, поскольку есть реки. И в Ливнах протекает река Сосна, о которой Булгаков пишет в своих автобиографических заметках. Так что это не крестьянство, это городское население. Но, вообще-то говоря это крестьянская Русь. То есть рядом бесчисленные деревни, земля не самая плодородная, не самая плодоносная, не дающая такого урожая, как южнее, где палку посадишь, она там через два месяца расцветет, то есть требующая больших трудовых усилий, о которой Тютчев скажет: «Всю тебя, земля родная, В рабском виде Царь небесный Исходил, благословляя.». Природа неказистая, не очень красивая, такая среднерусская, но о которой Булгаков пишет опять-таки в своем очерке «Моя Родина»: «Ты являлась мне царственно, как София.». То есть вот это софийное ощущение его философии, его богословия — это прежде всего ощущение родной природы, где потом эта категория будет занимать очень важное место в его богословии: природа в Боге, Усия, София, природа в человеке, его человеческая природа, фюсис. Но, ведь прежде всего эта Орловская природа, эти смешенные леса, эти косогоры, эта речка. И Булгаков, он как бы из этого всего вышел, приехал в Москву, поступил в университет. При чем уже в юности упрямо выбрал свой путь. Ушел из Орловского духовного училища, куда его определили по семейному такому родству и призванию: отец священник, и ты будешь священником, иди учись. Сбежал, сбежал в Елецкую гимназию. Это был его выбор, осознанный выбор, совершенный там, не знаю, в 14 лет примерно. Там он встретился впервые в своей жизни с Василием Васильевичем Розановым, который был его учителем истории и географии. То есть никто не знал, и никто не знал, что Розанов будущий философ, писатель, ни Розанов не знал, что Булгаков — это его, скажем так, оппонент во многом и соратник по цеху. Вот один учил другого. И Московский университет опять-таки. Булгаков неотделим от истории Московского университета. Хотя он далеко не всегда там работал. Он какое-то время преподавал, защищал докторскую диссертацию, сначала магистерскую «Капитализм и земледелие», потом докторскую — философию хозяйства «Мир, как хозяйство». Но, из университета он часто уходил. Уходил в знак протеста. Потом, в 18-м году, когда он принял сан по благословению патриарха Тихона на Троицу и на Духов день, сначала дьяконом, потом священником на следующий день, его выгнали из Московского университета, где он был профессором, потому что: какой ты профессор, ты священник теперь.

К. Мацан

— Теперь ты поп.

А. Козырев

— Теперь ты поп, нечего тебе преподавать. И, кстати сказать, тоже очень интересно, что потом и из Крымского Таврического университета тоже его выгоняют, поскольку сначала при белых он там преподает, потом большевики приходят, опять выгоняют его из университета.

К. Мацан

— У нас сегодня в гостях Алексей Павлович Козырев, декан философского факультета МГУ имени Ломоносова, заведующей кафедрой истории русской философии этого факультета. Мы говорим про отца Сергия Булгакова. Как раз вы нас подвели к его отъезду из советской России на одном из философских пароходов. Ни на том, на котором ехали там остальные известные: Бердяев, Франк, и другие, был другой пароход. Но, тем не менее. И я вот к чему, опять же к вашему опыту обращаясь, хочу спросить, вы же много времени провели в Париже в свое время, работали в архиве Свято-Сергиевского института и подворья, с именем которого неразрывно связана любая творческая биография Булгакова, и находили там документы неопубликованные, его тексты, опубликовали их потом. И наверняка общались с людьми, с которыми до Булгакова одну руку пожать. Что рассказывали, есть ли какие-то яркие воспоминания о нем, такие из первых рук, которые вы обрели, пока там были?

А. Козырев

— Ну да, конечно, я недавно об этом рассказывал, вот был вечер в центре !Фавор«, тоже приуроченный к юбилею. Юбилей 28 июля отмечается, 13-го по старому стилю. И действительно мне довелось застать нескольких людей, которые знали отца Сергия. Это, конечно, сторожил Сергиевского подворья Николай Михайлович Осоргин, профессор литургики, регент хора на протяжении многих десятилетий. Он ушел из жизни в 2014 году в возрасте 90 лет. А первая служба на Сергиевском подворье — это были крестины маленького Коляси. Это была первая служба. Его отец Михаил Михайлович Осоргин, по сути, принимал самое активное участие в приобретении на торгах этого бывшего немецкого протестантского храма. Так вот, я спрашивал Николая Михайловича о Булгакове, он мне сказал: «Я у него исповедовался один раз, или больше, не помню, что он как-то на какие-то мои слова сказал: „Ну ты, брат, поэт.“.». Вот так, когда ему было лет 10, вот это были 30-е годы. Анастасия Михайловна Лебедева ездила с отцом Сергием в качестве переводчицы на съезды братства преподобного Сергия и святого Албани, русско-англиканские такие съезды, в Великобританию, и тоже мне рассказывала о нем, о том, что он ей дал как-то свою книгу посмотреть «Агнец Божий». Вот отец Савва (Мажуко) эту историю использовал в своем предисловии, сославшись на меня. Но, он почему-то там написал, что он дал ей перевести. Он ей не дал перевести. Она была переводчица, она знала английский язык, но она не переводила эту книгу. Эту книгу на английский, по-моему, вообще не перевели, а на французский Андронников, наверное, перевел. И через две недели потом меня спрашивает: «Ну как, Ася, прочитала?». А я говорю: «Да ну, отец Сергий, у вас тут имманентное сидит на трансцендентном и имперсональным погоняет.». он посмотрел, покачал головой и говорит: «Ну ты, Аська, дура.». То есть типичная реакция на богословие отца Сергия Булгакова. То есть для богословов соблазн, для мирян не нужно.

К. Мацан

— Безумие.

А. Козырев

— Безумие, да. не нужно, зачем столько писать. Есть катехизис, есть какие-то брошюры популярные о вере. К чему? Ну и другие были люди. Я помню , был такой господин Макаров, который был иподьяконом у митрополита Серафима (Соболева). И он рассказывал очень почтительно, очень, еще тогда митрополит Серафим не был канонизирован в качестве святого, и он говорит: «Ну это святой, вот это человек, которого будут почитать, как святого.».

К. Мацан

— Про отца Сергия?

А. Козырев

— Нет, про митрополита Серафима. А я ему говорю: «Так ведь он же написал такую очень критическую книжку о Булгакове „Новое учение о святой Софии“.». И, по сути, эта книга стала материалом Карловацкого собора, который осудил отца Сергия Булгакова в ереси. То есть, по сути, книга митрополита Серафима (Соболева) была разоблачительной по отношению к богословию отца Сергия Булгакова. И тут вот этот господин Николай Макаров так вдруг осекся и сказал: «Нет, ну отец Сергий тоже святой. Это же он был неправ. Нет, здесь он был неправ, отец Сергий тоже был святой.». То есть это такое вот обывательское, действительно, представление о том, что вот две глыбы. И надо сказать, 2 разных подхода к богословию. Если у митрополита Серафима (Соболева) подход такой больше школярско-академический: а что по этому поводу писал там какой-нибудь святой отец Церкви, вот это расходится с тем, что писал Булгаков. Значит Булгаков неправ. Но, ведь проблема в том, что святые отцы тоже не всегда соглашались друг с другом, противоречили друг другу. И, по сути, вот такой тип богословия — это школьное богословие, это богословие, соотносящее высказывание там с каким-нибудь одним из отцов. Тем более, что у митрополита Серафима (Соболева) не было исторического подхода к Булгакову. То есть он смешивал разные этапы его творчества, разные произведения, допустим «Свет невечерний», 17-го года и «Агнец Божий», 33-го, где принципиально разная софиология, разные модели богословские. Так что он тоже такой: и тот святой, и этот святой. И, кстати, мать Мария (Кузьмина — Караваева) говорила, что: «Когда-нибудь через 100 лет вот отца Сергия Булгакова будут почитать, как святого.». Ну не знаю, была ли мать Мария права, потому что еще 100 лет не прошло после его смерти, 1944 год. А сама мать Мария канонизирована, правда Константинопольским патриархатом за свою мученическую кончину. Ну я вот так думаю, что, наверно, тот крестный путь, который прошла мать Мария (Кузьмина — Караваева), он во многом складывался под влиянием вот таких духовников, как отец Сергий Булгаков. Потому, что отец Сергий был действительно не только интеллектуальным, но и нравственным авторитетом в русской эмиграции.

К. Мацан

— А в чем это выражалось?

А. Козырев

— Ну это выражалось в том, что к нему приходили, приходили его духовные чада вместе отметить Пасху. Он служил ни в храме, он служил на волейбольной площадке, которая была возле храма. Там ставился переносной алтарь, и было две пасхальных службы. Одна была в храме преподобного Сергия, где служил епископ, по всей видимости. А другая была на волейбольной площадке, такая уличная служба. Отец Сергий обращался к русским людям во время Великой Отечественной войны, Второй мировой войны. И, кстати сказать, он понимал, что большевистская власть — это не та власть, которую можно назвать властью от Бога. И есть его работа «Иуда Искариот — апостол-предатель», где грех России сравнивался с Иудиным грехом. Но, все же задавался вопрос: а может ли Россия покаяться? Может ли она воспрянуть? Может ли она снова стать Божий? И отец Сергий на это отвечал: да. И когда русское воинство вступило в смертельную схватку с Гитлером, с нацизмом, для него уже не было большевиков, не было советской армии, была русская армия, и не было другого выбора, как поддержать русскую армию. И его последние дневниковые записи, вот это один из тех текстов, которые я нашел, расшифровал, и они много где после этого печатались, вот они свидетельствуют о таком настоящем подлинном русском патриотизме отца Сергия. Хотя были деятели в русской эмиграции, которые ждали, когда светлый рыцарь освободит Россию от гнета большевистского, красного режима. Да что говорить, они не только в эмиграции были, и в Москве были люди, которые ждали. Из каких-то свидетельств можем это установить, которые не спешили никуда убегать и считали, что просвещенная европейская нация, как Смердяков говорил в «Братьях Карамазовых»: «Жалко, что мы Наполеона прогнали. Просвещенная европейская нация завоевала бы нашу дикую азиатскую, и все было бы хорошо.». Вот эта Смердяковская установка, она у русских людей до сих пор, у некоторых остается. Вот у Булгакова ее не было никогда. У Булгакова были совершенно четкие ориентиры, четкое понимание. И то, что его любили. И при этом надо сказать, что одна из тех, кто его лично знала, это супруга Никиты Алексеевича Струве Марья Александровна Ельчанинова, которую я тоже застал, дочка отца Александра Ельчанинова, соученика отца Павла Флоренского, она отмечала, что чертой отца Сергия была огненность. То есть это человек, который был полностью поглощен священнослужением.. То есть это был настоящий левит, настоящий жрец, который иногда не замечал вокруг себя какие-то мелочи: там задеть кого-то кадилом, или там обрызгать кого-то, или подать милостыню какому-то студенту, который пришел к нему для беседы, потому что думал, что это нищий стоит возле храма. То есть это всецелая поглощенность его служением, как богословским служением, так и литургическим служением. Здесь надо, наверно, видеть в Булгакове несколько таких ипостасей. Это и христианский мыслитель, это и богослов, и проповедник, это и священник. И его личность, она складывается где-то вот в совокупности этих кругов, очень ярких. Неслучайно его уход, его смерть была связана с какими-то чудесными знамениями, которые описывают находившийся при нем сестры: монахиня Иоанна (Рейтлингер): его лицо на какой-то момент, а он 40 дней пролежал после удара, после инсульта, он умирал 40 дней, то есть 40 дней он был на земле, но он уже как бы не мог общаться, не мог разговаривать, вот в какой-то момент его лицо осветилось каким-то нетварным светом, просияло. И это увидел ни один человек, а все 4 жены-мироносицы, которые при нем присутствовали. То есть они не могли ошибиться. И, наверно, вот это свидетельство такого преображения еще в земной жизни, оно тоже нетривиальная история, которая может быть о Булгакове рассказана.

К. Мацан

— Мы вернемся к этому разговору после небольшой паузы. Дорогие друзья, не переключайтесь.

К. Мацан

— Это «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Еще раз здравствуйте, уважаемые друзья. У микрофона Константин Мацан. У нас сегодня в гостях Алексей Павлович Козырев, декан философского факультета Московского Государственного Университета имени Ломоносова, заведующий кафедрой истории русской философии, ведущий программы «Философские ночи» на Радио ВЕРА. И напомню, что на этой неделе мы говорим об отце Сергие Булгакове, выдающемся русском философе, богослове, в связи с его юбилеем. 28 июля 155 лет исполнилось бы со дня его рождения. И размышляем над проблематиками, над темами самого Булгакова, как они называются в нас сегодняшних. И вот у меня есть такое ощущение, вернее даже не только у меня, а вот есть ли для вас, Алексей Павлович, тексты Булгакова, которые вы, не знаю, перечитываете время от времени, что называется, для себя? Или это вот такая, именно глубоко научная богословская и философская литература, которой можно заниматься, именно как исследовать ради каких-то новых результатов, ради расширения круга знаний об истории русской философии, ну так вечером, не знаю, время от времени для себя не полистаешь? Или все-таки это и автор, с которым вы в личном таком диалоге, что называется?

А. Козырев

— Ну перечитываю для себя, ну скорее, наверное, перечитываю, готовясь к занятиям, к каким-то выступлениям своим. А какие-то тексты вообще прочитываю заново, впервые, потому, что нельзя сказать, что я прочитал всего Булгакова. То есть его объем наследия, особенно эмигрантского, настолько велик, что читать и читать. Особенно, если речь идет о статьях небольших, не о малой трилогии и большой трилогии, и уже 6 книг, 6 книг достаточно большого объема. Но, я бы здесь может быть отметил такие его тексты, которые несут в себе какое-то очень сильный экзистенциальный личностный заряд. Я бы отметил среди таких текстов его диалоги: «На пиру богов» и «У стен Херсонеса». Еще один диалог не дошел до нас, был спрятан в Крыму, видимо закопан и пропал ночью, где Булгаков рассуждал о белом царе. Но, уже эти два диалога, даже при том, что между ними есть какая-то лакуна, они представляют собой очень сильное произведение не просто русской религиозной философии, а русской литературы даже, потому что много ли у нас таких вот полифонических диалогов, где, если я не ошибаюсь, 5 действующих лиц, у каждого своя позиция, позиция эта выдерживается на протяжении ни одного текста, а даже двух текстов, меняются, эволюционируют. Там есть и беженец, и светский богослов. «На пиру богов» — это 18-й год, только революция случилась, Крестный ход, который был в январе на Красной площади, когда люди шли и думали, что вот сейчас по ним из пулеметов начнут стрелять. Красный террор, который начинается в июне. Сборник «Из глубины», который был уничтожен. То есть он вышел, но его не выпустили в продажу. В это время шел Поместный собор, участником которого, делегатом был Сергей Николаевич Булгаков. И это очень такой важный текст как бы своим посылом. «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые — слова Тютчева из его стихотворения „Цицерон“, — Его призвали всеблагие

Как собеседника на пир.». То есть это отношение к истории: да, мы переживаем сейчас очень тяжелое падение, но мы не должны роптать на Бога. И в каком-то смысле мы избранники, поскольку нас допустили к созерцанию этой картины величественной, картины исторического ужаса, слома, гибели может быть той России, которую мы любили и которой мы служили, но которая еще воскреснет, воспрянет. И «У стен Херсонеса» — это диалог, который является такой точкой сомнения в правильности цивилизационного выбора России. Это текст, который отмечен сильным, очень филокатолическим таким движением. Почему за него схватились, его перевели на итальянский, на французский. Потому, что католики увидели в нем чуть ли не отказ от православия Булгакова. Но, опять-таки это такая точка, которую он преодолел и назвал потом католическим соблазном, в который он попал, потому что находился в Крыму, сначала белым, а потом, после бегства Врангеля, большевистским, он видел тяжелейшую такую атаку на Церковь: обновленчество, живоцерковничество, патриарх Тихон, который в тюрьме. И непонятно вообще, кто может говорить от лица православия сегодня. То есть это время подмен, это время, где он ощутил как раз то, что является антисоборностью, что является распадом. И, по-своему, это очень сильное такое свидетельство, ответом на который является его брошюра «Петр и Иоанн — два первоапостола». То есть у него несколько работ об апостолах, и они очень глубокие, потому что и апостолы, и отцы Церкви в работах Булгакова предстают перед нами, как живые личности, ищущие, тревожные. И здесь эта брошюра есть, собственно, ответ на догмат о примате Петра: что Петр есть первый избранник Христа, и наследник Петра есть глава христианской Церкви — Папа Римский. Вот это ответ. Потому, что он говорит: ну извините, а Иоанн, любимый ученик, которому Христос оставляет свою мать, Матерь Божию, автор Евангелия и автор «Апокалипсиса», а что, Иоанн не первоапостол? Только Петр первоапостол, который, по сути, попытался отречься от Христа в какой-то момент, в чем потом раскаялся. И вот это, по сути, ответ. Есть Церковь Петрова, да, Римская, а есть Церковь Иоаннова, и это Церковь православная, нерушимая. И такие маленькие богословские шедевры Булгакова, как «Чаша грааля», например, или «Софиология смерти, они могут вызывать в нас оторопь, недоумение. Но, в конце-то концов именно через них мы можем постигать, что богословие — это творчество, что богословие — это не просто заучивание догм из катехизиса, ну понятно, что «Символ веры», мы его должны знать наизусть, но это не богословие еще, это плод богословского творчества, которым занимались отцы первого и второго Вселенского собора. Вот 7 соборов прошло, а потом произошла схизма, ну и что, мы теперь должны сказать, что: все, творчества в Церкви нет, оно умерло. Теперь вы заучите то, что там в «Патрологии Миня» написано и повторите наизусть. Вот Булгаков как раз показывает, что это не так, что творческое отношение ко Христу, к Церкви возможно, возможно раскрытие, не появление новых догматов, но раскрытие существующих догматов, боле полное, более содержательное. И вот эти Булгаковские миниатюры богословские, где вдруг он говорит, что: чаша Грааля, которую ищут там средневековые немецкие рыцари. Оказывается это вся земля, что кровь и вода излились из тела Христа и напитали землю, поэтому вся земля — это чаша Грааля. Вот я нигде не встречаю больше этого утверждения, но оно так космологично и так в общем-то величественно как-то по своей сути.

К. Мацан

— Мы с вами про природу еще не поговорили.

А. Козырев

— Да. То есть Ханс Урс фон Бальтазар, который является выдающимся западным богословом, который свою главную книжку напишет о святом Максиме Исповеднике «Космическая литургия», ведь он начинает только в 20-е годы, когда Булгаков уже не просто в зените славы, а его как бы многие серьезные работы написаны. И вот да, природа , которая мыслится теперь совершенно по-другому — это уже не просто среда, в которой я такой вечный пан, как бы можно рассматривать. И меня поразило, недавно я был в Архангельске, пошел в музей Степана Писахова, самобытного северного писателя и художника. Но, оказалось, что этот художник был какое-то время в Париже, жил там, учился. И вот некая фотография, где он, как пан сидит на какой-то скале, обнаженный. Вот тут река, или океан, или море. Вот такое ощущение пана, который сливается с природой. Нет, это уже другое ощущение. Это ощущение природы, как храма, в каком-то смысле, в котором Феврония предстоит пред Господом. Помните начало «Сказания о невидимом граде Китеже и деве Февронии» Римского-Корсакова, где там минут на 30 Феврония молится, вот такая ария, где она говорит о лесе, где она живет, о птичках, о природе, о людях, о любви к ним. Вот в каком-то смысле это тоже еще не христианское богословие, это скорее вот это степень такого народного православия. А Булгаков уже поднимается на другую ступень, где природа становится участницей вот этой божественной истории, где есть некое движение всего к Богу. И поэтому не случайно одна из еще ранних статей Булгакова — профессора называлась «Природа философии Владимира Соловьева». То есть он как бы в Соловьевской философии вот на это обращает внимание.

К. Мацан

— Алексей Павлович Козырев, декан философского факультета МГУ имени Ломоносова, заведующий кафедрой истории русской философии сегодня с нами в программе «Светлый вечер». Знаете, мне однажды попалась на глаза статья про отца Сергия Булгакова, где автор приводил свидетельство кого-то из современников Булгакова, сейчас не помню, кого, такое едкое свидетельство: что вот был профессор экономики, марксист и очень так строго, стройно, в каком-то смысле догматично очень учил марксизму. Потом стал верующим и также спокойно, ровно, строго стал учить православию, как бы одну систему догматики поменял на другую систему догматики. И вот у этого едкого комментатора такое суждение что: как-то не чувствовалось в Булгакове какой-то вот трагедии, которая часть связана с верой, вот чего-то такого глубинно коснувшегося человека. И автор статьи полемизирует с этой оценкой, говорит: Ну как же, ведь для Булгакова трагедия — одно из важнейших вообще понятий. «Трагедия философии», его книга и сколько в жизни у него самого было трагедий. Вот как в вас вся эта тема трагичной жизни Булгакова отзывается?

А. Козырев

— Да, «Трагедия философии» — это одна из лучших его книг, кстати сказать, поздно для нас открывшихся, потому что она была напечатана впервые, по-моему, по-русски в 1993 году, до этого было только немецкое издание 27-го года в Дармштадте. И публикатором ее был Сергей Сергеевич Хоружий, вот этой книги, где он сравнивает философа с Икаром, который поднимается, опаляет свои восковые крылья, падает в океан, разбивается. У Брейгеля есть картина «Падение Икара», вот она в Брюсселе находится в Королевской картинной галерее. Вот мы вроде такого Икара. И Булгаков спрашивает: Так что, не нужно подниматься, не нужно взлетать, не нужно делать восковые? Нет, нужно, нужно изведать до конца все противоречия, все антиномии. Любимая такая шутка на Сергиевском подворье — это рассказ о архимандрите Киприане (Керне), современнике Булгакова, который носил очень такую роскошную греческую рясу, вернее не роскошную, а с такими большими рукавами. И вот он читал лекции по литургике и понимал эти рукава перекрещивая руки, как у херувима. И рукава опускались, закрывали его лицо, и он говорил: «А дальше путь нам застит огненными крылами херувимы.». Вот эти крыла херувима для Булгакова = это антиномии и Канта. То есть кантовский антиномизм — это что-то, что и мешает, с одной стороны, нам проникнуть к познанию. И с другой стороны, это и есть форма познания. То есть какие-то высшие вещи мы можем постигать только вот в таком антиномическом, то есть противоречивом виде: и есть, и ни есть; и движется, и не движется; там и спасемся, и не спасемся. Ну можно критиковать этот антиномизм, но вот трагедия философии — это не значит, что надо отказаться от философии. Это значит, что эта трагедия есть в каком-то смысле удел человека, который пускается на путь вот этой мысли, спрашивающий, вопрошающий, требующий ответ. «Это путь Иова» — как скажет Шестов. И в этом плане Булгаков и Шестов очень похожи, несмотря на то, что Шестов так и не принял крещение, и не был христианским философом, но они общались и очень хорошо друг к другу относились, кстати, переписывались изредка, поздравляли друг друга с праздниками. Поэтому, вообще говоря, тема трагедии, она пришла от Достоевского. И кто, как ни Булгаков, ну и Вячеслав Иванов может быть, много писали о Достоевском, о его героях, рассматривая роман Достоевского именно как роман-трагедию, но трагедию христианскую. Потому, что трагедия античная, трагедия Софокла, она безысходна, в ней царствует судьба. Человек не может изменить свою судьбу. Он раб судьбы. В христианстве трагедия уже другая. Она может предполагать земную гибель героя, но не отменять идее его спасения в вечности. Поэтому эта вера в вечную жизнь, она осеняет собой романы Федора Михайловича Достоевского. И работа Булгакова о Достоевском, «Русская трагедия», например — это есть ключ к пониманию трагичности жизни, трагичности смерти. Вот современное сознание старается избежать этой трагичности. Молодые люди сейчас думают: ну мы-то точно не умрем, потому что сейчас таблетку придумают, сейчас медицина будет всесильна, и уже как-то мы, вот наши отцы — это последнее поколение, которое стареет. Мы стареть не будем. Вот такие идеи часто приходится сегодня встречать, потому что как бы современное сознание бежит от трагедии. Даже если где-то она происходит, ну лучше мы этого не будем видеть. Там закроем ставни, сядем в кофейню, возьмем чашечку кофе. Ну и что, ну пусть где-то там люди погибают, а у нас все хорошо, нас пока это не коснулось. Вот философия Булгакова исходит из того, что трагедия может коснуться каждого из нас. Но, в каком-то смысле здесь Бог нас посетил. И именно таким образом он воспринимает смерть своего сына Ивашечки в 1909-м году, который в 3,5 года умирает от дизентерии. И именно это делает его обратно христианином. Именно это воссоединяет его с Церковью, смерть сына. То есть, наверно, и другие вспомнить случаи: и 2 умирания: в 26-м году, и в 39-м, там была пневмония, в 39-м — две операции на горло, когда ему удалили голосовые связки, горло, и, по сути, он после этого не мог разговаривать. Это не по теме, ну разлука со старшим сыном Федором, которого большевики не выпустили из советской России, которого родители не увидели больше никогда, потому что сын смог приехать только к ним на могилу в 60-е годы уже, его выпустили во Францию. А вот к живым родителям его не выпустила советская власть. Что это, разве не трагедия? Тоже трагедия. У него на подворье комната была, он ее держал для своего сына. Поэтому вот это осмысление трагедии, но новой христианской трагедии, как Ахматова скажет: «Скоро мне нужна будет лира, Но Софокла уже, не Шекспира. На пороге стоит — Судьба.». Вот здесь можно сказать, что все-таки не Софокла трагедии, но трагедии Евангелия, смерти и воскресения воплощенного Бога, Богочеловека. Вот такая трагедия является моделью трагедии, и Булгаков об этом постоянно помнит. Это тревожное, трагическое сознание является горизонтом всей его философии и даже его «Апокалипсиса Иоанна», который является последней книгой и написан в духе такого хилиазма, всеобщего восстановления, опять-таки возвращения к Соловьевской идее. Но, тем не менее этот тон трагедии всегда присутствует в этой мысли. Но, это тон, который побеждается светлой радостью пасхального воскресения.

К. Мацан

— Ну что ж, спасибо огромное. И, как кажется, лучших слов для завершения этого разговора вообще сегодня о Булгакове и нашего цикла о нем не найти. Наверно, действительно, если поставить вопрос, такой сугубо отвлеченный: «А зачем читать Булгакова сегодня?», каждый, наверно, по-своему ответит, но вот то, о чем мы сегодня с вами говорили, наверное, это очень точно, потому что есть жизнь, в которой трагическая нота неизбежна. Но, Булгаков, наверно, не был бы Булгаковым, если бы на этом остановился, если бы над этим не сияло то, что преодолевает смерть и трагедию — светлое Христово воскресение. Спасибо огромное. Алексей Павлович Козырев, декан философского факультета Московского Государственного Университета имени Ломоносова, заведующий кафедрой истории русской философии, ведущий программы «Философские ночи» на Радио ВЕРА был сегодня гостем в программе «Светлый вечер» и был нашим проводником в мир жизни и творчества выдающегося русского философа и богослова, и пастыря отца Сергия Булгакова, которому мы на этой неделе, напомню, посветили целый цикл, в связи с тем, что 28 июля был его юбилей — 155 лет со дня рождения. У микрофона был Константин Мацан. Спасибо вам огромное. До новых встреч на волнах Радио ВЕРА, дорогие друзья.

А. Козырев

— До свидания.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Духовное образование в русской эмиграции». Наталия Сухова
• «Смирение и чувство собственного достоинства». Священник Александр Сатомский
• «Русская Зарубежная Церковь во второй половине XX века». Андрей Кострюков