«Развитие проекта «Крохино». Анор Тукаева

Гостьей программы «Светлый вечер» была директор фонда «Крохино» Анор Тукаева.

Разговор шел о том, как удается восстанавливать затопленный храм в Крохино и как эта инициатива объединяет и вдохновляет неравнодушных людей. Наша гостья рассказала, как чудесным образом, с явной поддержкой от Бога и благодаря участию людей удалось спасти храм от разрушения, как это место стало для нее важным и почти родным, как меняется отношение к ней и храму у местных жителей и как восстановление храма стало началом большого проекта, привлекающего внимание к истории этих мест.

Ведущий: Алексей Пичугин

---

А. Пичугин

— Друзья, здравствуйте. Меня зовут Алексей Пичугин. Это «Светлый вечер» на Cветлом радио. Напомню, что мы на этой неделе говорим о сохранении наследия, материального наследия, в первую очередь — это памятники, храмы, усадьбы. И на этой неделе в основном у нас в гостях люди, которые к нам периодически приходят. И мы говорим о том, что было сделано за минувший сезон, за тёплое время года. Вот, правда, сегодня такое не исключение, конечно, потому что Анор Тукаева, директор благотворительного фонда «Крохино» — добрый вечер...

А. Тукаева

— Добрый вечер.

А. Пичугин

— ...множество раз у нас бывала. Но мы сейчас с Анор посчитали, что, наверное, около года мы здесь, в студии, не виделись, да и вообще, по-моему, не виделись. И поэтому, наверное, разговор будет более широкий: не что сделано за последний тёплый сезон, а что сделано вообще за минувший год, полтора. Потому что Крохино, надо напомнить, что это и спасение храма, который долгое время был затоплен; это и теперь уже музей в Белозерске, который сейчас Анор и её команда делают изо всех сил. Про это и про всё, что вокруг происходит, мы и будем сегодня говорить — что за год, полтора непосредственно в Крохино происходило и что с музеем. Я думаю, что это, конечно, разговор на час, но начнём с Крохино.

А. Тукаева

— Мне кажется, что мы, наверное, об этом вспоминали, но всё-таки это первое, о чём хочется говорить — крохинский храм, действительно, затопленный. И вот в последние годы мы много работали над тем, чтобы снова зажечь в нём свет. Потому что это такая была очень знаковая история, потому что храм сохранили в зоне затопления не просто так. Это была история, связанная со строительством Волго-Балта. И с 1964 года, по сути, уже по середину 2010-х годов храм был подвержен очень сильному разрушению волнами реки Шексны. И создание искусственного острова, а затем и консервация колокольни нам позволили в конечном итоге вернуть свет маяка, ради которого храм когда-то был сохранён. Понятно, что тогда это был такой навигационный знак, в большей степени, а в наше время, конечно, крохинский храм — это такой маяк, в большей степени, памяти и маяк такого созидания, наверное. Вот это первое, что мне пришло в голову — свет, который зажгли.

А. Пичугин

— То есть это не фигура речи, он действительно горит?

А. Тукаева

— Это не фигура речи, да, он действительно говорит. Но мы зажигаем его тоже, естественно, в тёмное время суток. Он горит не как навигационный знак, он горит теперь для людей.

А. Пичугин

— То есть зимой и летом?

А. Тукаева

— Нет, конечно. Потому что он горит у нас на солнечных батареях, потому что в Крохино нет электричества, как и других отдельных благ цивилизации. Поэтому это в тёплое время года, когда можно заряжать батареи, когда аккумуляторы не боятся мороза. Вот в это время, то есть с момента, собственно, окончания белых ночей в этом месте — это север Вологодской области, та же широта, что и Петербург, поэтому белые ночи достаточно длительные. И практически до середины июля мы не зажигаем свет маяка. И уже в последних числах июля и до конца октября этот свет мы зажигаем.

А. Пичугин

— А что происходит? Ведь у вас постоянно... мы даже не могли встретиться здесь, в студии, потому что Анор не было в Москве. И я так понимаю, что у тебя сейчас около полугода, даже больше, чем полгода, жизни проходит там.

А. Тукаева

— Это правда. Последние пять лет мы живём в таком режиме, что, действительно... но всё-таки ещё не большая часть года, но примерно половину, может быть, чуть меньше, мы живём прям там, рядом с храмом, в кампусе, который мы обустроили для жизни на... можно сказать на храмовом острове, но рядышком с ним. И мы действительно живём там, и невероятно счастливы от этого. Потому что это дарит очень много дополнительной какой-то силы, энергии, и вообще смыслов — жизнь рядом и с любимым храмом, и в таком очень красивом и наполненном смыслами месте.

А. Пичугин

— Что такое «кампус» в этом смысле? Мы привыкли, что кампус — это что-то типа общежития или корпуса, относительно учебного ли заведения или какой-то научной станции.

А. Тукаева

— Ну, в общем-то, это всё тоже достаточно корректно по отношению к Крохино. Но, наверное, надо начать с того, что из себя вообще представляет эта территория. Это территория когда-то затопленного Крохинского посада — в XIX веке это город, в ХХ веке перед затоплением это уже просто крупное село на 536 жителей. И это место затапливают, остаётся храм, который используют в качестве маяка зоны затопления. Спустя 60 лет сюда активно возвращается земля, поскольку это исток реки Шексны и место, куда происходят заиливание, потому что из Белого озера, естественно, волной приносит очень много ила, от проходящих судов волнами этот ил приносило. И вот на протяжении 60 лет формировалась, по сути, новая земля. Это на самом деле достаточно редкое явление, когда на затопленную территорию возвращаются жизнь, причём полноценная как бы земля. И здесь несколько факторов тому виной — это и наличие фундаментов городских вот этих кварталов.

А. Пичугин

— Посад — то есть фактически это почти город.

А. Тукаева

— Нет, это не почти, а это вполне себе городок, просто он безуездный. То есть в уезде был главный, центральный город, и был второй по значимости городок — у него был такой статус посада. В нашем случае это было именно так. Ну и понятно, что там были, в том числе, и кирпичные дома, крупные деревянные дома, двухэтажные, трёхэтажные, в том числе, и фундаменты от них, естественно, сохранялись. Хотя при подготовке к затоплению сами дома разбирались, ну а фундаменты, естественно, никто не разбирал.

А. Пичугин

— То есть они стали основой для того, чтобы всё-таки какая-то твёрдая почва здесь достаточно быстро начала снова формироваться.

А. Тукаева

— Да, именно так. То есть в фундаментах скапливался ил, он утрамбовывался десятилетиями. Этот процесс происходил. И в конце концов, благодаря тростнику, который начал расти уже в этом илистом грунте, а затем уже и иве разного вида на этой территории, земля начала возвращаться. И сейчас мы живём, по сути, уже даже не на болоте, мы живём, по сути, уже в таком молодом зарождающемся лесу. То есть вот такая удивительная история.

А. Пичугин

— А что собой кампус представляет?

А. Тукаева

— Да, теперь про кампус. Это четыре домика и просто такой визит-центр, он же кухня, где мы и проводим экскурсии, где мы принимаем гостей, но где мы сами, собственно, обитаем. Вот такой нехитрый у нас кампус.

А. Пичугин

— А блага цивилизации? Вода? Там же, я так понимаю, особо скважину не пробьёшь.

А. Тукаева

— Блага цивилизации у нас: электричество — это солнечная энергия.

А. Пичугин

— А когда холодно?

А. Тукаева

— До отрицательных температур вся система справляется.

А. Пичугин

— И генераторы, наверное?

А. Тукаева

— Генераторы есть на случай каких-то очень масштабных работ, когда батареи не тянут, скажем, сварка — семь киловатт, и там уже нужен генератор. А в остальных ситуациях для того, чтобы был свет, для того, чтобы работали зарядные устройства, и в том числе даже холодильник, на самом деле этого вполне хватает.

А. Пичугин

— Интересно, что когда мы первый раз на Радио ВЕРА говорили про Крохино, — наверное, это было лет 5-6 назад, даже больше, уже, наверное, лет 7-8, — даже с тех пор всё сильно изменилось в плане отношения. То есть тогда Крохино — это был такой волонтёрский, скорее, проект, когда люди приезжали на сезон. И действительно, вот за сезон что успевали сделать, то успевали. Сейчас это целая история уже... как же это правильно назвать? Ну, какого-то такого сформировавшегося сообщества людей, когда не просто люди, которые занимаются или хотят заниматься проектом «Крохино», но просто вот это и гости, это экскурсанты, это и вся инфраструктура для этого тоже создаётся. Правильно я понимаю?

А. Тукаева

— Правильно, но на самом деле не такая уж и большая разница между первым и вторым состоянием. Разница лишь в том, что в первом случае мало кто в это верил, в эту историю. А во втором случае люди тоже наблюдают годами и видят результат, и просто по-другому к этому относятся. Поэтому это просто более осознанное участие, более осознанная, наверное, мотивация к участию. Поэтому мало что изменилось. Это тоже такие же люди приезжают, интересующиеся, болеющие за сохранение наследия, за сохранение памяти и русского Севера, и памяти затопленных территорий. Поэтому, мне кажется, что концептуально мало что изменилось на самом деле.

А. Пичугин

— Мы когда-то, когда ещё первые несколько программ делали, тогда мы говорили, что местные жители на это смотрели достаточно странно и даже с недоверием. Потом ситуация менялась. Сейчас, я думаю, что для них это тоже уже стало какой-то личной достопримечательностью. Да?

А. Тукаева

— Да, на самом деле это меняется. Слава Богу, что отношение меняется. И меняется оно, в том числе, за счёт того, что мы начали говорить о музее и начали работать над такими продуктами, которые возникают в связи с тем, что мы сохраняем не только материальное наследие, но ещё и внематериальное: истории, связанные с частной памятью, семейными историями, фольклором, в том числе. И люди слышат как будто бы немножечко себя, то есть появляется некое человеческое измерение в этой истории. И вот в этом году как раз впервые мы собрали землячество крохинское уже в самом Крохино и впервые сидели за столом в нашем визит-центре. И для нас это было большое свершение, потому что мы наконец смогли произнести какие-то очень важные слова о том, что люди всегда могут сюда вернуться. И это какая-то очень важная веха, потому что если раньше переселенцы не решались, как правило, приезжать в Крохино, потому что для них это было связано и с транспортными, логистическими вопросами: как добраться, нужна лодка — непонятно, как добираться от переправы.

А. Пичугин

— И ты ещё говорила, что для них в принципе это очень травмирующий был разговор, и они были не готовы говорить о затоплении.

А. Тукаева

— Да.

А. Пичугин

— Мы всегда представляем, что люди не готовы говорить, потому что это война, потому что это личные трагедии, потому что это репрессии. Но когда речь идёт о затоплении территории, казалось бы, что здесь всё гораздо проще. Но на самом деле для людей, которые там жили, это не менее травмирующий опыт был.

А. Тукаева

— Конечно, не менее. И это как раз одно из таких событий в ряду других очень травмирующих событий, которые как раз были названы. Потому что это и утрата земли, буквально земли, которую возделывали на протяжении пяти веков твои предки. И это невозможность прийти на могилы, это утрата, в общем, такой привычной, памятной для человека среды. И этот феномен на самом деле не был изучен, в нашей стране точно. И вообще эта тема, связанная с затоплением, достаточно такая табуированная. Мы тоже уделяли внимание изучению этого как раз процесса. И вот как раз оказалось, что 20 лет в процессе затопления, до и после, то есть некий такой промежуток времени, который мы просматривали в архивах местной газеты, и, собственно, затопление не упоминалось ни разу. Это такой прямое доказательство, по сути, запрета.

А. Пичугин

— Напомни, когда затопили.

А. Тукаева

— В 1964 году, затопили, и мы просматривали газеты как раз с 1940 года, и чуть даже больше захватили, чем 60-е годы, и эта тема ни разу не звучала в контексте именно затопления, переселения, разбора домов. Ни разу за все эти двадцать с чем-то лет.

А. Пичугин

— Я напомню, что гостях у Cветлого радио сегодня Анор Тукаева, президент благотворительного фонда «Крохино». Я думаю, что эта тема вернулась с Перестройкой. Просто когда стали говорить о многом, стали искать инфоповоды, было понятно, что об этом стоит говорить и нужно говорить, тогда появились первые публикации. Но это же не разблокировало воспоминания.

А. Тукаева

— Нет, не разблокировало. Я помню, что первые публикации в журнале «Родина», скажем, появились в конце 80-х годов. Они были посвящены обсуждению Рыбинского водохранилища, Мологи затопленной.

А. Пичугин

— Да, Мологу я тоже хорошо помню с детства.

А. Тукаева

— Да, Молога была и остаётся такой очень важной и животрепещущей темой. Но там, мне кажется, ещё и был фактор такого активного землячества, которое образовалось спустя 40 лет после затопления. Я полагаю, что оно организовалось, наверное, раньше, но спустя 40 лет они смогли об этом открыто говорить, собираться и как-то работать с этой темой. А в наших краях, на севере Вологодской области, эта работа не проводилась до момента возникновения нашего фонда никогда. Поэтому люди не были готовы об этом говорить, для них это было непривычно. И поэтому это действительно была больная тема. И вот то, что мы собрали переселенцев в этом году — не первый раз, это не был первый контакт.

А. Пичугин

— Ну, естественно, и мы об этом не раз говорили.

А. Тукаева

— Это был уже тёплый контакт людей, которых мы знаем, которые знают нас. Но тот факт, что мы встречались уже внутри села...

А. Пичугин

— А как люди на это реагируют?

А. Тукаева

— Мне кажется, это очень сложно понять. Просто представьте себе, что люди приезжают в место, заросшее лесом. И это люди, которые ещё помнят. Одна из наших переселенок сказала так: «Я иду на мысок». То есть посреди болотистого такого поля, заросшего тростником, она шла напролом, говоря, что она идёт куда-то, куда она знала только одна. И вот так работает память человека, который примерно представляет себе, может как-то соотнести расстояния, какие-то точки, какие-то ориентиры. Но на самом деле нам, современникам, сложно представить, что видят они — у нас совершенно разные точки зрения. Мы в старых деревьях пытаемся увидеть фундаменты домов — там где-то видно, что эти фундаменты были. А эти люди помнят эти места совершенно другими. И для них, наверное, то, как мы относимся к этому месту сейчас, тоже не очень понятно. Но мы не видели другого, нам доступно только то, что доступно. И мы любим вот тот лес, который вырос на фундаментах домов. А они-то любят то село, которое они видели своими глазами. В общем, это разные картинки. Но мне кажется, нас объединяет любовь к этому месту. И вот так мы пытаемся по крупицам находить и общие ценности, и общий язык, и этот разговор выстраивать.

А. Пичугин

— Но у них есть ощущение благодарности вам. Я понимаю, что вы не из благодарности это всё делаете. Просто мы не раз говорили с тобой, что для этих людей вы — это кто-то непонятный. Вот что такое Крохино или какие-то другие затопленные территории для тех, кто там раньше жил и переехал — это понятно. Но для чего пришлым людям из Москвы это нужно? И не только из Москвы, потому что Крохино притягивает со всей России людей. Вот для них это непонятно. Но сейчас, когда вот они могут приехать к вам в кампус, вы их ждёте, они могут посетить своё Крохино, им стало это понятнее?

А. Тукаева

— Мне кажется, да, наверное, стало. По крайней мере, мы чувствуем эту поддержку. Я это чувствую. И вообще само это мероприятие, сама эта встреча была невероятно тёплой. То есть люди приезжали со своими пирогами, с вареньями, с заготовками. Это было просто такое почти семейное мероприятие. Я думаю, что это очень непонятно, потому что оно иррационально. То есть когда ты приходишь в какое-то место, это место — ну вот конкретно моя история — по какой-то причине тебя захватывает и, в духовном смысле, призывает. И ты посвящаешь этому делу себя, свою жизнь и, в общем-то, свою профессию. Поэтому, с точки зрения человеческого бытия, это действительно иррационально. Но они уже как будто бы приняли это, и я всё чаще слышу в разговоре «наша Анор». То есть это такая высшая точка приятия, наверное. Потому что у меня ещё имя такое необычное для такого типичного русского региона. Но, слава Богу, этот процесс действительно сдвинулся и пошёл дальше такого отстраненного отношения, неприятия и так далее. То есть сейчас это практически семейные отношения.

А. Пичугин

— И, кстати, о том, что не говорили про затопление. Действительно, наверное, местные газеты не писали. Но символом — это середина 70-х, наверное, «Прощание с Матёрой» Распутина? — стал... как раз и книга второй половины 70-х, и фильм, который снимался в начале 80-х. Это же как раз вот этой теме посвящено и переживаниям вот таких же людей. Правда, там Сибирь, а это Центральная Россия, но переживания те же.

А. Тукаева

— Да, абсолютно те же. У нас был такой интересный опыт: наш фильм — была у него такая фестивальная жизнь — «Затопленная история Белого озера» показывали в Иркутске, куда приходили, в том числе, переселенцы с уже затопленных территорий Сибири. И люди писали отзывы. И они, собственно, были о том, что это очень схожие ощущения, это очень схожие эмоции того, что говорится в фильме голосами наших переселенцев из 60-х годов, и тем, что чувствовали они в 80-е, что это одни и те же эмоции абсолютно.

А. Пичугин

— Музей. Мы в прошлый раз, когда говорили — можно найти нашу программу, посмотреть, в каком состоянии тогда была история с музеем. Но, мне кажется, она только начиналась, только мы сказали, что вот здание появилось. Причём здание — я посмотрел на фотографиях тогда — вот у нас на даче под Подольском такое же стоит, прям один в один, наверное, меньших объёмов — насосная станция. Ну просто оно меньше, но проект всё тот же абсолютно — просто близнец. И сейчас я смотрю у вас на страничке в «ВКонтакте», я так понимаю, что это проект, но проект совершенно замечательный, в двух видах, с надстройками, со всем. Вот в каком состоянии сейчас эта история?

А. Тукаева

— Надо, наверное, действительно уделить небольшое внимание самому зданию. Это действительно типовая насосная станция, которых много в разных городах, и они действительно очень похожи друг на друга. И, с этой точки зрения, никакой примечательности архитектурной у этого здания нет. Но оно было напрямую связано с затоплением, со строительством Волго-Балта. Его в Белозерске обустраивали для того, чтобы откачивать повышенные грунтовые воды, возникшие в связи с запуском Волго-Балта. История там достаточно драматичная: она недолго профункционировала и вскоре была заброшена. И практически 40 лет это было такое пространство отчуждённое, заброшенное. И, когда встал вопрос о том, где делать музей, в каком здании, мы решили, что делать его в здании, которое напрямую связано с затоплением, с Волго-Балтом, это очень правильное решение. Тем более, что находится оно в хорошем таком месте, с точки зрения проходимости. Это набережная Белозерского обводного канала. Да и вообще, мне кажется, очень здорово и правильно, когда какие-то типовые советские проекты получают вторую жизнь, потому что это, в общем, проект, который, именно с этой точки зрения, можно масштабировать на других территориях. И в этом смысле, почему бы и нет? А что касается самого музея — вот сама идея того, что нужно делать музей возникла, конечно, из общения с переселенцами и в тот момент, когда люди стали дарить какие-то предметы, связанные с жизнью в Крохино до затопления.

А. Пичугин

— А какие, например?

А. Тукаева

— Сейчас уже очень много таких предметов. Наверное, расскажу про какие-то отдельные. То есть это три категории предметов: это то, что непосредственно передавали нам переселенцы — это и сундуки, и какие-то коромысла, и утварь деревенская конца XIX века, начала ХХ века. И это осколки, которые мы находим на самой территории Крохино. И плюс это артефакты, которые так или иначе мы находим в архивах — это документы, это фотографии из семейных архивов. Ну, в общем, вот такая формировалась коллекция на протяжении последних пяти лет. Поэтому сейчас, вот в этом году, музея ещё нет, но уже прошли две выставки. Одна из них в Коломенском, в Москве, и вторая в Вологде. Как раз для того, чтобы эти артефакты уже рассказывали о Крохино, чтобы их уже можно было посмотреть. Хотела сказать «потрогать», но не совсем потрогать, но, по крайней мере, посмотреть, увидеть и услышать. Потому что в обоих этих экспозициях были включены ещё и крохинские песни конца XIX века, которые мы реконструировали.

А. Пичугин

— Можно тоже найти нашу программу, которую этому посвящена. Потому что это, правда, очень интересная история.

А. Тукаева

— Да, и программу, и сами крохинские песни — это аутентичный фольклор XIX-го века — можно послушать на всех российских музыкальных платформах по запросу «крохинские песни». Я буду рада, если они будут снова услышаны.

А. Пичугин

— Да, пожалуйста, потому что сейчас доступ у всех есть к интернету. И там, где он нормальный, можно найти крохинские песни. Это же ещё не только песни, это и сказки. У вас же выходили сборники со сказками Крохино. Они где-то переосмыслены, где-то восстановлены, где-то это репрезентация была какая-то. Но просто вот этот фольклор... А как это в музейное пространство умещается?

А. Тукаева

— В музейное пространство хорошо, если смогут уместиться артефакты, потому что некоторые из них достаточно объёмные. Это вот рама из крохинского храма — как раз последняя сохранившаяся рама, которую мы реставрировали. И, скажем, там такой совершенно уникальный предмет индустриального наследия — это соломорезка XIX века из Царства Польского, произведённая там, которую мы вообще нашли, собственно, в болоте. И много предметов, достаточно объёмных, а пространство насосной станции, по крайней мере музейное пространство, небольшое, не больше 70 метров. Поэтому есть, чем его наполнить. Тут вопрос, скорее, выстраивания вот этой самой истории. Но мы будем, конечно, ещё не раз возвращаться именно к этой задаче. Потому что очень хочется, чтобы здесь главным героем была не какая-то утрата, а наоборот, созидательная история про сохранение. Вот это задача, которую мы перед собой ставим, — чтобы голоса, которые так долго собирались нами, голоса переселенцев, рассказывали не только об утрате, но и о том, как можно сохранять память.

А. Пичугин

— Я напомню, друзья, что в гостях у Cветлого радио сегодня Анор Тукаева, президент благотворительного фонда «Крохино». И мы вернёмся к нашему разговору буквально через минуту.

А. Пичугин

— Возвращаемся в студию Cветлого радио. Напомню, что Анор Тукаева, директор благотворительного фонда «Крохино», у нас в гостях. Мы говорим про то, что за последний год произошло в Крохино, в Белозерске; как происходит формирование музея, который посвящён вот этой большой затопленной территории и Крохино непосредственно; что происходит возле храма Рождественского. Кстати, по поводу храма: у вас какие-то взаимодействия с епархией происходят? Церковь как-то интересуется тем, что происходит?

А. Тукаева

— В прошлом году я получала награду из рук архиепископа Вологодской митрополии. Ну, человеческое взаимодействие происходит. Мы выступали на форуме волонтёрском, который организовывала Вологодская митрополия. Поэтому, я думаю, что это, наверное, такое поступательное движение. Потому что ведь у нас нет такой приходской жизни. И, собственно, перспектив такого возрождения тоже нет. Поскольку местность мало того, что затоплена, но в округе ближайшее село Ухтома, скажем, в 15 километрах от Крохино, там есть три разрушенных храма.

А. Пичугин

— А действующего ни одного?

А. Тукаева

— Есть действующая часовенка, но там тоже нет такой уж прям насыщенной приходской жизни. А. Пичугин

— Но в планах Крохино, я помню, была часовня тоже.

А. Тукаева

— Да, действительно была часовня. И этот план всё ещё для нас очень очень желаем, потому что мы уже даже создали мозаичную икону из осколков фресок крохинского храма, которая, я очень в это верю, будет как раз главной такой иконой и святыней этой часовни.

А. Пичугин

— Но она в Москве пока?

А. Тукаева

— Она пока в Москве, да, поскольку в Крохино, конечно, пока нет просто условий для того, чтобы её хранить в храме. Но вот такими маленькими шагами, насколько это возможно, насколько позволяет та поддержка, которую получаем, мы очень упорно движемся к этой мечте. А. Пичугин

— А что в первую очередь... вот сейчас мы просто, опять же, в разное время читали твои посты про то, что нужны несколько барж песка, нужно там ещё вот это и это. А вот сейчас что в первую очередь нужно?

А. Тукаева

— Сейчас перед нами стоит очень важная задача — провести укрепление фундаментов. Это сложно, и с логистической точки зрения, и с финансовой точки зрения, для нашего маленького фонда. Это очень большая, конечно, серьёзная задача, но она ещё и замешана на том, чтобы вначале провести изыскания. Изыскания мы очень надеемся провести этой зимой. Они должны проводиться зимой и по льду. В прошлом году мы не смогли провести эти изыскания ровно по той причине, что зима была очень тёплая, лёд был тончайший. И буровая установка трёхтонная, которая должна проводить эти изыскания — это шурфы на 25 метров глубиной. И вот только такая установка должна их производить. И поэтому мы очень надеемся, что эта зима будет достаточно холодной для того, чтобы лёд был толстый, и чтобы эта трёхтонная установка прошла. В общем, очень и очень много факторов для того, чтобы это произошло. И вот затем, имея уже на руках результаты изысканий, мы сможем приступить к проектным работам, решениям по фундаментам, с тем, чтобы уже их потом реализовать, собрать эти средства.

А. Пичугин

— То есть на самом деле это нужно для того, чтобы то, что спасено, не рухнуло.

А. Тукаева

— Да, естественно, любой процесс реконструкции, реставрации памятников начинается снизу. То есть понятно, что у нас была ещё более сложная задача, потому что мы не могли сразу...

А. Пичугин

— Косметический сверху, а основной такой, конечно, снизу.

А. Тукаева

— Да, то есть если всё хорошо с фундаментами, то можно двигаться вверх. А в нашем случае нужно начинать именно снизу. Но, поскольку храм был затоплен, в нашем случае всё начиналось с создания искусственного острова.

А. Пичугин

— А у меня всегда был, кстати, вопрос про остров. То есть вот сейчас фундамент и всё, что выше — это всё на абсолютно сухой, непромокаемой, грунтовые воды тоже не поднимаются туда... на непромокаемом уровне. Простите за мой дилетантский вопрос.

А. Тукаева

— Нет, это не так. Мы не можем ведь поднять храмы, поднять фундаменты. Уровень затопления закрывает и фундаменты, и часть стен примерно на метр.

А. Пичугин

— То есть они в воде.

А. Тукаева

— Конечно, да. То есть мы ничего с этим не можем сделать. Какие бы там укрепления берега искусственного острова ни производились, это всё равно будут сообщающиеся сосуды, и тот уровень воды, который за границами острова, он будет и внутри. Поэтому здесь речь идёт о том, чтобы эти работы по укреплению фундаментов производились методом буронабивных свай, для того, чтобы создать, по сути, независимый фундамент, который будет держать это здание.

А. Пичугин

— И который будет ниже уровня вод.

А. Тукаева

— В том числе, да, конечно. Ниже уровня старого фундамента, скажем так.

А. Пичугин

— Кстати, я даже не знаю, почему раньше не спрашивал — было непонятно: остров-то, конечно, хорошо, что есть и защищает часть стен, контур какой-то. А ведь всё, что ниже-то, правда, должно быть в воде.

А. Тукаева

— Оно и есть в воде. Просто там сейчас не вода, а завалы храма — то что осыпалось до создания искусственного острова: песок и так далее. То есть это вот то, что, собственно, формировало искусственный остров.

А. Пичугин

— То есть ближайшая работа полностью посвящена вот этим изысканиям, которые должны быть проведены? А почему зимой, кстати, это делается всё?

А. Тукаева

— Нам нужен лёд — для того, чтобы прошла установка бурильная. Потому что по воде совершенно невозможно летом это организовать. Поэтому мы в этом случае, будучи отрезанными от ближайшей дороги на полтора километра водами реки Шексны и собственно болотом, просто по-другому никак не можем.

А. Пичугин

— То есть чтобы выехать в Белозерск, например, вы полтора километра проходите, и там уже машина?

А. Тукаева

— Нет, мы пользуемся лодкой в сезон навигации.

А. Пичугин

— А если выехать куда-то, в Москву, например? То есть к храму подъехать нельзя?

А. Тукаева

— Нет, конечно.

А. Пичугин

— Ну и к кампусу тоже, соответственно?

А. Тукаева

— Нет, нельзя, он окружён. То есть можно сказать, что и кампус тоже находится на таком мысу, но и острове одновременно. Потому что дальше всё-таки заболоченная территория, местами достаточно глубокая, местами уже не очень глубокая. То есть в засушливое лето можно пройти, наверное, в болотных сапогах, а в более обводнённое лето и осень уже не пройти. Поэтому это такая действительно труднодоступная территория.

А. Пичугин

— А музей — мы поговорили в целом про концепцию, а в каком состоянии сейчас само здание?

А. Тукаева

— Можно сказать, что здание не в таком, конечно, руинированном состоянии, как сам крохинский храм. Но это тоже 40 лет всё-таки такого безвременья, которые, естественно, сказались на состоянии здания. Но в целом мы начали заниматься его реконструкцией, зимой, в том числе, тоже будут проводиться работы. Но там гораздо проще. Во-первых, это город, здесь есть электричество, здесь есть дороги, транспорт и всё, что присуще городской инфраструктуре. Поэтому здесь всё это гораздо проще, дешевле, посильнее. Плюс мы невероятно рады, потому что нам сейчас представилась возможность работать в рамках грантового конкурса «Индустриальный эксперимент». Потому что наше здание как раз идеально подходит под эту категорию. Это новый конкурс фонда Потанина, относительно новый. И у нас сейчас поэтому именно эти работы проходят в рамках этого конкурса. А работы в Крохино по-прежнему финансируются за счёт добровольных пожертвований.

А. Пичугин

— А много ли людей приезжает? Вот вы говорите «мы», а сколько вас, вся команда? Это можно посчитать? Или это очень разное количество людей?

А. Тукаева

— Я, когда говорю «мы», имею в виду, конечно, команду фонда — нас трое. А приезжает, конечно, гораздо больше человек. То есть в этом сезоне, к примеру, приехало больше двухсот волонтёров и, наверное, больше трёхсот туристов. Но когда я говорю «мы», всё-таки имею в виду тех, кто постоянно работает, тех, кто буквально руками, головой и сердцем в этом процессе безотрывно.

А. Пичугин

— А туристы — это те люди, которые приезжают, уже зная про Крохино, и это запланированная поездка, они прям целенаправленно едут?

А. Тукаева

— Да. То есть мы с прошлого года начали такой формат регулярных экскурсий, которые мы проводим по субботам. У нас суббота такой экскурсионный день, мы принимаем одну или две экскурсии. Люди приезжают к нам из Вологды, из Череповца и, в том числе, конечно, из Москвы и Петербурга. То есть это люди, которые целенаправленно едут, они заранее пишут, предупреждают о своём приезде и так далее. Мы их ждём, встречаем, потому что это же тоже непростая история — нужно всех встретить на лодке, всех довезти и так далее.

А. Пичугин

— И там кто-то ночует?

А. Тукаева

— Иногда люди приезжают с ночёвкой, да, потому что инфраструктура уже позволяет остаться на ночлег.

А. Пичугин

— А у вас есть какое-то видение, у команды, как это всё должно выглядеть в идеале? То есть это какая-то работа с окончанием, или это просто вот такой постепенно, поступательно развивающийся проект, у которого нет какой-то финальной точки, когда «мы строили, строили и, наконец, построили»?

А. Тукаева

— Ну, что касается кампуса, стройка, слава Богу завершена. Это не бесконечная история, потому что такие природные территории, собственно, требуют максимальной деликатного подхода. Они не могут застраиваться бесконечно и так далее.

А. Пичугин

— Понятно, да. Но вот есть храм, у храма, понятно, что есть какая-то точка окончания его реставрационных работ. Ну, из этого же не делают храм, который такой же, как был. Есть проект, который в интернете представлен, есть музей. Но, наверное, рано, конечно, говорить, как это всё и чем это завершится в плане какого-то проекта, да? Но вы как-то наверняка для себя сами это проговариваете, видите, представляете — вот что? Вот это будет сделано, и тогда вы будете просто принимать гостей, туристов, будут приходить люди, и вы там будете находиться. Или это какая-то история с развитием и расширением?

А. Тукаева

— Мне кажется, наверное, правильнее сказать о каком-то видении. Оно у нас действительно есть, потому что мы много лет занимались тем, чтобы вернуть вообще территорию, которая сейчас является фактически землёй, на карты кадастровые. То есть тут история ещё была в том, что этой земли как таковой не было вообще — юридически её не существовало. И мы вот действительно много времени на это потратили, чтобы вывести из водного фонда в земельный фонд маленький кусочек Крохинского посада бывшего, буквально первый и второй кварталы. И сейчас эту территорию мы хотим развивать как природный и мемориальный парк Крохинского посада. То есть со следующего года, я тоже очень на это надеюсь, мы сможем уже заниматься полноценно обустройством парка. То есть есть уже экотропы, есть уже таблички у некоторых уникальных растений на территории парка.

А. Пичугин

— А парк где? Он как раз там же, где Крохино?

А. Тукаева

— Да, конечно. То есть это одна территория. То есть единственное, что отделяет храм от парка и кампуса — это небольшая протока, то есть небольшой участок воды. И поэтому храм, по сути, это всё-таки отдалённый на 20 метров остров, а территория парка и кампуса — это близлежащая к нему вот такая небольшая территория, размером восемь гектар. Это вот буквально первый и второй квартал, ну и кусочек третьего квартала ещё бывшего Крохинского посада. В идеале видится, что люди будут приезжать для того, чтобы погрузиться и в историю, и в себя. Потому что на самом деле вопросы уничтожения и созидания, мне кажется, такие же основополагающие, как вопросы о добре и зле. И это место очень хорошее для того, чтобы об этом думать, для того, чтобы пробовать отвечать на эти вопросы. И, конечно, этот отдых иногда с элементами труда, если люди приезжают волонтёрами. Или это просто отдых созидательный, без какого-то дополнительного труда — просто гостем. Мне кажется, что это очень много даёт людям. Люди уезжают со смыслом в глазах, с благодарностью этому месту. Поэтому, мне кажется, что как-то так это и должно работать в идеальной картине нашей.

А. Пичугин

— А какой смысл может появиться у человека, который приехал просто, может быть, поработал, может быть, проезжая мимо, на час-два заехал посмотреть? Чего не было и какой смысл появился?

А. Тукаева

— Я думаю, что вопросы, наверное, очень разные могут возникать. Но, наверное, то, что прямо на поверхности — это вопрос о памяти: что есть память, зачем её собирать и сохранять? Что будет, если собирать, и что будет, если не собирать? Что есть моя личная память, а что есть память моей семьи? А что есть память моей земли, края? То есть вот этот ряд вопросов — каждый сам, наверное, позволяет или не позволяет себе думать, и до какого-то уровня думать. Поэтому это вопросы около и вокруг человеческой памяти, с большой буквы, да. Поэтому мне сложно сказать, что почувствует каждый человек. Тут всё зависит от глубины и мотивации погружаться в эту историю. Но с такими вопросами люди всегда уезжают.

А. Пичугин

— Что со взаимоотношением с государством? Белозерская администрация с вами дружит, поддерживает отношения, предлагает помощь, или они дистанцированы?

А. Тукаева

— Во-первых, сейчас происходит очень много трансформаций в системе местного самоуправления и в правительстве Вологодской области. Поэтому очень много людей меняется. И, честно говоря, пока нет такого устойчивого прям контакта, интереса — именно потому, что люди часто меняются. Но то, что о Крохино знают, что Крохино как бы является таким достаточно позитивным примером для Вологодской области как пример такой гражданской активности, общественного созидания, мне кажется, это какая-то такая константа. И, наверное, в любом случае, вот именно опираясь на вот эти какие-то ценностные вещи, мы сможем находить общий язык даже с совершенно новыми людьми в правительстве. Сейчас как раз очередная такая попытка знакомства, установление новых контактов и коммуникаций. Это это повторяющаяся история из года в год, но нужно это делать обязательно.

А. Пичугин

— Анор Тукаева, руководитель благотворительного фонда «Крохино» у нас в гостях. И каждый раз приходится заново объяснять, что вот вы посмотрите, что это мы делаем сами, это низовая инициатива? И каждый раз вы слушаете, что, да, мы поможем, чем сможем, обязательно, это хорошо, мы всегда поддерживаем такие инициативы? Вот это такой диалог, который я слышал очень много раз. Хотя, казалось бы, наверное, нет какой-то прям вопиющей сложности с тем, чтобы действительно помогать.

А. Тукаева

— Мне кажется, что гораздо важнее, наверное, то, какой отклик это дело и это место вызывают в сердцах и в мыслях самых обычных людей. Я бы не стала рассчитывать на помощь государственных каких-то учреждений. Мне кажется, гораздо важнее и ценнее, когда помогают самые обычные люди. Мне кажется, мы для для них и работаем. То есть поделюсь своим внутренним ощущением. Я очень радуюсь, когда нам к приходят, скажем, очень скромные пожертвования в 10-15 рублей. У нас есть такие люди, я знаю, что это пенсионеры, и они из самых разных городов. И вот они находят возможность каждый месяц. То есть они подписываются на рекуррентные ежемесячные платежи, на пожертвования в адрес фонда в размере просто совершенно вот таких, казалось бы, копеечных денег. Но я чувствую в этом колоссальную поддержку, человеческую поддержку. И мне кажется, что это, может быть, ценнее и важнее любой государственной помощи, потому что мы тогда понимаем, что мы вообще не напрасно работаем, что мы действительно смогли донести, во-первых, ценность сохранения и истории, и архитектуры памяти. А с другой стороны, ещё и смогли вызвать доверие тем трудам, которые мы осуществляем. Потому что это очень сложно — получить доверие, чтобы люди вот так вот ежемесячно жертвовали, когда это не адресный сбор, что нужно здесь и сейчас, а когда это просто помощь на регулярной основе — вот это самое важное.

А. Пичугин

— Да, ведь это, правда, история про какое-то действительно доверие, когда люди понимают, что что, может быть, от них не зависит какое-то принятие решений, что от них, может быть, не зависят какие-то такие основополагающие вещи. Но когда все это, как мы говорим, соборно, вместе, то это всё наверняка действительно даёт вам ощущение того, что не зря это делается. То, что я говорю, абсолютно банально, но это, наверное, иногда тоже себе надо проговаривать — не тебе, не вашей команде, а нам себе.

А. Тукаева

— Я думаю, что самое важное в этом решении и вообще то, что зависит от жертвователей конкретно нашего фонда, будет ли эта история вообще существовать или нет. Вот это гораздо важнее того, влияю я или не влияю. Тут влияние настолько велико, что его трудно вообще переосмыслить и переоценить.

А. Пичугин

— Но это не может не существовать теперь. Крохино — это уже, даже в масштабах всей России, настолько крупный проект. Сложно себе представить, наверное, даже какой-то такой проект, выросший из низовой инициативы, более крупный, чем Крохино.

А. Тукаева

— Наверное, не крупный, а, может быть, важный и ценный.

А. Пичугин

— Вот, кстати, про важный и ценный — тут сложно. Чем мы измеряем важность и ценность? Люди, которые восстанавливают небольшую церковь где-то, пытаются спасти фрески где-нибудь в Ярославской области, тоже считают, что у них, может быть, для них и для их окружения это самое важное и ценное, что есть. А здесь это просто пример того, как вот... Я, у кого ни спрошу, когда речь об этом заходит — мы же часто здесь говорим, естественно, все знают проект «Крохино», естественно, люди, которые этим предметно занимаются, все, кроме меня, уже к вам съездили и посмотрели. И недаром же тогда ещё ты презентовала этот фонд, который занимался в целом проектами сохранения наследия.

А. Тукаева

— «ПроНаследие», да.

А. Пичугин

— А он существует ещё?

А. Тукаева

— Это был медиапроект, это не был отдельный фонд, это был именно медиапроект. Да, он существует, но так — насколько хватает сил, скажем так.

А. Пичугин

— Даже мы тут выясняем, что очень много таких низовых проектов сейчас развивается. Для меня было на самом деле откровением, что это вдруг вот так началось. И очень много молодых людей приходит к нам сейчас и рассказывают, что для них это прям такая очень большая ценность. И у каждого своя история, какая-то очень трогательная, личная, связанная с тем, что... вот у меня уже несколько человек были здесь в гостях, кто просто приехал посмотреть на место, откуда бабушки, дедушки происходили, где, родители рассказывали, у них корни. И вдруг они за что-то там зацепились. Практически нет людей, которые... тут я не знаю, пророк без отечества, или что? Когда люди приезжают из Москвы, из других крупных городов, посмотреть на то, откуда корни. А вот чтобы это было так, что вот мы здесь родились, выросли, живём и восстанавливаем, такого, наверное, практически я и не вспомню — очень мало историй.

А. Тукаева

— Но всё-таки они есть. Это, как правило, приходские истории.

А. Пичугин

— Но приходские истории, опять же, может быть, потому мы о них не так хорошо знаем, потому что там люди, достаточно далёкие от медиапространства. Молодые люди всегда этим начинают заниматься. Ну, молодые — это достаточно широкий... у нас тут не так, как определили там, что это до 35, 36 лет, а молодые люди, ну там 50 — это тоже достаточно молодые люди, в смысле своих возможностей. Потому что это уже эпоха, поколение интернета. Это абсолютно все современные средства, гаджеты, социальные сети, общение. И смотришь, какое-то новое поколение выросло, даже, наверное, в отношении того, что было10-15 лет назад. Сколько уже Крохино?

А. Тукаева

— 17 лет.

А. Пичугин

— Если у нас поколение 12 лет, то это уже полтора поколения. Это уже невероятный показатель. А как ты это чувствуешь сама — вот всё, что происходит? Это вот, может быть, дурацкий вопрос, конечно, но это эйфория от того, что вот действительно люди приезжают, действительно, вот не просто так всё, действительно это очень нужная история?

А. Тукаева

— Меньше всего это ощущается как эйфория, конечно. Это, наверное, какая-то невероятная теплота и благодарность людям за то, что они смогли перешагнуть свой скепсис, своё недоверие. Потому что на самом деле это большая внутренняя работа за этим стоит. Потому что есть множество шаблонов, почему нужно не доверять москвичам. Хотя я не москвичка, но тем не менее фактически так меня воспринимали. То есть некие приезжие из больших городов, поэтому это было такое условное наименование.

А. Пичугин

— Всё равно уже воспринимают как из Москвы.

А. Тукаева

— Да, конечно. Поэтому вот преодолеть эти шаблоны, переступить через них, через, может быть, общественное, в том числе, недоверие и начать поддерживать и, главное, публично об этом говорить, потому что многие из наших переселенцев по своему сарафанному радио делятся своими впечатлениями и помогают преломить, в том числе, вот это общее представление о том, что что-то непонятное такое там в Крохино происходит. Зачем — тоже непонятно. И, как я говорила, это тоже большая работа, за которую мы очень благодарны. То есть, с одной стороны, есть ощущение благодарности, радости от того, что мы что-то правильно смогли донести. Потому что, работая с трудной памятью, очень сложно подбирать правильные слова, чтобы, с одной стороны, не играть на эмоциях, драматизируя, излишне драматизируя, может быть, какие-то вещи, не нанося повторную травматизацию, боль. А с другой стороны, всё-таки говорить о честной памяти, о честной истории, которая может быть неприятной, которая может быть не такой красивой, как принято воспринимать через учебники истории, но которая действительно происходила на этой территории. И вот когда ты понимаешь, что ты смог донести, ты смог подобрать эти слова, то это облегчение, наверное, какое-то, вот, наверное, благодарность — и самому пространству, которое, естественно, подсказывает нам эти слова, храму и людям, которые эти слова смогли воспринять.

А. Пичугин

— Да, у нас же есть такая определённая героизация своих предшественников, поколений, родственников. И трудная память как раз в том, что мы или о каких-то своих трагических историях семейных не хотим знать, или что-то про родственников, дедушек, прадедушек, прабабушек, которые где-то участвовали, что-то разрушали. Репрессии, опять же — у нас же не только пострадавшие есть, но и те, кто устраивал эти репрессии, тоже в большинстве своём пострадали. А репрессии в отношении культуры — что это, разве другое? Это то же самое. И вот это всё наслаивается одно на другое. И хочется об этом сейчас больше говорить. Не чтобы кого-то обвинить, а потому, что без этого разговора вообще нельзя — ни историю свою учить, ни знать. Опять говорю, что это очень банально, наверное, звучит, но это вот правда так. И мы не любим об этом вспоминать. Вот удивительно, что проект «Крохино» как раз про это. Потому что мы много очень говорим про восстановление храмов именно как храмов, как места, где будет проходить богослужение, в первую очередь будет собираться община. Но вот это не менее важная, мне кажется, история, сто процентов не менее важная. Потому что это, безусловно, храм, там будет часовня рано или поздно. Но ведь трудная память очень хорошо ложится в то, о чём нам говорит христианство от начала. Она же очень хорошо ложится в то самое важное, в то самое главное, что нам принёс Христос. И вот трудная память про это.

А. Тукаева

— И мне кажется, что это очень правильно и здорово, если будут появляться такие места, как крохинский храм, где люди тоже могут собираться соборно. Но, помимо разговоров о Боге, они могут ещё говорить о том, что происходило здесь, о памяти...

А. Пичугин

— Это тоже разговор о Боге, даже если там не звучит непосредственно.

А. Тукаева

— Да. Ну, в общем, кажется, что здесь это максимально уместно.

А. Пичугин

— А так мы и не спросили: куда жертвовать и как помогать?

А. Тукаева

— Очень просто: на сайте фонда «Крохино» есть раздел «Помощь» — и там можно пожертвовать разово или ежемесячно. Конечно, второй вариант для нас является большой поддержкой моральной и подспорьем финансовым.

А. Пичугин

— В любом поисковике можно набрать фонд «Крохино». И будет сразу ссылка, можно туда перейти и всё посмотреть. Во-первых, всё, о чём сегодня Анор рассказывает. И страницы в социальных сетях тоже работают. И, конечно же, если есть такая возможность, есть желание помогать, то тоже там всё это расписано. Спасибо большое за этот разговор. Я напомню, что в гостях у Радио ВЕРА сегодня была Анор Тукаева, директор благотворительного фонда «Крохино». Я очень надеюсь, что этот разговор мы будем продолжать и продолжать дальше. Прощаемся: до новых встреч, всего доброго, будьте здоровы.

А. Тукаева

— Спасибо большое за эту встречу.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Король Франции Генрих IV и религиозные войны». Александр Музафаров
• «Настоящий мужчина». Священник Алексей Дудин, Андрей Коченов, Ольга Цой
• «Прощеное воскресенье. Первая неделя Великого поста». Священник Стахий Колотвин

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов