«А.П. Чехов о человеке». Прот. Павел Карташев

У нас в студии был настоятель Преображенского храма села Большие Вяземы Одинцовского района протоиерей Павел Карташев.

Разговор шел о рассказах и повестях Антона Павловича Чехова, о его размышлениях о человеке, которые воплотились в его творчестве.

Этой беседой мы продолжаем цикл из пяти программ, приуроченных ко дню рождения Антона Павловича Чехова и посвященных разным сторонам его жизни, личности и творчества.

Первая беседа с Екатериной Каликинской была посвящена А.П. Чехову как врачу и филантропу (эфир 19.01.2026)

Ведущая: Алла Митрофанова

А. Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Дорогие друзья, здравствуйте. Продолжаем цикл бесед, посвященных Антону Павловичу Чехову, в связи с его грядущим днем рождения, и открываем для себя разные грани удивительного человека космического масштаба. Не перестаю поражаться тому, как много он успел за свою такую короткую жизнь. В нашей студии протоирей Павел Карташев, настоятель Преображенского храма села Большие Вяземы. Отец Павел, здравствуйте.

Отец Павел

— Здравствуйте.

А. Митрофанова

— Спасибо, что вы согласились прийти и поделиться.

Отец Павел

— Спасибо, что пригласили. Спасибо.

А. Митрофанова

— И поделиться вашим Чеховым. Это я просто не знаю, за что нам спасибо, потому что мы тут, каждый раз вы приходите, и это такое счастье. А в первую очередь вопрос. Часто приходится слышать: вот Чехов, он такой, он агностик, и он так вот над людьми издевается, и вот он всех высмеивает. Ну вы священник, и вы всем сердцем любите литературу, и, в частности, русскую литературу. В частности, как понимаю, Антона Павловича Чехова. Почему, отец Павел? Вот объясните.

Отец Павел

— Во-первых, конечно, мне, из моего жизненного опыта, Чехов не видится безрадостным, безысходным. Это особый подход и боль, и подход к действительности, которая его окружала, и Чехов болеет, и переживает. И он по-своему пытается, как доктор, и как писатель врачевать.

А. Митрофанова

— Что в каком-то смысле ну не то, чтобы одно и тоже, но схожее.

Отец Павел

— Ну безусловно.

А. Митрофанова

— Схожие взгляды, скажем так, на человека.

Отец Павел

— Особенно в то время, особенно в то время еще неотмененных нравственных принципов, понятий. И поэтому для Чехова его подход к той реальности, свидетелем которой он стал, родившись в 1860-м году, скончавшись в 1904-м, он как врач подходит и видит болезнь, страдания. И врачу никак нельзя от этого отвлечься, перешагнуть. Андрей Ефимович Рагин в «Палате № 6» попытался отвлечься от страданий, просто не замечать его и философствовать, и говорить, что: это все головное, что это мы боль выдумываем, что стоит только нам мысли переменить, как и боль пройдет. Но, жизнь его теорию опровергла, и он оказался сам в страдании, и оно его буквально сокрушило. Это я забегаю вперед немножко.

А. Митрофанова

— Да, мы поговорим сегодня, в частности, о «Палате № 6».

Отец Павел

— Так вот. Да, мы сегодня поговорим. Поэтому Чехов — это, когда обозреваешь все в целом и нету времени подробно, пошагово выявить: как Чехов пришел к основным своим внутренним душевным свойствам, которые определили его мировоззрение и его поэтику, то есть набор средств выразительных, которые он использовал в своем творчестве, я, например для себя выделяю следующее. Я смотрю на Чехова и думаю: ну во-первых, этот человек, и тут жизнь его переплетается и сливается с его творчеством, и с его деятельностью: и врачебной, и деятельностью как человека, который обращает внимание всего русского общества, да и за ним, можно сказать, всей мировой общественности на учесть и долю заключенных людей. Чехов — это мужество. Это человек необыкновенно мужественный. Это человек, который своей очаровательной улыбкой, от Господа он сподобился очень мягкой, милостивой кончины. Он улыбнулся в последний раз Ольге Леонардовне Книппер-Чеховой и повернулся на левый бок, и навсегда.

А. Митрофанова

— И сказал: «Ich sterbe...».

Отец Павел

— Ну до этого сказал доктору, пришедшему: Ich sterbe...«, с бокалом шампанского и думает: ну какая-то все-таки не христианская, знаете, такая, такая, на столько мягкая, милостивая кончина. А вообще человек, человек, ну сколько-нибудь вдумчивый, я не причисляю себя к этим людям, но теоретически знаю, что такие есть, и думаю, что, если человек умный судил бы обо всем в целом, он сказал бы: ну нельзя по последним мгновениям буквально судить. Вот давайте в целом рассмотрим жизнь: что он успел в жизни, раз — сделать: построить, организовать, насадить, открыть, запустить: там школу, больницы, храмы, не только отреставрировать, но и построить, например Мелихово.

А. Митрофанова

— Пожарную каланчу.

Отец Павел

— Пожарную каланчу. Что он спел сказать в своих произведениях. И, когда мы в целом видим, что это был и диалог с Богом, и ответ за прожитую жизнь, тогда мы понимаем, что: ну да, Чехов — это человек, который заслужил такую, такую ласковую, такую нежную кончину, которой вот, знаете, ни каждый, ни каждый человек сподобляется такого.

А. Митрофанова

— Как я с вами согласна.

Отец Павел

— Это во-первых.

А. Митрофанова

— Для меня он, знаете, такой гениальный филантроп. Говорят, что: Вот посмотри, ты посмотри на его тексты, он же ненавидит людей. Я говорю: «Вы с ума сошли! Ну как.».

Отец Павел

— Ну, конечно, нет, ни в коем случае нельзя так судить. Знаете, это, это какое-то поверхностное суждение. У меня оно всегда вызывает легкую досаду, потому что ну как-то надо ведь понимать жизнь то буквально. Я постоянно сталкиваюсь с этим. Я проповедь произношу, ко мне подходят люди и начинают со мной спорить по букве. Я говорю: «Ну вот понимаете, — я говорю, — Ну у нас сейчас эпидемия.». Мой друг говорит, я немножко отвлекаюсь, но это, я считаю, что по теме, мой друг один, который по обстоятельствам своей жизни и работы он посещает часто разные столицы мира, и он говорит: «Эпидемия, накрывшая земной шар, страшнее атомной бомбы. Все и так уже разобщены, все в телефонах.». Все, все. и вот, и когда ты на это смотришь, когда ты об этом говоришь, приходит человек и говорит, возражает: «Нет, вы знаете.». Да понимаете, я же не об этом, я о том, чтобы мы из этого не творили кумира. Я не против технических средств и не против технического прогресса, когда он полезен. Ну что мы с собой творим, и как мы его используем, вот все это.

А. Митрофанова

— Или он использует нас.

Отец Павел

— Или он использует нас.

А. Митрофанова

— Да, чтобы инструменты и цели.

Отец Павел

— Вот. Второе, вторая часть, да, вторая часть Чехова — это безусловно его совершенно повышенный градус совестливости. Чехов — это, вы сказали о мужестве, о том, что он родился талантливым, умным, очень умным, все ясно, трезво, честно видящим человеком, при этом к этому, к его уму и таланту сильно и постоянно преодолеваемый слабостью физической. И вот это его постоянная борьба. Он же в 1890-м году, 30 лет, он уже как доктор, трезво оценивая свое состояние, он видел, что у него начинается чахотка. А чахотка, в общем ее можно затормозить, но в то время лечить ее было по-настоящему кардинально невозможно. Вот второе — это совестливость. Это несколько может быть даже смягченное в нашем разговоре слово, вернее сказать, постоянно открытая, незащищенная, как, незаживающая рана — совесть. Вот такая трепещущая, чуткая, содрогающаяся, как от несправедливостей и обид, которые Чехов, как внимательный художник видел в мире, так и особенно от отказа человека от красоты и размаха, вот высокой жизни, для которой он создан. И Чехов так переживает, он скорбит. Он употребляет это: Человек — образ Божий. Человек призван к высокой, красивой, счастливой жизни. Что он с собой делает!

А. Митрофанова

— Обожится призван, вообще-то. Бог стал человеком, чтобы человек стал богом.

Отец Павел

— Обожится, да. Но, но, на лицо факт. Мы иногда так говорим: человек — это алармист, но в самом хорошем слове, смысле слова, это человек, который мягко, но постоянно бьет в набат, бьет в набат, и который стучит в дверь. Крыжовник", Крыжовник", «этот обыватель, который всю жизнь отказывал себе, который жену в могилу свел, потому что извел ее и не давал ни просто там, ничего не давал лишнего, ну просто измотал. Потом в конце концов прикупил, приобрел имение, которым, Чимша-Гималайский, да, вот приобрел имение, вырастил наконец там, посадил крыжовник, он им, почему-то о нем навязчивая идея такая, мечтал, собрал его, ночью вставал, любовался, по ягодке брал. И у его брата родного это вызывает внутреннее негодование, которое внешне выражается в раздражении, он уже просто не может видеть, как обыватель, смотреть на эту жизнь такую: такую пригревшуюся, мягкую, такую вот. С одной стороны, мы сейчас видим, как: да нет, это хорошо, когда семья, когда тепло, когда очаг, когда уют. Это все. Так ведь даже из этих положительных сторон бытия, можно и в этом утонуть.

А. Митрофанова

— Вот как раз да.

Отец Павел

— И вот он говорит: надо, чтобы у каждого человека за дверью кто-то стоял и стучал в молоточек, и постоянно напоминал, что есть несчастные.

А. Митрофанова

— Знаете, вот у меня, отец Павел, какое в этом смысле размышление на чеховских текстах, на материале этих чеховских текстов. Есть, с одной стороны, «Вишневый сад», пьеса, о которой мы еще будем обязательно говорить в нашем нынешнем цикле. И ведь, по сути, ну если очень коротко, да, для меня про что, про что эта пьеса. Людям в наследство дан грандиозный, фантастический, нереальный по размерам и по красоте сад. В наследство от отца сад. И они его сливают. И они не, у них нет, как сказать вместо того, чтобы к этому наследству ответственно отнестись и за этим садом ухаживать, к чему, собственно, человек и призван изначально Господом Богом, да, вот все это сливается, потому что ну там.

Отец Павел

— Как мне кажется, у Чехова есть, что и сада человеку мало. Его сад — это земной шар.

А. Митрофанова

— Земной, ну да, «И вся Россия будет наш вишневый сад.» — говорит Петя Трофимов. Дело ни в этом. Вот, с одной стороны, понимаете, вот эта вот утрата Райского сада человеком из-за того, что он не в состоянии взять на себя ответственность за эту землю. А с другой стороны, у Чехова же черный монах. Помните, где навязчивая идея в сознании человека об уходе вот за вот этим самым своим садом. И когда нарушается, когда, понимаете, когда ни сад для человека.

Отец Павел

— Целеполагание.

А. Митрофанова

— Да. А человек становится для сада. Когда он даже дочь свою выдает так, чтобы быть спокойным, что после его кончины за этим садом сохранится уход. А не счастье дочери в фокусе внимания у него в этот момент. Вот это страшно. И Чехов, он на столько тонкий художник, что он показывает и вот одну крайность: вот эту неспособность человека ответственность за свою землю понести перед Господом Богом. И, с другой стороны, когда это становится самоцелью.

Отец Павел

— Это все говорит о том, это все говорит о том, во-первых, это говорит о том, что Чехов — это продолжатель самых светлых и важных традиций русской литературы: совестливый, ответственный, высоконравственный. Об этом, кстати говоря, хорошо говорит в своем Сергей Николаевич Булгаков, тогда еще не будучи священником, философом, преподавателем. Студенты попросили его подытожить все, что он знает и думает о Чехове. И вот свое понимание как писатель, Булгаков основал на осмыслении направленности религиозной русской литературы. У него есть такое, как он сам сказал может быть даже и название моего доклада, он его почитал 2 раза: в 1904-м и в 1910-м году, в Ялте сначала, через несколько месяцев после кончины Чехова в Швейцарии, в Ялте, это там, где его дом, где его, кстати, замечательный сад, который Чехов с любовью насаждал таким образом, чтобы он никогда не переставал цвести. Климат Крыма это позволяет. А второй потом через несколько лет, через 6 лет в Петербурге он его прочитал. Он говорит: «Русская литература высоко подняла задачи и обязанности художественного творчества, сделав своей главной темой самые глубокие и основные проблемы человеческой жизни и духа.». И вот Чехов, по мысли Булгакова, своеобразен в своем творчестве тем, что искание правды, а вот эта третья его черта, жажда веры, Бога, души, смысла жизни он совершал, исследуя не возвышенные проявления человеческого духа, а нравственные слабости, падения, именно вот болезни, как доктор, как, как писатель бессилие личности, бессилие. То есть ставил перед собой сложнейшие художественные задачи. Не восхищенное любование высотами духа, а сострадательная любовь к слабым и грешным, но живым душам. Это основной пафос Чеховской прозы.

«Светлый вечер» на Радио ВЕРА

А. Митрофанова

— Протоирей Павел Карташев, настоятель Преображенского храма села Большие Вяземы проводит с нами этот «Светлый вечер». Мы сегодня, отец Павел договорились с вами о рассказах Антона Павловича Чехова поговорить.

Отец Павел

— да.

А. Митрофанова

— И вы знаете, часто опять же можно услышать, что: вот, конечно, когда смешные чеховские рассказы — это все здорово, хорошо там. Ну «Лошадиная фамилия», это вот все, «Толстый и тонкий».

Отец Павел

Да, «Станционный смотритель».

А. Митрофанова

— А вот, вот когда, а вот когда.

Отец Павел

— Ой, «Жалобная книга», «Станционный смотритель», «Жалобная книга», простите.

А. Митрофанова

— Да. А когда, значит, а когда уже серьезная его проза вот эта начинается: ой, вот там мрак, ужас и кошмар. Ну вот, собственно, есть рассказ, который так и называется «Кошмар». И два в нем главных действующих лица: чиновник молодой по фамилии Кунин и священник молодой, отец Яков. И весь рассказ выстроен на их взаимодействии.

Отец Павел

— Да.

А. Митрофанова

— И как глазами Кунина нам показан этот рябоватый, неприятный, какой-то потливый, курносый, с красными щеками.

Отец Павел

— Нервозный.

А. Митрофанова

— Нервозный, неопрятный.

Отец Павел

— Что-то какой-то странный тип, вызывающий брезгливость у Кунина.

А. Митрофанова

— Да, в забрызганной ряске.

Отец Павел

И вообще какое-то отторжение. И он так, исполненный благородного пафоса, обличить. Он уже делает какие-то обобщения о том: что с нашим духовенством, что же с нашей Церковью. Он даже, он даже хочет ему в качестве примера подсунуть свои проповеди, свои проповеди.

А. Митрофанова

— О да. Ну он, как образованный человек сел, написал.

Отец Павел

— Чтобы подучить его, чтоб знал вообще на каком он месте, каким делом он призван заниматься. Вот. На самом деле вот, позвольте прежде, чем сейчас обратимся к этому рассказу, я сейчас описательно, а теперь это две строчки, процитирую Булгакова, потому что здесь это в точку. Это и отвечает на вопрос: а вообще почему вот «Кошмар», почему у студента совсем другое настроение, а почему вообще все эти рассказы, почему там Ионыч, а Брюсов такой растолстевший, такой самодовольный, который уже просто не, главная страсть в жизни — заработать, это доктор, который из такого романтическим, возвышенного стал таким, занимающим всю коляску, всею пролетку человеком. И он Чехову пишет, Булгаков: «Близка была краеугольная идея христианской морали. — доклад называется „Чехов как мыслитель“, мы можем даже по-своему „Чехов как христианский мыслитель“, — Была близка краеугольная идея христианской морали, являющийся истинным этическим фундаментом всякого братства. — а на следующей, — Всякая живая душа, всякое человеческое существование представляет самостоятельную, незаменимую, абсолютную ценность, которая не может и не должна быть рассматриваема, как средство, но которое имеет право на милостыню человеческого внимания.». Вот от Кунина требовалось милостыня человеческого внимания к этому человеку, которого он сначала не понял, которым он гнушается. И вдруг этот же отец Яков приходит к нему и слышит: «Вы кажется там рассчитали своего писаря. Нельзя ли мне это место передать?». Он говорит: «Вы что собираетесь бросить священство?». Он говорит: «Да что вы, что вы, ни в коем случае.».

А. Митрофанова

— Он как-то так вообще сопротивляется: «Упаси меня Господь.».

Отец Павел

— Да: «Боже меня сохрани. Ежели сомневаетесь, то не нужно, не нужно. Я ведь, как-то между делом дивиденды мои увеличиваются.». Он говорит: «Какие дивиденды-то? Тут ведь я плачу писарю только 20 рублей в месяц.». «Господи, да я бы и 10 взял бы, — говорит этот несчастный священник, отец Яков, оглядываясь, — И десяти довольно. И потом, вы изумляетесь, все изумляетесь: жадный поп, алчный, куда он деньги девает. Я и сам это чувствую, — у него глубокое чувство покаяния, — что жадный и казню себя, осуждаю и людям в глаза.». И дальше он, Кунин машет на него руками, он не хочет это слышать, ему больно. Он как бы так, знаете: я верю, верю, а на самом деле он просто не хочет свою совесть будоражить, будить. Он ему расчисляет: вот он получает 150 рублей в.

А. Митрофанова

— В год.

Отец Павел

— Да, при чем да, в год. И расписывает: брату в семинарию, священнику, которого отправили на покой за русскую болезнь, за слабость, выпивал, нужно обязательно, обязательно дать. И он расчисляет это все, и у него практически ничего не остается. И он признается, что он постоянно голодает. -: «Ну положим я снесу и голод, и срам. Но, ведь у меня, Господи, еще попадья есть.». Он стоит у престола, а мысли у него от голода путаются, у него только о еде, потому что как бы ему не упасть. -*: «Ведь я ее, попадью, из хорошего дома взял. Она белоручка и нежная, привыкла и к чаю, и к белой булке, и к простыням. Она у родителей на фортепьянах играла. Молодая еще, 20 лет. Хочется небось и нарядиться, и пошалить, и в гости съездить. А она у меня хуже кухарки всякой, стыдно на улицу показать.». И он говорит: «Она не вышла из-за занавески, потому что ей не в чем было.». В доме не было ни соринки чая, Кунин ведь его навестил.

А. Митрофанова

— «Ни соринки чая», как он там это слово такое нашел.

Отец Павел

— Ни соринки чая не было. И наконец, и наконец: «Выходит у нас не любовь, а жалость. Не могу видеть ее без сострадания. И что оно такое, Господи, делается на свете, такое делается, что если б в газету написать, то не поверят люди, — И он говорит, — я у мужиков то, я обратись, на колени встань, милостыню проси, мне дадут. Но, мне совестно.». И он уходит о т него, а Кунин смотрит в окно, а лошади не видно. Он не допускает мысли о том, что: неужели он по грязи, по этой распутице 7 — 8 верст из своего села к нему каждый раз приходил.

А. Митрофанова

— А он же приходил к нему в течении недели каждый день, пытаясь его застать. Первый раз Кунин от него смылся, а потом он просто уже уехал. А тот несчастный священник просто каждый день 8 верст в один конец пешком, по грязи.

Отец Павел

— Совершенно верно.

А. Митрофанова

— А этот удивляется: почему, почему у него ряса грязная.

Отец Павел

— да, почему ряса грязная. И вот тут Кунин кричит: «Обязательно помогу, обязательно.». Он все. «Да я не знал, — простонал он, падая на софу, — я, который более года служу здесь непременным членом, почетным мировым судьей, членом училищного совета! Слепая кукла! — он себя обзывает сам, — Фат, скорей к ним на помощь, скорей, — он мучительно ворочился, стискивал виски, — Так, Жалование 200 рублей. Надо мужику, который мясо подвозит, — от мяса как отказаться, и то-се, пятое-десятое. И видит, что, поневоле пришлось вспомнить то недалекое прошлое, когда неразумно проживалось отцовское добро, когда, будучи еще 20-летним молодым молокососом, платил извозчику Кузьме по 10 рублей в день, подносил из тщеславия актрисам подарки. — Ах, как бы пригодились теперь все эти разбросанные рубли: трехрублевики, десятки.». И он видит, что: да, за рубль попадья может себе сорочку сшить, докторша прачку нанять. Но, я все-таки помогу, обязательно помогу.«. И Чехов делает здесь исключение для себя, он изменяет самому себе. Обычно он подводит к выводу, к состраданию, к тому, чтобы вот читатель сказал: нет, так жить нельзя. А я не такой, а я не Кунин, а я вообще не прохожу мимо всего этого. А я не самодовольная кукла, я-то не фат: «И тут Чехов изменяет себе. Тут вдруг Кунин вспомнил донос, который написал он архиерею на этого священника, и его всего скорчило, как от невзначай налетевшего холода.». Потом увидел свои проповеди, которые он, ему осталось подсунуть, он их изорвал и бросил. «Это воспоминание наполнило всю его душу чувством гнетущего стыда перед самим собой и перед невидимой правдой...». А вот тут-то Чехов предлагает, как у Крылова мораль всей басни: «Так началась и завершилась искренняя потуга к полезной деятельности одного из благонамеренных, но чересчур сытых и не рассуждающих людей.» Ничем не кончилось. То есть мы, мы опускаем руки и говорим: не помог.

А. Митрофанова

— В проекции на наше время, знаете, как, когда в социальных сетях или где-то еще люди оставляют комментарии в, не знаю, в сострадании, или в поддержку, или может быть там от злости, или что-то еще. Но, дальше выпускания пара если эти действия не идут, если они не перерастают в какую-то конкретику, то ведь это же, это вот примерно тоже самое, да, что.

Отец Павел

— У нас сейчас особая образовалась такая прослойка населения, я никак ее понять не могу, обзываться не буду, хотя они достойны может быть этого — комментаторы. Вот что это такое за явление?

А. Митрофанова

— Ну вот ведь Кунин — это тоже комментатор, по сути. Вот здесь, при чем донос написал из чистых.

Отец Павел

— Я уверен, что комментаторы сейчас нас не слушают. Комментаторы, они заняты другим.

А. Митрофанова

— Вы знаете, отец Павел, здесь ведь самое страшное, это что? Не обнаружить комментатора в себе.

Отец Павел

— да.

А. Митрофанова

— Потому, что обнаружить, когда я в себе обнаруживаю комментатора, я же, это, это уже полдела, понимаете, это уже полдела.

Отец Павел

— Да не надо писать, не надо писать.

А. Митрофанова

— А когда я, будучи комментатором, его в себе не вижу, вот это страшно.

Отец Павел

— Да, вот это страшнее, конечно. Совершенно с вами согласен, абсолютно, на сто процентов, да, да, да.

А. Митрофанова

— А Чехов, конечно, вы знаете, я при чем села, посчитала, сколько же, получается, есть у этого отца Якова денег то в месяц. 150 рублей в год он получает, 40 отдает за брата, который в семинарии учится, 10 еще отдает еще там в другую инспекцию.

Отец Павел

— Все, все, все. Ничего, ни чая, ни булки, ничего.

А. Митрофанова

— Да, получается, что в месяц у него 8 рублей 30 копеек на себя и на супругу. Из них 3 рубля он еще отдает предыдущему здесь служащему священнику, служившему здесь, на этом приходе. То есть 5 рублей.

Отец Павел

— Да, да, там еще есть еще такая деталь неприятная: он же должен еще за свое место еще в консисторию.

А. Митрофанова

— Вот по 10 рублей он туда и платит.

Отец Павел

— Ужас. То есть он должен еще выплатить за то, что ему дали такое место. Ну вот, вот. И третья черта Чехова, третья черта — это, Тютчев вспоминается: «Безверием палим и иссушен, Невыносимое он днесь выносит... И сознает свою погибель он, И жаждет веры... но о ней не просит...», Чехов ищет, Чехов просит. Чехов всем своим творчеством взывает к Небу, он жаждет веры.

А. Митрофанова

— Протоирей Павел Карташев, настоятель Преображенского храма села Большие Вяземы сегодня в нашей студии. Мы про Антона Павловича Чехова говорим, в связи с его наступающим днем рождения. И сейчас буквально на несколько минут прервемся, вернемся к разговору.

«Светлый вечер» на Радио ВЕРА

А. Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Дорогие друзья, еще раз здравствуйте. Я, Алла Митрофанова. И в нашей студии протоирей Павел Карташев, настоятель Преображенского храма села Большие Вяземы. Продолжаем разговор про Антона Павловича Чехова, цикл бесед у нас на этой неделе. И сегодня речь идет о его рассказах. Рассказы, которые по вот своей такой минималистичности, знаете, избитое сравнение, наверно, да, «В капле воды отражается море.».

Отец Павел

— Весь химический состав океана, да.

А. Митрофанова

— Вот Чехов в одном маленьком рассказе, да, заключает, умудряется заключить, умудряется заключить весь химический состав человека.

Отец Павел

— Да, да.

А. Митрофанова

— И при этом очевидно становится из этих его маленьких рассказов, что человек — это гораздо больше, чем набор молекул.

Отец Павел

— Конечно. Ну и потом это ему принадлежит: «Краткость — сестра таланта.», да. Поэтому это такое удивительное явление в нашей культуре, когда Чехов скромными, сжатыми средствами сумел сказать так много. И чем ближе 90-е годы, это уже время его пространных рассказов или повестей, он даже иногда приступал к какой-нибудь повести, он так и не написал с точки зрения такой, может быть строгой литературоведческой ни одного романа, но, когда начинаем там: «Три года, — он говорит, — пишу роман из московской жизни.». Ну получилась, получилась повесть. Но, эти повести, они, на них иногда смотришь, и они стоят больших романов, потому что там плотность мыслей и переживаний такова, что иной, иной человек и не смог бы так сжато сказать так много.

А. Митрофанова

— И как следствие — интенсивность читательского переживания.

Отец Павел

— Совершенно верно. И вот здесь то Чехов сближается с поэзией, в которой все предельно сжато, в которой все вот так вот сконцентрировано, на, на кончике иглы, мы как-то сравнение такое уже приводили. А ведь когда такая концентрация, то она имеет больший, большие возможности проникнуть в глубину души. Потому, что, когда очень много слов, то они как-то так растекаются и ты в них тонешь. А когда вот так все сжато, и очень серьезных тем Чехов касается уже и накануне той поры: 90-е и начало нулевых годов XX века, когда он пишет большие произведения, ну в сравнении со своими юмористическими такими заметками, фельетонами и прочими. А здесь уже такие значительные произведения. Из них ну может быть одни из самых значительных, про «Студента» мы не будем говорить, это очень кратко, это Чехов говорил.

А. Митрофанова

— Рассказ «Студент» вы имеете в виду.

Отец Павел

— Да, я имею в виду рассказ «Студент». Чехов.

А. Митрофанова

— Ну его в православной среде, наверное, из чеховских произведений чаще всего упоминают.

Отец Павел

— Ну конечно. А уж тем более, что, тем более, что Чехов отзывался об этом произведении, говорит: Вот у меня обзывают, называют человеком, хмурым писателем хмурых людей. А какой же я хмурый, если мой любимый рассказ «Студент». И «Студент» то кончается, вот здесь вот, знаете, когда мы говорим: у Чехова, Чехов — это мужество, Чехов — это совестливость и Чехов — это жажда веры. Это богоискательство, которое вообще русской интеллигенции было свойственно в целом. Но, у Чехова оно есть. И вот кончается то «Студент», конечно, ну патетически, триумфально, бравурно, светло. Такие открываются дали: «Когда он переправлялся на пароме, — этот самый студент, это последняя строка, последний абзац, последняя строфа, если так в поэзии, — через реку и потом, поднимаясь на гору, глядел на свою родную деревню и на запад, где узкою полосой светилась холодная багровая заря, — солнце восходит. У Чехова все очень значимо, — то думал о том, что правда и красота, направлявшие человеческую жизнь там, в саду и во дворе первосвященника, продолжались непрерывно до сего дня и, по-видимому, всегда составляли главное в человеческой жизни и вообще на земле; и чувство молодости, здоровья, силы, — ему было только 22 года, — и невыразимо сладкое ожидание счастья, неведомого, таинственного счастья овладевали им мало-помалу, и жизнь казалась ему восхитительной, чудесной и полной высокого смысла.». Так и есть — хочется сказать, прям хочется заключить: Аминь. А до этого Чехов, он, иногда мы называем его, и это все вписывается в его поэтику. Вот 2 штриха, он учит других молодых, он говорит: «Ну чтобы изобразить лунную ночь, ну не надо может быть, что: вот полная луна взошла над, над землей и осветила своим серебреным блеском. Тьфу, безвкусица, пошлость, шаблон, трафарет!». Кстати говоря, попутно скажу, у нас в русской литературе есть два потрясающих обличителя пошлости, которых сблизить очень сложно, на столько они разные, но именно вот здесь точка соприкосновения: это Антон Павлович Чехов и Марина Ивановна Цветаева. Вот: «Брось, женщина! Родишь — Читателя газет.». Я, я представляю себе, что бы сейчас Чехов с Цветаевой сказали про наши лайки и смайлики. Честное слово, честное слово, думаешь: а это же ведь тоже, это же одно из лиц пошлости: вот эти улыбающиеся рожицы, и то-то-то. Слушай, мы же словесные существа, почему не потрудиться, почему. И вот она, она такая, как пыль. Вот вытер, вытер пыль, а откуда оно снова то, окна были закрыты, а она снова насела. Она, вот эта пошлость, она оседает, она проникает во все поры нашей жизни. С ней надо бороться. С ней надо бороться, безусловно. Вот фотографии друг другу не пересылать.

А. Митрофанова

— Даже если это фотография любимой собаки? Ну отец Павел, как не пересылать другу? Вы имеете в виду картинки с поздравлениями, наверное?

Отец Павел

— Вот это я имею в виду. Я думаю: ну слушай, ну ты был еще нормальным человеком, ну почему ты мне шлешь, какое-то время назад, ну что с тобой случилось. Ну почему ты не можешь мне от души, пускай коряво, «Я поцелую, как уст румяных без улыбки, я русской.

А. Митрофанова

— Без грамматической ошибки.

Отец Павел

— Без грамматической ошибки Я русской речи не люблю.» — Пушкин. Да хорошо, ты ошибись, да, ну пошли мне что-нибудь такое живое, от себя, человеческое. И вот Чехов, он в двух словах говорит: Не надо. Надо сказать, что: «Где-то блеснул осколок бутылки или покатилась шаром тень от собаки...», и это суггестия, он вызывает читателя дорисовать, домыслить, дочувствовать. Он, и читатель включается. И это намного сильнее, чем, если мне этот бисквитный торт с описаниями. Сент Экзюпери тоже на этом же настаивает: Не надо никаких описаний, надо штрихом отраженно. И вот Чехов описатель природы, но какой. «Свирель» Чехова, «Свирель», не очень известный рассказ. Он там пишет, что: все болеет: «Все прахом: орлы, соколы, филины, — пастух ему говорит, — Меньше стало и всякого зверья. Нынче, брат, волк и лисица в диковинку, а не то, что медведь или норка.». Это ж какие годы то? Это конец 80-х годов XIX века они наблюдают упадок в окружающем мире. Действительно: «Лет сорок я примечаю из года в год божьи дела, — говорит пастух, — и так понимаю, что всё к одному клонится.». «К чему?» — спрашивает охотник. — К худу, паря. Надо думать, к гибели... Пришла пора божьему миру погибать.«. Старик надел картуз и стал глядеть на небо. — Жалко! — вздохнул он после некоторого молчания. — И, боже, как жалко! Оно, конечно, божья воля, не нами мир сотворен, а всё-таки, братушка, жалко. Ежели одно дерево высохнет или, скажем, одна корова падет, и то жалость берет, а каково, добрый человек, глядеть, коли весь мир идет прахом? Сколько добра, господи Иисусе! — я читаю это и думаю: послание к Деметриану, святитель Киприан Карфагенский, начало III века по Рождестве Христовом: „Меньше извлекается мраморных глыб из гор, изрытых и истощенных; исчерпанные рудники в меньшем уже обилии доставляют золото и серебро, и бедные жилы; седые волосы на детях ; волосы падают прежде, чем отрастают; век не старостью оканчивается, а начинается со старости.“. Что это все? Природа является для Чехова, для человека своеобразным зеркалом. Она отражает состояние его души. Подавленному и унылому в ветре слышится тоска; в большой луже тонкое болото. Ну есть и объективный взгляд: мир — это книга для чтения. Нельзя не видеть действительного истощения и запустения, признаков умирания и отравления природы человеческой деятельности.».

А. Митрофанова

— Отец Павел, подождите. Подождите. Вы сейчас прям так впроброс такие важные вещи говорите: «Мир — это книга для чтения».

Отец Павел

— Преподобный Максим Исповедник.

А. Митрофанова

— Вот давайте, а можно чуть-чуть зависнуть и пожить с этой формулировкой.

Отец Павел

— А как, а вот, вот, понимаете, есть два чтения.

А. Митрофанова

— Мир, как книга для чтения. Но, это же для Чехова было так.

Отец Павел

— Это было для Чехова так. И вот Чехов, он предлагает два чтения. Во-первых, давайте обратим внимание на то, что нас окружает и начнем понимать эти смыслы, и читать их. Во-вторых, если не понимаем, то есть еще чтение как культура, которая нам комментирует в хорошем смысле слова истолковывает то, что не видят наши глаза. Поэтому человек, который отточен культурой, ну композитор: для нас половник упал в кастрюлю, а для него уже начало музыкальной фразы, да. Вот художник: для нас что-то солнышко промелькнуло, а для него это целая палитра, которая начало творчества. Также для Чехова. Ну филолог говорит цитатами, а если, а если что-то слышит от другого человека, то у него это возникает ассоциативный ряд, у него это другие цитаты.

А. Митрофанова

— О да, файл открывается.

Отец Павел

— Так вот, вот, а если человек читал святоотеческую литературу, то, когда я говорю: «Мир — это книга для чтения.», я вспоминаю преподобного Максима Исповедника, безусловно. Ну позвольте продолжить эту мысль, зависая на ней: нельзя не видеть действительного истощения, запустения и отравления природы, и нечего бесконечно оправдывать, оправдывая себя тем, что: ой, не надо нагнетать, не надо алармизма никакого, и так далее, прятать голову, изображать из себя страуса, прятать голову в песок. У Мандельштама: «Отравлен хлеб, и воздух выпит. Нельзя. Как трудно раны врачевать! Иосиф, проданный в Египет, Не мог сильнее тосковать!». Воздух выпит был еще, когда, Иосиф, проданный в Египет. Воздух отравлен. Вот наша слабость и уход за собой, все греем и общаемся через эти электронные вышки. А творение в это время, простите за грубость, дохнет. Человечество неотвратимо движется к концу нынешней главы земного бытия. Нам обещано новое небо и новая земля. Вы знаете, если мы вот эту грань, эту изнанку в сей нашей победной деятельности будем упускать. То мы, конечно, упустим и саму жизнь, потому что это то, что надо иметь в виду. И здесь Чехов продолжает быть врачом заботливым, потому что он, он прекрасно понимает. Кстати говоря, курортология и медицина, современная Чехову, она, не имея еще тех диагностических возможностей, которые имеются сейчас, и еще нейрохирургические операции не проводились, и прочие горизонты медицины еще не были открыты, но тогда очень большое внимание уделялось, и мы это видим по «Палате № 6», к которой мы сейчас может быть перейдем, уделялось гигиене, уходу, чистоте. Это, это залог здоровья, ну в буквальном смысле слова. Потому, что в уездную эту больницу, которую Андрей Ефимович Рагин, поступивший еще бравым доктором в «Палате № 6», он ее упустил до такой степени, что человек, поступающий, ни дай бог вообще в операционную привезти, ну может быть ему что-то благополучно и ампутируют, но выйдет он оттуда с рожей, с рожей.

А. Митрофанова

— То есть с заражением.

Отец Павел

— То есть заболеет еще параллельно всеми болезнями. В больницу смрада и гноя войти нельзя. А этот доктор, этот такой честный человек, которого обличает один из сумасшедших, очень так жестко обличает, он, он живет у себя на квартире, он пьет пиво в положенное время, он читает книжки за полночь. Он иногда позволяет зайти себе в больницу. Он абсолютно безволен, позволяет всем воровать, все растаскивать. То есть это человек, который, ну можно сказать, вверенное его попечению великое дело врачевания, ухода, помощи, филантропии, всего-всего самого светлого и лучшего убил, пустил под откос. Почему? Российский классический лежебока, вот он, вот. Поэтому Чехов, через это он тоже ставит перед собой идеалы и цели. И отстаивает, что это нужно.

А. Митрофанова

— Он не просто идеалы и цели ставит. Если вспомнить, как он жил, вообще его подвижническую жизнь, Чехова самого, тут понимаешь: такой человек имеет право и не просто, как сказать, не просто даже думать так, да, но оставлять такое литературное наследие.

Отец Павел

— Совершенно верно.

А. Митрофанова

— Потому, что ему больно. Он же знает на собственном опыте, что можно по-другому.

Отец Павел

— И когда Чехова не понимали и обличали, вот в письме к Суворину, в 892-м году он пишет: «Да нет, — говорит, — я здесь ничего, тут просто обличительство ради обличительства и в моем творчестве ни в коем случае нету. Я во всех своих, даже самых хмурых и самых тревожных произведениях я предельно искренен. А вот, если вам хочется неискренности, то, — он показал это предыдущее письмо опять же Суворину писательницы, тогда очень популярной в одно время, краткое время, Созоновой, Смирнова-Созонова, — Вот если хочешь неискренности, то ее в письме Созоновой, которая отрадировала напоказ с Сувориным письма Чехова, — миллион пудов: „Величайшее чудо, — пишет Созонова, — это сам человек, — я, по интонации вы видите, что я иронизирую, — И мы никогда не устанем изучать его.“. Или: » Цель жизни — это сама жизнь.«, — (вспоминается французский фильм «Vivre pour vivre» ( "Жить чтобы жить«).),- Или: «Я верю в жизнь, в ее светлые минуты, ради которых не только можно, но и должно жить, верить в человека, в хорошие стороны его души.», и т. Д, — Неужели это все искренне и значит что-нибудь? Это не воззрение, а Монпансье, это леденцы сладкие. Она подчеркивает: можно и должно. Потому что боится говорить о том, что есть и с чем нужно считаться. Пусть она сначала скажет, что есть, а потом я уже послушаю, что можно и должно. Она верит в жизнь, а это значит, что она ни во что не верит, если она умна, или же попросту верит в мужицкого бога и креститься в потемках, если она баба. Под влиянием ее письма вы пишете мне о жизни для жизни. Покорно вас благодарю. подчеркивает: можно и должно. Потому что боится говорить о том, что есть и с чем нужно считаться. Пусть она сначала скажет, что есть, а потом я уже послушаю, что можно и должно. Она верит в жизнь, а это значит, что она ни во что не верит, если она умна, или же попросту верит в мужицкого бога и креститься в потемках, если она баба. Под влиянием ее письма вы пишете мне о жизни. Покорно вас благодарю. Ведь ее жизненное письмо в тысячу раз больше похоже на могилу, чем мое. — то есть он настаивает на том, что он со своими сгущением красок, с обличением язв он более жизнен, чем она со своими высокопарными декларациями. — Я пишу, что нет целей, и Вы понимаете, что эти цели я считаю необходимыми и охотно бы пошел искать их, а Сазонова пишет, что не следует манить человека всякими благами, которых он никогда не получит... Цени то, что есть, , и, по ее мнению, вся наша беда в том, что мы все ищем каких-то высших и отдаленных целей. Если это не бабья логика, то ведь это философия отчаяния. Кто искренно думает, что высшие и отдаленные цели человеку нужны так же мало, как корове, что в этих целях «вся наша беда», тому остается кушать, пить, спать или, когда это надоест, разбежаться и хватить лбом об угол сундука.«. Это Чехов. В письме он расточает эти свои вот эти перлы, эти свои жемчужины. А вот пожалуйста «Фауст», пролог, Гете: «Божок вселенной, человек таков,

Каким и был он испокон веков.

Он лучше б жил чуть-чуть, не озари

Его ты божьей искрой изнутри.

Он эту искру разумом зовет

И с этой искрой скот скотом живет.». Да, скот, но с божий искрой.

А. Митрофанова

— А это уже, извините.

Отец Павел

— А это уже, это начало книги Иова.

А. Митрофанова

— Это не деталь, это преображение.

Отец Павел

— Сатана приходит к Богу и говорит: Давай я его трону. Останется в нем что-нибудь? Или он весь такой корыстолюбивый, за блага земные он такой вот благочестивый. И Иов выходит через всю свою историю из этого воспитания с честью.

«Светлый вечер» на Радио ВЕРА

А. Митрофанова

— Протоирей Павел Карташев, настоятель Преображенского храма села Большие Вяземы проводит с нами этот «Светлый вечер». Мы говорим сегодня о прозе Чехова, о его рассказах. И вы знаете, отец Павел, все-таки, наверно, одну повесть мне хочется вспомнить, которую, кстати, наверно мы с вами уже и обсуждали вскользь, напомню, «Дуэль». «Дуэль» Антона Павловича Чехова, где из пальцев высосанный предлог для ссоры между двумя мужчинами, ненавидящими друг друга, а на самом деле жутко неудовлетворенными каждый сам собой, разочарованными в жизни, боящимися себе признаться в том, что они чего-то не достигли, чего-то не смогли, или реагирующие друг в друге, как это часто бывает, на то, что их самих в себе раздражает. И как удивительно Чехов, почему я очень люблю эту повесть, она же ведь, она такая, она с открытым финалом, но она с финалом, исполненным надежды. И один, и другой выходят из конфликта. Не стреляя друг в друга, выходят из конфликта людьми, обернувшими глаза вглубь самих себя, переставших реагировать на раздражители в ближнем, а обернувшие глаза в самих себя, и видящих, что на самом деле ведь в них есть сила для того, чтобы в их собственной жизни многое изменить. А тот человек, благодаря которому дуэль не состоялась, это самый, как вот знаете, мы с вами, когда рассказ Чехова «Кошмар» обсуждали, вот этот вот плюгавенький, плешивенький, весь вот никакосовый такой, этот, простите, отец Яков, а в рассказе «Дуэль», там точно такой же у него дьякон. Весь вот нескладный, какой-то необразованный, если его.

Отец Павел

— Мышка бежала, хвостиком махнула.

А. Митрофанова

— Да. Чайком его где-то угостили, он и рад, там на халявку чайку попить. Вот какой-то весь ни, знаете. И этот человек оказывается из них из всех самым настоящим, потому что, там по осоке тоже там, по грязи, по лесу, из любопытства посмотреть, как там эта дуэль будет происходить, подкрался, там из кустов выглядывает. И вдруг до него до единственного, то есть там стоят все такие образованные, все такие прекрасные, все такие, значит, сыновитые.

Отец Павел

— Да, да, да, чтобы.

А. Митрофанова

— Люди, да, и разводят руками: вот сейчас будут герои Чехова, значит, герои сейчас, вот они вот эти двое: Лаевский и фон Корен, они сейчас будут стреляться, ну что же мы можем сделать, — говорят они. А дьякону абсолютно все равно, что про него подумают. Он даже не мыслит, мысли такой в голову не допускает, что.

Отец Павел

— Как он будет выглядеть.

А. Митрофанова

— Как он будет выглядеть в этот момент. И ему не сверлит, что: я же сделал все, что мог, что же я теперь могу поделать, ну они же свободные люди. Ему абсолютно все равно в этот момент что они там свободны- не свободны. Он понимает, что сейчас может случиться катастрофа.

Отец Павел

— Вот, вот очень важный момент. И важно, кто как, Лаевский, который поначалу вызывает может быть тоже какое-то раздражение своим вот этим вот.

А. Митрофанова

— Читательское раздражение, ну конечно. И фон Корен тоже вызывает раздражение.

Отец Павел

— Читательское. И фон Корен, Лаевский, ну ладно, это дело вкуса. И вдруг Лаевский отзывается в первую очередь на это. Он отзывается. И вот как это, что это, как не вера в человека.

А. Митрофанова

— Абсолютно.

Отец Павел

— Что это, как ни вера в человеческую совесть, которая способна слышать и отзываться.

А. Митрофанова

— И вот этот, знаете, мне кажется, все-таки это очень важный момент и Чеховское наблюдение, вот этот не замыленный взгляд вот этого чудесного милейшего божьего дьякона, который единственный понимает.

Отец Павел

— да, спас.

А. Митрофанова

— Что сейчас они могут начать друг в друга стрелять. И это же беда, это надо остановить любыми способами. «Он же убьет его!» — вылезает он из кустов и останавливает дуэль. Оказывается, так легко было ее остановить. а сколько чеховских чудесных, распрекрасных героев, да в «Трех сестрах», пожалуйста, Соленый и Тузенбах, понимаете.

Отец Павел

— Да, Соленый и Тузенбах.

А. Митрофанова

— Все такие утонченные, все такие образованные, все такие сидят, пьют чай: ах-ах. А люди гибнут.

Отец Павел

— Здесь такая трагедия, да: завари кофе, я сегодня не пил, уходят и погибают.

А. Митрофанова

— Да, да, именно так, именно так. а оказывается так легко можно было это остановить, просто включив в себе сердце.

Отец Павел

— Ну это вообще мы, мы с вами, я помню, у нас чуть ли не целая передача была посвящена «Дуэли», или по крайней мере, да.

А. Митрофанова

— Ну долго мы. Я люблю просто «Дуэль». Действительно очень люблю это произведение.

Отец Павел

— Да, мы долго. Нет, нет, как беде, которая накрывала наше общество в XVIII — XIXвеках и вот до XX века не сохранилась, слава Богу. Ну такой апофеоз человеческих предрассудков, таких социальных там. ну а прям прямее говоря, глупостей. Ну и, и на самом деле таких предрассудков, которые гасили доверие, душили совесть. А мы с вами говорили, и еще, и еще говорю: Чехов — это мужество. Чехов — это совесть, Чехов — это жажда веры, жажда Бога, его поиски. И если, и когда говорят: Ну Чехов не оставил прямых свидетельств о том, что. Вот Чехов пользовался своими средствами. Он все свое самое глубокое и задушевное вкладывал в уста своих героев.

А. Митрофанова

— Не оставил свидетельств о.

Отец Павел

— О том, что он Бога.

А. Митрофанова

— Что он ищет Бога.

Отец Павел

— Вот буквально что он ищет, что он рассуждает. Хотя и это можно найти в его письмах. Если задаться такой целью, то безусловно можно сшить из его отдельных высказываний, из цитат что-то такое последовательное, в которой Чехов с этой мыслью. Вот что нам очень важно, что, будучи человеком, во-первых, знаете, попутно скажу, я тут шел сюда на передачу и перебирал всю русскую литературу в уме. И думаю: а лучше Чехова кто-нибудь знал богослужение? Нет. Достоевский? Нет. Толстой? Ой.

А. Митрофанова

— Лесков может быть знал.

Отец Павел

— Ой, ну лучше б.

А. Митрофанова

— Лучше б не знал (смеются).

Отец Павел

— Нет не потому, что я не люблю Лескова, я «На край света» там и «Некрещенный поп» и «Скоморох Памфалон», я все это очень ценю, эти произведения. Но, тем не менее нет, это такой какой-то, знаете, взгляд, который пытался что-то оттуда извлечь и неизбежно деформировал. Чехов какому-то молодому беллетристу говорит: Да вы что, это из совсем другого псалма. Он его тонко знает. потому что это все его детство. Чехов в Мелихово пел на клиросе с семьей. Чехов продолжал, он не расставался с богослужением. Но, быть тонким знатоком и богослужения, и догматики, в той мере, в которой она сохранилась в его памяти, он оставался до конца своей жизни. Но, он свою миссию видел в другом. Он будил в человеке то состояние, которое его развернет в эту сторону, которая сделает его. Если вы позволите из, чтобы вот подвести черту к прежде сказанному, этого Рагина Андрея Ефимовича Иван Дмитриевич, сумасшедший обличает: «Больше двадцати лет вы жили на бесплатной квартире», в общем всего его грехи, все его грехи. И в конце концов, когда в эту беду попадает сам герой, то он задает себе этот вопрос: как могло случится, что в продолжении больше, чем двадцати лет Андрей Ефимович Рагин, погубивший святое дело, которое было ему поручено, не знал и не хотел знать этого. То есть бедности, воровства, антисанитарии, вообще всего того, что разрушает жизнь, а не созидает ее. Он не знал, не имел понятия о боли, потому что он всех поучал свысока о том, что: боль — это фантазм, это конструкт интеллектуальный, что стоит только умом преодолеть, отвлечься и. Он не знал, не имел понятия о боли, значит он невиноват. , - это солдат отставной, который всех бил, при чем смертным боем, и в конце концов последний его удар пришелся на самого Рагина, и тот на следующий день от апоплексического удара умирает, Никита, — такая же несговорчивая, как Никита, заставил его похолодеть от затылка до пят. Он вскочил, хотел крикнуть изо всех сил и бежать скорее, чтоб убить Никиту, потом Хоботова, — это того доктора, который подсидел его, который его выпихнул, и который его обманов затащил в эту палату № 6, и там его закрыл, фактически замуровал, — смотрителя и фельдшера, потом себя, но из груди не вышло ни одного звука, и ноги не повиновались; он рванул на груди халат и рубаху, порвал и без чувств повалился на кровать.«. Это один метод приведения нас в чувства. Можно сказать: электрический. Такой, чтобы читатель сказал: боже мой, что же это, что же это, что же нас окружает. Надо совершенно по-другому. А есть у Чехова, не знаю, остается ли у нас время, мы можем это.

А. Митрофанова

— Немножко есть, может быть минуты 3, да.

Отец Павел

— Может мы можем начать, по крайней мере разменяем эту тему, потому что она, если мы еще продолжим когда-нибудь разговор о Чехове, она у нас может перетечь в следующий, это потрясающая совершенно повесть Чехова, которая называется «В овраге». Когда ее читаешь бегло и поверхностно, не обращая внимание на детали, а именно так мне приходилось с этим прочтением беглым вот сталкиваться в советские годы, когда люди просто не видели глубочайшего смысла, то это страшная картина безверия, жестокости умопомрачительной. Чехов эту историю добыл, почерпнул в своей поездке на Сахалин. Он там, как и, как и другие убийства, например, убийство — это прям случай, который ему был рассказан на Сахалине, это отчасти, сама идея, как такая алчная, безжалостное, красивое животное, — не скупится Чехов на определении Аксиньи, одна из героинь этого «Оврага», из чувства мести и досады, ей показалось, что тот, от кого зависело приобретение земли для кирпичного завода, переподарил ее или собирается ее как-то завещать безгласному совершенно существу, которого из-за бедности отдали замуж за богатого мужика. И вот она, та стирает, она берет ковш с кипятком и ошпаривает младенца. Младенца отвозят в больницу, он там умирает. И героиня, она не может никак прийти в себя от, от того потрясения, которое она переживает. Вот этот рассказ, он, когда его читаешь более внимательно, а героиню зовут Липа, Липонька и ее мать Прасковья, она органично и с детства унаследовала веру. Когда начинаешь внимательно этот рассказ, вдруг тебе открываются такие параллели, такие горизонты, такие глубины, которые под стать. И не случайно, не случайно Сергей Николаевич Булгаков, который рассуждал о творчестве Чехова, он его по силе, по интенсивности переживаний религиозного чувства поставил сразу за Достоевским в русской литературе. Ни Толстой, — говорит, — никто, нет, и не Пушкин, нет, именно вот по силе богоискательства он на втором месте. И эта книга, фактически она отвечает, повесть «В овраге» отвечает на те вопросы, которые поставлены и в бунте Ивана Карамазова, то он ни Бога не принимает, а божьего мира. Который несправедлив, в котором страдают младенцы, в котором невинные люди несут на себе такую, такую страшную тяжесть несправедливости. И это книга Иова. Это книга Иова, отвечающая на вопрос о смысле страданий, о смысле скорби. И весь, вся повесть «В овраге», она об этом. И Чехов, у него же, ну как у всякого большого писателя ни одного эпизода, ни одного образа случайно не может быть. Липа с матерью в жаркую летнюю ночь ночует в сарае, и еще и потому, что им как-то неуютно в этом богатом доме. Они места там себе не могут найти. Они даже на полу там себе там, или куда-то пытаются, с кухаркой на кухне чай пьют, хотя она вроде как одна из жен сына хозяина всего этого громадного заведения, трактира и прочего. Выясняется, что старший сын — следователь в городе проходит по делу о фальшивомонетчиках. Вот его осуждают потом на каторгу. И они ночуют. Обнаруживается, что он с собой привез фальшивые рубли. Хозяин просит Аксинью выбросить их в колодец. Она говорит: «Вот еще добро переводить.», отдает их косарям. Он говорит: «Ух ты, озорная баба, что ж ты заделала!». Из глубины сарая Липа с Прасковьей слышат этот диалог, и Липа говорит: Мама, а зачем ты меня сюда отдала, маменька, — проговаривает Липа. Мама отвечает: «Замуж идти нужно, дочка. Так уж не нами положено.». И чувство безутешной скорби готово было овладеть ими. Но, казалось им: кто-то смотрит с высоты неба, с синевы, оттуда, где звезды, видит все, что происходит в Уклееве, — это село «В овраге», в общем так тоже метафорично, — сторожит. И как ни велико зло, все же ночь тиха и прекрасна, и все же в божьем мире правда есть и будет , такая же тихая и прекрасная, и все на земле только ждет, чтобы слиться с правдой, как лунный свет сливается с ночью. И обе успокоенные, прижавшись друг к другу , уснули.«. Опыт, опыт переживания близости Бога и Его промысла.

А. Митрофанова

— Вы знаете, отец Павел, вы с Достоевским сейчас Чехова сопоставили. И мне вспоминается эта изумительная по своей точности и глубине формулировка, вложенная достоевским в уста старца Зосимы: «жизнь есть рай. и если бы мы только захотели, то уже завтра, если бы мы только захотели это узнать, уже завтра же все бы жили в Раю.». Вот ведь Чехов ровно про это.

Отец Павел

— да, да.

А. Митрофанова

— И, а что, что нам стоит захотеть.

Отец Павел

— Ну Чехов, да, ну мы только начали с вами читать, вспоминать рассказ «В овраге». Может быть будет время, мы когда-то, когда-то это договорим, потому что он очень характерен для всего творчества Чехова. Потом случается трагедия. Потом мать с новорожденным младенцем отправляется в больницу. Младенец мучается, а Липа от сострадания постоянно в обморок падает с пастели. Потом она не дожидается, когда его отправят, она берет, заворачивает его мертвенького и несет пешком версты, версты в это свое Уклеево. Тут то происходит самое существенное, самое важное и в повести «В овраге», и в художественной, мыслительской жизни Чехова, я думаю, и в нашей культуре. Потому, что там мы слышим такие ответы на самые важные вопросы, что всякий человек себе задает в жизни: а это зачем, а это почему, я этого не заслуживаю, или как это преодолеть , или как выйти из этой сложности, из этой трудности. Вот давайте мы можем с вами тогда ответ на этот вопрос сейчас или там не сейчас, когда будет время получим. А потом это нам даст ключ к пониманию очень многих важных тем, образов и вещей.

А. Митрофанова

— Ох, отец Павел, вот хотела завтра поговорить с вами про «Дядю Ваню», пьесу, которую вы очень любите

Отец Павел

— А поговорим.

А. Митрофанова

— А придется, видимо, начать нам разговор.

Отец Павел

— С «Оврага».

А. Митрофанова

— С «Оврага» чеховского.

Отец Павел

— А очень органично все перейдет в «Дядю Ваню».

А. Митрофанова

— Хорошо.

Отец Павел

— Потому, что, потому что на эти существенные, или как там проклятые вопросы отвечает, с одной стороны, и «В овраге», с другой стороны, и «Дядя Ваня».

А. Митрофанова

— Протоирей Павел Карташев, настоятель храма Преображения села Большие Вяземы был в нашей студии. До завтра прощаемся, да, отец Павел.

Отец Павел

— Спасибо, да.

А. Митрофанова

— Спасибо вам огромное. Спасибо за вашу любовь к Чехову. Я, Алла Митрофанова. Ну, собственно, у нас цикл, Антону Павловичу Чехову посвященный, в связи с приближающимся его днем рождения. До завтра. До свидания. Спасибо, отец Павел.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Послание апостола Павла к евреям». Протоиерей Александр Прокопчук
• Светлый вечер с Владимиром Легойдой
• «Послание апостола Павла к Колоссянам и Филимону». Священник Антоний Лакирев