«Обновленческий раскол — причины возникновения». Священник Евгений Агеев

Гостем программы был кандидат теологии, преподаватель Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета священник Евгений Агеев.

Разговор шел о зарождении и причинах обновленческого церковного раскола в 20-х годах 20го века.

Этой программой мы открываем цикл из пяти бесед, посвященных тому, какие нестроения пришлось преодолеть Русской Православной Церкви после революции в России.

Ведущий: Алексей Пичугин

---

Алексей Пичугин

— Дорогие слушатели, здравствуйте! Это «Светлый вечер» на Светлом радио. Меня зовут Алексей Пичугин. И на этой неделе, как всегда в это время, у нас начинается наша линейка из пяти программ, которые связаны одной темой.

На протяжении рабочей недели мы обсуждаем эту тему или родственные темы, как они связаны. Чаще всего, в моём случае, это церковная история или защита культурного наследия. А сегодня и в ближайшие пять дней это будет церковная история.

Я думаю, что очень хорошо поговорить про религиозный ландшафт в Русской Церкви в 1920-1930-е годы. Мы периодически к этому времени обращаемся, там много непонятного, потому что, если мы говорим о церковной истории предшествующего периода, 19-го века, начала 20-го, 18-го и туда вглубь, то там всё достаточно линейно, сложно, непонятно. Если мы говорим про древнерусский период, там тоже нужно учитывать множество факторов.

Но вот 20-е и 30-е годы — тут без помощи специалистов вообще не разобраться. И в ближайшие дни с разными экспертами, учёными мы будем обсуждать некоторые направления в церковной жизни. Это и расколы, это и отдельные направления, такие как «непоминающие». Как это повлияло на церковную и общественную жизнь? Почему они появлялись? Почему они исчезали? Как они были полезны советской власти, молодой советской власти? Почему советская власть от них отворачивалась? Я думаю, что первая программа у нас будет посвящена общему обзору того, какой была церковная жизнь в самом начале 20-х годов, да и даже, наверное, стоит начать с соборного и послесоборного периода. Вот революция, и дальше началось то, что объяснить с чисто бытовой позиции достаточно сложно, потому что здесь и церковно-государственные отношения, и внутрицерковные, и как всё это одно на другое влияло, тут нужно разбираться.

У нас в гостях сегодня священник Евгений Агеев — кандидат теологии, преподаватель Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета.

Отец Евгений, здравствуйте.

Евгений Агеев

— Здравствуйте.

Алексей Пичугин

— Я понимаю, что разговор о церковной жизни начала 1920-х годов, первых лет советской власти в любом случае начинается с Собора 1917-го года, хотя он открывался ещё до большевиков, а закрывался он уже при большевиках, и это повлияло и на сам Собор, конечно, и можно сказать, что он открывался в одной церковной действительности, а закрывался уже в совершенно иной.

Евгений Агеев

— Да, действительно, и если уж мы говорим про феномен обновленчества, здесь нужно расставить все точки и определиться с самими терминами. Было мощное движение за обновление Церкви, которое началось задолго до революции, и оно связано с очень уважаемыми именами, его, в частности, поддерживал петербургский митрополит Антоний Ватковский. В первые годы XX века, наверное, только ленивый не говорил о том, что Церкви нужно обновление, что та церковно-государственная система, которая долгие годы создавалась в стране, людей не устраивает, когда священник — функционер государства — это совсем другое дело, чем когда священник — духовный пастырь. И в начале XIX века казалось, что это вполне возможно. И мы знаем, что и многие люди были, которые вполне осуществляли это духовное пастырство, взять того же святого праведного Иоанна Кронштадтского, он-то никуда не уходил из официальной Церкви и точно так же осуществлял, будучи настоятелем Собора, административные функции. Но для большинства пастырей это было неподъемно, как функционеры государства, церковно-государственные, они вполне устраивались, такая же была общая картина и по всей Европе. Нельзя сказать, что в России как-то отдельно. Нет. Точно так же было и в Германии, которая к нам самая близкая, и в Австрии. Священник мыслился государством как один из функционеров духовного ведомства. Ведомство православного исповедания, и есть специально поставленный человек, получивший специальное образование, который занимается духовными делами.

Алексей Пичугин

— И не только духовными, а еще и социальными, если мы вспомним про метрику. Вся светская бюрократия тоже во многом шла через них.

Евгений Агеев

— Метрика, бракоразводные и наследственные дела, вопросы гражданского состояния, когда кто-то мог в какое-то гражданское состояние перейти, только приняв православие. Должности люди могли получить, только приняв православие, и оставаться на своих должностях, только лишь проходя ежегодную исповедь, получая, как бы сейчас сказали, справку от священника, что он прошел исповедь. Все государственные праздники начинались с официальных молебнов, когда все должностные лица губернского, уездного города должны были при орденах, медалях, шпагах, в мундирах явиться в кафедральный собор и выслушать молебен о здравии царствующей фамилии. Это была часть всего этого. Но здесь очень интересное словоприменение. Оно по-разному отличается. Дело в том, что само по себе слово «духовное» до революции 1917 года, в дореволюционной России обозначало несколько другое. И когда мы в литературе читаем «духовное ведомство», мы более-менее понимаем, что это такое. Но, например, слово «духовный юноша» может нас немножко смутить. Мы думаем, это ангел во плоти, какой-то мальчик, который только на службы и ходит, с особым складом, а ничего подобного. «Духовный юноша» означало «молодой человек из духовного сословия». И духовные школы — великолепнейшая выстроенная система: училища, академии, семинарии.

Но это вовсе не значит, что там учили исключительно духовности. Это уже конец 20-го века, когда у нас слово «духовное» обрело что-то такое, я бы даже сказал, отчасти медитативно-оккультное.

Алексей Пичугин

— Сталин был очень «духовным юношей».

Евгений Агеев

— Конечно, хотя он не был из духовного сословия, это тоже очень важно, но уже приобщившись к семинарии, семинарии не были закрытыми полностью, что только из духовного сословия, хотя создавались, безусловно, для духовного сословия. Но даже из такого сословия можно было туда попасть, и многие архиереи попадали также туда.

Между прочим, Сталина отчислили из училища, как потом выяснилось, вовсе не за революционную деятельность, а за неявку на экзамены — чисто формальная причина. В революционной деятельности участвовали «духовные юноши» практически поголовно.

Алексей Пичугин

— Да, причём доходило уже до определённой черты, когда устраивались покушения на ректоров семинарий, опять же, из числа студентов.

Евгений Агеев

— Да, покушения, погромы, когда приходилось Синоду закрывать семинарии, расформировать их вообще полностью, да. Владимирская семинария, по-моему, Пензенская. Вот Владимир, казалось,- беспорядки во Владимирской семинарии.

Алексей Пичугин

-Да, это же известный факт. 170 километров от Москвы сейчас по новой дороге. Казалось бы... Час с небольшим.

Евгений Агеев

— Да, казалось бы, самая что ни на есть глубинная Россия. В Тифлисской семинарии, где буквально убивали, там свои...

Алексей Пичугин

— Там горячие нравы национальности.

Евгений Агеев

— Там национальные проблемы. А здесь какие национальные проблемы? Владимирские семинаристы массово шли в революцию — вот это и есть отчасти следствие того, что церковные проблемы не решались. То есть бюрократическая составляющая никуда не убиралась. То, что священникам приходилось очень сильно потакать существующему строю, даже если они видели какие-то явные несправедливости, это... Ну, тогда была очень большая свобода слова, на самом деле. И об этом говорилось, говорилось и говорилось, кричалось, и мы сейчас имеем множество литературы и статей... Да, те же лесковские «Соборяне», когда не согласен священник с тем направлением, которое проводят местные чиновники.

Алексей Пичугин

— Ну, в «Соборянах» казалось, что он одинок в этом.

Евгений Агеев

— Он был одинок в данном конкретном уездном городе, но в целом по стране он был вовсе не одинок. Было множество людей, которые тоже поддерживали это и на амвонах столичных храмов, и на университетских кафедрах, на кафедрах в духовных академиях, в духовных семинариях требовали каких-то церковных реформ. И Поместный Собор, долгое-долгое-долгое время откладываемый, стал попыткой эту церковную жизнь привести в более-менее нормальное состояние, но, к сожалению, запоздавшей попыткой, когда уже всё стало рушиться.

Алексей Пичугин

— Но важно здесь, наверное, ещё отметить, архиепископ Евлогий Георгиевский, митрополит впоследствии, вспоминал, что после Февральской революции всё духовенство, которое накануне было про-монархистски настроено внешне, выбрасывало портреты императора и надевало красные банты, что для него, конечно, было большой неожиданностью. Но это не только на Волыни происходило — это в целом был такой процесс. С одной стороны, Церковь в синодальном состоянии не могла принять Февральскую революцию, хотя про это тоже сейчас достаточно много исследований. Получается, что такой свободы, какую Церковь получила после Февраля, которая у неё сохранялась до Октября, у неё, наверное, никогда и не было. И Собор стал возможен только благодаря этим событиям.

Евгений Агеев

— Да, конечно. Стоит вспомнить синодалов, которые с подачи нового обер-прокурора Львова своими руками выносили из зала заседаний Святейшего Синода царское кресло, пустое, которое простояло там сто лет, в котором никто никогда не сидел, но оно там стояло. Это царское кресло знак того, что все распоряжения Святейшего Синода совершаются по указу Его Императорского Величества. Они вынесли буквально своими руками. Я не буду перечислять состав.

Алексей Пичугин

— Его несложно найти.

Евгений Агеев

— Да, конечно. И я знаю только одного человека следи русского епископата, который с кафедры отказался признавать временное правительство, назвав это время каким-то временным бунтом и заверив паству, что скоро все утрясется — это был епископ Екатеринбургский Серафим, которого тут же, буквально через несколько недель после этого отстранили от управления кафедрой и отправили на покой.

Все остальные, даже если это была какая-то спокойная реакция, невосторженная, получив указы из Синода о том, чтобы молиться за Временное Правительство, тут еще надо понять: все распоряжения власти, которые нужно было довести не до сведения чиновников, а до сведения широких масс населения, всегда в России обнародовались через Святейший Синод с амвонов храмов. С амвонов храмов зачитывался манифест об освобождении крестьян, зачитывались манифесты, что один император «почил в Бозе», а другой взошел на престол. Параллельно приходил указ о том, как теперь молиться. И вот точно так же в феврале 1917 года по общей линии, ведь так происходило 200 лет, никто, за исключением одного-единственного человека, не усомнился в праве, что это хорошо и это правильно — молиться за Временное Правительство. Мы же сейчас не представляем.

Как у нас молятся? Первой идет молитва за Святейшего Патриарха и правящего архиерея этого места. Следом за ней идет о «богохранимой стране нашей, властех и воинстве». И так далее. Нам кажется, что строй богослужения настолько незыблем, так же молились преподобный Серафим, преподобный Сергий, Иоанн Златоуст. Но это не так. Дело в том, что до революции первыми молились за благочестивейшего, самодержавнейшего и так далее. И супругу его, и наследника его, и весь царствующий дом и палату их. И это настолько было... Одного священника летом 1917-го года обвинили в том, что он молится за царя. А он развел руками на следствии и сказал:

Алексей Пичугин

— «Служебники так написали».

Евгений Агеев

— Да, во-первых, служебников новых не было. Он сказал: «Да я наизусть это уже с семинарских времен, просто проскочило, простите, пожалуйста».

Алексей Пичугин

— Итак, коль скоро мы говорим о том, что началось после Собора, наверное, стоит сказать, что вся Церковь, в лице клира, несмотря на разные взгляды, несмотря на то что духовенство до революции в Думе было представлено, и то, что мы уже отметили после февральских событий, после февральской революции, многие проявляли антимонархистские настроения, все равно эти люди были глубинно людьми системы. Вот как Вы говорите, священник с семинарских времен наизусть знал все прошения в ектинье о Царствующем Доме, также и другие составляющие системы очень глубоко проникли внутрь клира, и поэтому, конечно, для этих людей события Февраля-Октября были, даже если кто-то их принимал, то как для сотрудников этой системы, как для еще недавно фактических государственных служащих, это было чем-то совершенно новым, непонятным, и неизвестно, как внутри всего этого действовать.

Евгений Агеев

— Безусловно, причем не просто государственных служащих — высокопоставленных государственных служащих, священник приравнивался к штабс-капитану, протоирей к полковнику, архиерей, соответственно, это было генеральское уже звание и по содержанию, и по почестям.

То есть люди, когда шли в семинарию, избирая духовную карьеру, особенно монашествующие, сразу понимали: «Мы в государственной системе, которая выстроена». Вот молодой человек в 23-24 года, заканчивая академию, его назначали, если он принимал постриг, на духовно-учебную службу. Он отправлялся на два года в одну семинарию преподавателем, потом на два года в другую семинарию инспектором, потом ректором, то есть до 30-ти вполне становились ректорами. Подходил срок, до 33-х лет не рукополагали категорически, но уже с 33-х вполне могли рукоположить в сан епископа, и дальше это административная работа. Большей частью на епископе лежала огромная административная работа. Когда читаешь эти длиннющие перечни документов с наименованием количеств, которые архиереи должны были посмотреть, подписать и так далее, всё бракоразводное шло через него, половина бракоразрешительного шло через него.

Алексей Пичугин

— Ну, если он, конечно, сам лично вдавался, не секретарь, а если он сам...

Евгений Агеев

— Все делала консистория, но он должен был, по крайней мере, подписать, а подписывая, брал, соответственно, на себя эту ответственность.

Алексей Пичугин

— А давайте перейдём всё-таки к началу обновленчества? Вопрос мой скорее в том заключается, как люди, глубоко системные, решили пойти в эту новую создаваемую структуру? Понятно, что инспирировалось всё это в ОГПУ, но для того чтобы это инспирировать, нужно было найти подходящие кадры.

Евгений Агеев

— Ну, конечно же, была группа людей, которые были не удовлетворены ходом церковных реформ, потому что на Поместном Соборе предлагалось много разных реформ, и разные группы предлагали их, но возобладало консервативное направление, и богослужения вообще не трогали. Единственное самое смелое решение, которое было принято — это допуск женщин к должностям старост, в церковные хоры. Мы сейчас так привыкли, что у нас женщины везде поют, до революции пели женщины только в женских монастырях.

Алексей Пичугин

— И «Девушка пела в церковном хоре» — это такой модернизм.

Евгений Агеев

— Да, это модернизм, но это могло быть в какой-то обители, в той же Марфо-Мариинской общине сестёр милосердия.

Алексей Пичугин

— Нет, но к тому времени, когда Блок писал, уже пели.

Евгений Агеев

— Да, там такое могло быть. Да, это считалось модернизмом, это считалось страшным модернизмом, считалось, что будут тогда ходить, как в кафешантаны, смотреть певичек. А это считалось недопустимо. Вот пусть там стоят нормальные мужчины с бородами и поют, как могут. И была, конечно, группа людей, которые ратовали за радикальные реформы, была группа тех, кто проникся духом времени.

«Дух времени» — мы, конечно, знаем, чей это «дух». Когда им проникаются священнослужители, конечно, это нехорошо. Нехорошо тоже, когда его совсем не знают, когда его не учитывают в своей деятельности. Понятно, об этом нужно иметь представление. Но некоторые пастыри церковные, даже и архипастыри, как Антонин Грановский, требовали богослужебных реформ, упразднения монашества. Это давнее, с XIX века оформилось все это — вражда «белого» духовенства и «черного» духовенства. «Белое» духовенство, гораздо более многочисленное, считало, что монашество их просто давит, не дает им развернуться. Хотя многие деятели из «белого» духовенства, вспомним имя святого праведного Иоанна Кронштадтского — на самом деле, не было здесь каких-то ограничений. Ну, разве что в административном. Понятно, что выше, чем член консистории, простой женатый священник не мог подняться.

Алексей Пичугин

— Ну, был Иоанн Кронштадтский, а был протопресвитер Георгий Шавельский, который всё-таки армии флота, но вхож в императорскую семью.

Евгений Агеев

— Да, должность протопресвитера армии флота, а ещё более того — должность протопресвитера придворного духовенства.

Алексей Пичугин

— Ну, а Шавельский в какой-то момент уже обе эти должности фактически совмещал.

Евгений Агеев

— Да, конечно, эти должности были чуть ли не выше епископских, и они, кстати, никогда не принадлежали епископам, то есть категорически на них нельзя было ставить епископа. Ну, и здесь, конечно, стремление многих представителей «белого» духовенства к епископскому сану.

Это было, это нельзя сбрасывать со счетов, и какие-то, может быть, личные обиды, общие нестроения церковного управления, которые начались буквально с 1918 года, когда Поместный Собор вынужденно радикально изменил систему церковного управления, упразднив Святейший Синод и создав новые органы — Священный Синод и Высший Церковный Совет, объединив их в общем лице Высшего Церковного Управления. Здесь, опять же, терминологические сложности, вот мы привыкли: Высшее Церковное Управление — обязательно обновленческое. Но дело в том, что этот термин, Высшее Церковное Управление, многократно употребляется в документах Собора, и именно Собор создал Высшее Церковное Управление в составе Священного Синода из одних только епископов и Высшего Церковного Совета, в которых ходили представители епископата, «черного» духовенства, «белого» духовенства и мирян. И этот Высший Церковный Совет — это как раз и был высший орган. И большинство вопросов должно было решаться как раз совместным присутствием Священного Синода и Высшего Церковного Управления. И вот эта система, которая, с одной стороны, унаследовала административную систему Святейшего Синода, хорошую, мощную, замечательную, но эта административная система сразу же стала рушиться. Конечно же, она не выдержала революционных потрясений.

Точно так же, как ее не выдержала наша великолепная система духовных школ. Уже в 1918 году в Петрограде все было закрыто, чиновники были изгнаны из своих зданий. Это январь 1918 года. Часть переехала в Москву, влились в эту канцелярию Высшего Церковного Управления, но у Высшего Церковного Управления катастрофически не хватало денег. Они до конца 1918 года жили на те деньги, которые им дало Временное Правительство на проведение Собора. Временное Правительство дало 2 миллиона рублей. И на момент закрытия Собора от них осталось еще 400 с лишним тысяч. И секретарь Собора Василий Шеин, будущий священномученик, передал эту кассу Высшему Церковному Управлению во главе с Патриархом, и хоть какая-то «копейка», что называется, появилась, потому что никакой системы финансирования, помимо государства, не было. Вот у нас сейчас каждый приход платит по своим силам, епархиальные взносы небольшие, они сливаются, на них действуют епархии, на них действуют патриархии, на них организуются общецерковные мероприятия. Эта система выстраивалась, но это последние 30 лет. В советской власти она была другая — ее рушили, ее ломали, а до революции не было такой системы. Все это шло по государственным каналам, шли субсидии, «ассигнования», как тогда говорилось — государство, признавая Церковь нужным ей институтом, выделяло деньги.

И тот же Святейший Синод: у него никогда не было проблемы, на какие деньги жить, на какие деньги канцелярию свою содержать, потому что там были действительные статские советники. Синодальные секретари — это была должность действительного статского советника, у них были губернаторские зарплаты. И вдруг все это рухнуло. Даже содержание епископов платить не с чего. Деньги обесценились. Эта вся система дожила максимум до середины 1920 года.

Алексей Пичугин

— Отец Евгений, действительно, кто туда приходил? По замечанию епископа Антонина Грановского, которое он сделал в 1923-м году, по-моему, что уже через год после создания обновленчества не было ни одного церковного казнокрада, ни одного пьяницы — я не помню точно, но смысл такой — но ведь всё гораздо сложнее?

Евгений Агеев

— Конечно, Антонин Грановский об этом сказал, наблюдая первый Обновленческий Собор, который проходил в Храме Христа Спасителя в 1925-м году, он его наблюдал, и такие впечатления он вынес. По-моему, там дальше он сказал: «... ни одного пьяного дьячка, который бы не наскочил на архиерейскую кафедру».

Алексей Пичугин

— Ну, к 1925-му году это уже было достаточно...

Евгений Агеев

— Но изначально всё-таки можно сказать, что часть этих людей искренне ратовала за Церковь, потому что была группа церковного обновления — 33 петроградских священника, которые пользовались поддержкой митрополита Антония Ватковского, первого лица в Православной Российской Церкви, которые считали, что если в 1906-м году бы был Собор, он бы был нашим первым патриархом XX века — это совершенно однозначно, он был очень уважаемым человеком. И многие из вопросов, которые они поднимали, он поддерживал. И связь этой группы с будущим обновленчеством очень сильно преувеличена. Эта группа не существовала дальше, там по-разному разнесло этих людей, и тот же притча во языцех Введенский до этого туда не входил. Он потом как-то к ним присоединился. Было очень много интеллектуалов там. Был определенный пласт либеральных профессоров, которые выступали с кафедр университетов, духовных академий, которые ратовали за церковные реформы, их зачастую даже увольняли — они считались потерпевшими гонения. У нас в России это всегда считалось, наоборот, хорошо для ученого, для политического деятеля. Но тот же профессор Титлинов, который в 1917 году получил в свои руки самый главный орган, печатный церковный — «Церковно-общественный вестник», он впоследствии никуда не ушел от обновленчества. Профессор Покровский, московский протоиерей Попов. Но в то же время были люди, вроде либеральные. Отец Сергий Булгаков — его тоже увольняли с кафедры, он считался суперлиберальным. Профессор Трубецкой, профессор Громогласов — будущий священномученик.

Тоже эта среда, да? Но люди пошли в разных направлениях, даже будучи либералами.

Алексей Пичугин

— А у обновленцев же, кстати, еще был институт в Ленинграде. Титлинов, если я не ошибаюсь, ректором был.

Евгений Агеев

— Да, во второй половине 1918 года ту же Петроградскую духовную академию возглавил профессор Зарин, тоже будущий обновленец и тоже, кстати, профессор вот этого будущего института богословского. Он был и в Москве, размещался в Храме Петра и Павла. Я помню, где он, я не очень хорошо знаю московские храмы, помню, что это рядом с управлением РЖД.

Алексей Пичугин

— Да, Петра и Павла так называется, якобы по рисункам Петра Первого, якобы.

Евгений Агеев

— Да, вот там размещался богословский институт. Там даже присваивали степени, вполне академическая работа, магистерские степени, кандидатские степени, вплоть до 1929 года было. Потом, конечно же, в 1929 году, после постановления ЦИК, очень сильно затягивающую, то есть в 1920-х годах у обновленцев это все развивалось. Отчего закрылись православные семинарии? От того, что их закрыли принудительно.

Но точно так же, я вернусь к церковному управлению, до 1920 года. У нас сейчас есть документы, которые мы можем обсуждать — до 1920 года. Надо сказать, что это очень важный вопрос — вопрос полномочий. Российское общество было очень правовым, так сказать. Всегда стоял вопрос полномочий — «А вы кто такие?» Все государственные органы в Российской империи были коллегиальными. Они обязательно кем-то назначались. Синод был коллегиальным органом. Источником его власти был император. И поэтому уже апрельский состав Святейшего Синода, назначенный Временным Правительством, был нонсенсом. Нонсенсом. «А кто? А по какому праву Временное Правительство его назначило?» И уже началось некоторое брожение. Без Собора, без каких-то законных процедур! Можно было поставить вопрос: «А вы кто такие, что вы назначаете Святейший Синод?» Царь — сакральная фигура. Он короновался, он помазывался, это принималось, скажем, общим консенсусом общества. Был в обществе консенсус, что царь является источником власти. Все государственные учреждения от него получали власть. И в 1917 году в России возник вот такой вакуум власти. Не в смысле, что не было чиновников, кому управлять, а в смысле их легитимности.

Как говорил один персонаж у Достоевского: «Если Бога нет, то какой же я капитан?» Вот так было в Российской империи. И Поместный Собор эту легитимность восстановил. Собрались люди, представлявшие всю полноту Церкви, отправили этот состав Святейшего Синода, Временным Правительством утвержденный, и избрали новый состав Высшего Церковного Управления. Но тут же и прописали, что оно избирается на три года. И получается, что полномочия Высшего Церковного Управления истекали. Вот в декабре 1917 года эти люди были избраны, вступили они на второй день сретения 1918 года в феврале. Прибавляем три года — это либо конец 1920-го, либо самое начало 1921-го — законные легитимные полномочия Высшего Церковного Управления истекли. Не истекли полномочия только у одного единственного человека, Святейшего Патриарха, потому что он был избран пожизненно. А у Святейшего Синода и Высшего Церковного Управления полномочия истекли. Но на самом деле деятельность почти прекратилась еще раньше. То есть уже в конце 1918 года мы видим, что состав сократился больше, чем в два раза. Очень мало осталось тех людей, которые бы постоянно в них участвовали. То есть там изначально больше 20 человек во всех этих органах. 12 человек — это один только Высший Церковный Совет. И от них осталась буквально «кучка» — человек 5-6, которые на протяжении уже 1919-го и начала 1920-го года подписывали эти документы.

Они реально работали, они реально принимали какие-то решения, которые потом утверждал Святейший Патриарх, и это оформлялось в каком-то виде. И там осталось несколько человек от канцелярии. Вот к такому виду все это пришло. То есть фактически утвержденное Поместным Собором Высшее Церковное Управление прекратило свою нормальную работу в силу этих всех причин. И обнищание Церкви, и реальное запрещение деятельности. Церковь была нелегитимна в глазах советской власти.

Причем получается, что сначала Церковь и сама не хотела какой-то легитимности в глазах советской власти. Я читал бурные обсуждения того, как в начале 1918 года, когда в каждом казначействе сидели комиссары эсеров, и деятели духовной школы обсуждали вопрос: «У них деньги есть в казначействе, давайте получим на семинарию, на академию». Говорят: «Ни в коем случае, чтобы подпись комиссара там стояла — ни в коем случае. Лучше где-нибудь еще просить, но чтобы уйти от комиссаров». В конечном итоге с ними расплатилась Александра Колонтай, но без учета местных комиссаров.

И получилось, что к 1920 году вопрос о каком-то управлении стал подниматься в Церкви. То есть многие стали поднимать вопрос, а кто управляет? То есть этого управления было не видно. Оно реально не могло осуществлять свои полномочия. Кто-то оказался в эмиграции, кто-то вообще непонятно куда делся. Мы сейчас, представляете, даже не знаем судьбы всех членов Высшего Церковного Управления, избранного Поместным Собором.

Я до этого в какой-то передаче говорил, что мы 200 человек не знаем из Поместного Собора, куда делись. Мы не всех знаем из Высшего Церковного Совета. Профессор Казанской академии Лапин неизвестно куда делся. Член Высшего Церковного Совета Кулешов — псаломщик, он преподавателем был псаломщических курсов, из Перми, один из сподвижников священномученика Андроника Никольского. Мы не знаем, куда он делся. Есть подписи ещё в 1919 году под документами, потом все...

Алексей Пичугин

— Кстати, мы же с Вами когда-то в одной из программ говорили о судьбе священника, которая тоже долго не прослеживалась, и считалось, что он или умер, или пропал, но потом выяснилось, что он стал священником. Но до этого он не был священником, и никто его в таком качестве не знал. Стал священником и достаточно долгие годы ещё служил где-то, но просто очень сложно было проследить...

Евгений Агеев

— Да, действительно, судьбы людей революция перековеркала самым решительным образом, но я уверен, что по слову Евангелия, мы же верим Христу, нет ничего тайного, что не стало бы явным. Обязательно. Не при нашей жизни. Обязательно это всё всплывёт, обязательно всё это прояснится. Так вот, если вернуться к деятельности Высшего Церковного Управления, мы его прослеживаем до 1920-го года, чисто документарно вся база лежит, а дальше эпизодически.

Мы знаем, какие-то распоряжения были, но у нас нет архива, и мы знаем уже, что там Патриарх, Троицкое подворье, оно всё там располагалось в нескольких комнатках.

Алексей Пичугин

— И сам он там жил.

Евгений Агеев

— И сам он там жил, и сам он осуществлял эту деятельность. Естественно, что не было никакой информативной базы, как сейчас любое ведомство функционирует. Должна собираться снизу какая-то информация. Ничего этого не было! На местах епархиальные советы были не признаны. Консистории уже не существовало. За одно участие в епархиальном совете священника запросто могли арестовать, и часто пользовались этим. Многие епархии вдовствовали. То есть епископам просто запрещали жить в своих епархиях. Вот самая ближайшая, Тверская — архиепископа, впоследствии митрополита Серафима Александрова, просто выслали в Москву, и он из Москвы пытался как-то управлять огромнейшей...

Алексей Пичугин

— А Москва в то время была зачастую таким пристанищем для огромного количества архиереев. Они служили в московских храмах.

Евгений Агеев

— Если бы они жили в своих епархиях, там бы им какую-то «копейку» собрали бы. Но здесь они просто где-то жили там, служили в отдельных храмах московских. Это была обычная картина, когда архиерей идёт пешком с коробкой для митры. Митра своя, да, она по голове подбирается, а остальное облачение, где-то там... Остальное облачение могли подобрать из ризниц богатых московских храмов. Вот он идёт себе потихоньку или на трамвае едет, приходит, его встречают, приглашают служить.

Алексей Пичугин

— Хороший вопрос, кстати, я даже никогда не задумывался. История-то известна, что они жили в Москве, а как они жили, каким был их быт, на что они жили? Ну, вот послужил, покормили обедом. А дальше?

Евгений Агеев

— А дальше на квартиру — какое-то пристанище. Это была сознательная мера советской власти, репрессивных органов для того, чтобы, казалось бы, не в Сибирь — в Сибири тогда было сложнее контролировать, тем более гражданская война, проще было собрать всех в Москву, чтобы контролировать здесь. И вот эти отдельные архиереи привлекались Патриархом к участию в Синоде и в Высшем Церковном Совете. И вот так он функционировал.

То есть это был такой вот пересыхающий ручеёк, отдельные эпизодические какие-то встречи. Мы не можем проследить состав, мы не можем сказать, кто, где, когда участвовал вплоть до 1922-го года.

Алексей Пичугин

— Но до 1927-го никакой регистрации не было?

Евгений Агеев

— Безусловно, причём Патриарх уже в то время хотел зарегистрировать Синод. Он мог назвать его временным. Эта идея вовсе не митрополита Сергия, это идея как раз патриарха Тихона, чтобы создать временный патриарший синод со своим как бы возглавлением и его зарегистрировать для того, чтобы, конечно же, в мечтах, в планах был Собор. Ведь обновленцам потом разрешили собрать два Собора. И григорианцам разрешили собрать, ну, не собор, но такой съезд духовенства и мирян — разрешили собрать. А Собор настоятельно нужен был для легитимизации.

Алексей Пичугин

— А Вы еще очень любопытную мысль высказали до программы, тоже это, на самом деле, важно, мне кажется, проговорить, что поводом для некоторых священников перейти в обновленчество было именно то, что оно государственно зарегистрировано, что кажется, что будучи государственно зарегистрированной церковью, она вписывается в систему, к которой они привыкли.

Евгений Агеев

— Безусловно, конечно. И вот 1922-й год послужил такой критической точкой.

Когда советское государство решило ограбить Церковь — это изученная сейчас ситуация по документам — они просто решили ограбить Церковь, считая, что все те ценности, которые еще остались в церквях, принадлежат народу, государство осуществляет эту волю народа под предлогом голода в Поволжье, а на самом деле там была необходимость выплаты репараций Польше в очень больших объемах, у советского правительства не было на это денег, вот они решили оттуда взять, но ничего не взяли. Как сейчас задокументировано, все, что изъяли, практически ушло на деятельность самих комиссий по изъятию. И вот этот критический момент, когда Церковь грабят, а церковные органы не могут ничего противопоставить, не могут даже какое-то общее мнение выработать, само послание Патриарха Тихона, которое читалось нелегально, за его чтение арестовывали... После 1918-го года, когда расстреливали крестные ходы, потом было более-менее спокойно, относительно, конечно, спокойно, и вот этот 1922-й год, и тут уже стали раздаваться и от епископата, и от духовенства требования как-то легализовать церковное управление, сделать то, с чем советская власть будет считаться.

И Патриарх Тихон сделал несколько попыток, но ему их «завернули», то есть он выбирал тех людей, с которыми бы он работал, ГПУ эти люди категорически не нравились, они ему предлагали свои кандидатуры, тех, кто уже пошел, либо считалось, что они могут пойти, то есть 1922-й год стал переломным, когда на уровне Политбюро был поставлен вопрос о том, что надо что-то делать с Церковью, и, возможно, это было еще связано с НЭПом, потому что, если военный коммунизм, то «о чем говорить? Уничтожать — и все, просто к стенке, ты контра, сейчас не расстреляли, ну подожди, посиди тут, на обратном пути расстреляем». А тут пошел переход к НЭПу, так называемые «нэпманы», малый бизнес — они были людьми церковными большей частью, и тут стало как-то опасно: «ага, хорошо, вот они сейчас получили в свои руки экономические полномочия, значит, они экономику обратно берут к себе, они, наконец-то, накормят» (и ведь накормили же, за пару лет накормили голодную нищую страну), и тут поднимет голову Церковь, к которой они относятся с уважением. Огромное количество чиновников в самом советском аппарате было из «бывших» — люди верующие.

Алексей Пичугин

— Тут, кстати, важно разделять первую раннюю советскую бюрократию и правительство большевиков и чекистов.

Евгений Агеев

— Конечно, Ильф и Петров отчасти показали это: «Чистки, чистки, чистки, везде чистки проходят», как раз это рубеж 1920-30-х годов, когда всех «бывших» вычищали, а до этого просто некому было перебирать бумажки, и как Киса Воробьянинов, который сидел в советском ЗАГСе и записывал там...

Алексей Пичугин

— А до Кисы Воробьянинова можно представить, что на этом кресле, на этом стуле сидел какой-то священник, потому что первыми сотрудниками ЗАГСа были...

Евгений Агеев

— Да, чиновники консистории. Люди, которые занимаются историей ЗАГС, говорят, что там половина духовенства была в первом составе ЗАГСа — кто что умеет. Вот они это умеют, они стали это продолжать. И вот это требование легализовать церковное управление и искусственно созданная якобы неспособность Патриарха Тихона его легализовать, на самом деле, он вполне мог бы это сделать, но ему чинили всевозможные препятствия.

У советской власти была конъюнктура, чтобы это сделал не он. И вот рубеж — это май 1922 года, само оформление, когда Патриарх был арестован, и его вынудили передать канцелярию специально привезённым из Петрограда представителям того, что стало считаться обновленческим расколом.

Алексей Пичугин

— Спасибо большое. Я напомню, что сегодня мы говорили про то, какой была церковная жизнь после Собора 1917-18 года, как зарождалось обновленчество, кто туда шёл. И продолжим разговор про религиозный ландшафт в Русской Церкви, вообще в русском обществе, в российском советском обществе в 1920-30-е годы, на этой неделе дальше. Сегодня с нами был священник Евгений Агеев — кандидат теологии, преподаватель Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета. Спасибо. До новых встреч.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Златоустовский монастырь». Анастасия Хондзинская, Мария Коробова
• Светлый вечер с Владимиром Легойдой
• «Храм Успения на Покровке, Красные ворота и Сухарева башня». Анатолий Оксенюк

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов