«Жизнь в монастыре». Игумен Пантелеимон (Королев)

иеромонах Пантелеимон (Королев). Фото: иерей Максим Бурдин

Наш собеседник — настоятель Свято-Троицкого Данилова монастыря в Переславле-Залесском игумен Пантелеимон (Королев).

Мы говорили о том, как устроена жизнь в монастыре, и почему человек решает уйти от мира и стать монахом, а также о том, с какой целью в монастырь приезжают трудники и паломники, с какими трудностями при этом сталкиваются, и может ли пребывание в монастыре способствовать решению внутренних проблем.

Ведущий: Александр Ананьев

---

А. Ананьев

— Добрый вечер, дорогие друзья! Практически в Светлой студии радио «Вера» вновь свои вопросы неофита собираюсь задавать я. Меня зовут Александр Ананьев, и... Наступило лето, и я, признаюсь, опять хочу в монастырь — на полном серьезе, без шуток. Поясню: я не думаю, что я хочу оставить мирскую жизнь, любимую жену и собаку, уйти в монастырь или вот так, всерьез стать монахом, вовсе нет. Но мне бы очень хотелось однажды летом взять и провести в каком-нибудь отдаленном прекрасном монастыре неделю, может быть, две, может быть, больше, и тогда, мне кажется, это пошло бы мне на пользу. Я бы понял то, что сейчас, пока вот в суете большого города не могу понять, не могу почувствовать. То же самое не могу почувствовать в отпуске, хотя в отпуске мы все время с женой стараемся посещать и отдаленные греческие монастыри, и какие-то старые церкви. В монастыре, мне кажется, я изменился бы. Я бы научился лучше молиться и, может быть, еще на полшага приблизился бы к Богу. Но, признаюсь, мне неловко — я ведь ничего не знаю о монастырях. Если быть честным, я даже не уверен, что меня туда вот такого, какой я есть, пустят. Мне всегда хотелось об этом спросить, но монахи в тех монастырях, где я бывал, они всегда, знаете, какие-то хмурые, строгие и неразговорчивые. Мне все время кажется, что они мне как будто бы не рады. Но вот Господь свел меня с человеком, который пообещал ответить на все мои такие сложные вопросы. Итак, как устроена жизнь в монастыре, что можно, а что нельзя монаху, пускают ли туда таких, как я, — об этом и многом другом поговорим сегодня с настоятелем Данилова монастыря в Переславле-Залесском игуменом Пантелеймоном Королевым. Добрый вечер, отец Пантелеймон!

Игумен П. Королев

— Добрый вечер!

А. Ананьев

— Очень рад Вас видеть. Сейчас я открываю нашим слушателям небольшую тайну — мы общаемся через специальный мессенджер, записываем нашу беседу. Я, признаться, знаете, сразу удивлен тому, что у Вас есть компьютер, мобильная связь. Мне все время казалось, что жизнь в монастыре устроена таким образом, что там не предусмотрена какая-то связь с внешним миром, компьютеры и мобильные телефоны. Я ошибался?

Игумен П. Королев

— Ошибались. Потому что, наверняка, связь с внешним миром была даже, причем, достаточно активная, у святителя Феофана Затворника. Потому что, по крайней мере, по переписке, у него было большое количество корреспондентов, с которыми он общался. И компьютер с его электронной почтой — это один из современных вариантов переписки. Поэтому... И, вдобавок, компьютер — это, конечно, инструмент, который во многом нужен, и особенно когда занимаешься какой-нибудь издательской деятельностью. И, наверняка, вот когда Вы готовитесь к радиопередачам, много чего перелопачиваете на просторах Интернета, и похожей работой приходится заниматься и монахам, которые нагружены какими-нибудь общецерковными послушаниями.

А. Ананьев

— Но ведь вот эта связь с внешним миром — я знаю, как она мешает мне. Вот этот информационный поток, который проходит через смартфоны, через компьютеры, через Интернет — мы волей-неволей оказываемся в это втянуты. Я, например, теряю всю свою концентрацию. Я понимаю... Вы знаете, у меня однажды была ситуация, я люблю ее вспоминать в эфире радио «Вера» — у меня однажды сломался смартфон, и мне его надо было отдать в ремонт. Я провел без смартфона часа два. Я сидел в кафе в торговом центре, где мне ремонтировали смартфон, у меня его не было в руках, и я почувствовал себя голым, одиноким, беззащитным и начал, даже не осознавая сам того, молиться. Я даже кофе не тронул. И так хорошо я не молился, наверное, очень и очень давно. А все потому, что не было поблизости вот этого смартфона.

Игумен П. Королев

— Я, конечно, согласен с Вами, что эти все штуки — они, в определенной степени, отвлекают. Но понятное дело, что в монастырь приходят люди, сделанные, в общем-то, из того же самого теста, и фантазировать на  тему того, что мы вот сейчас все отложим и будем пребывать непрестанно в молитве, это, может быть, и вредно, и опасно. Конечно, есть монастыри, в которых насельники добровольно отдают все свои устройства для связи, и это все им зачастую служит на пользу. Но это зависит от того, кто и как в состоянии организовать. Понятное дело, что мне, как настоятелю монастыря, как человеку, который несет какие-то послушания в епархии, и ради каких-то... до карантина приходилось ездить и в Москву регулярно, надо быть на связи, и эти моменты — они... Ну, и понятно, что игумен является все равно персоной публичной, и если я окажусь без телефона, то какие-то процессы будут идти, конечно, но на порядок медленнее.

А. Ананьев

— Наверное, главный вопрос в нашей сегодняшней беседе, отец Пантелеймон — почему человек принимает решение уйти от мира и стать монахом?

Игумен П. Королев

— Я бы здесь, скорее, говорил... сравнивал с Винни-Пухом, который говорил про то, что вдохновение — это не то, что ты находишь, это то, что находит тебя. И мало из моего окружения и из той литературы, которую я читал, людей, которые интеллектуально выбрали монашество. Это какая-то для них самих удивительная и неожиданная сердечная склонность, которую хочется каким-то образом реализовать. И вот человек находит себя именно на монашеском пути, потому что я про себя не могу сказать, что я вот целенаправленно как бы прокладывал свой путь к монашеству. Было как раз тоже в эпоху периода моего неофитства, когда я зачитывался и святоотеческой литературой... Как раз воцерковление происходило, когда я учился в университете. И там действительно было стремление к монашеству, какие-то мечты о жизни монашеской, но вот из этого не следовало, что я вот тогда уже прямо выбрал и последовательно к этому шагал. А потом я учился в семинарии, и уже на последних курсах отчасти неожиданно для самого себя оказался в небольшом монастыре, в строящемся скиту в Серпухово-Преображенском скиту. Это было отчасти для меня самого неожиданно. И здесь, конечно, огромную роль играют те люди, которые встречаются. Потому что в монастырь приходят не ради стен, а в монастырь приходят для того, чтобы перенять чей-то опыт. Не для того, чтобы как-то самому экспериментировать, а для того, чтобы человек опытный тебя повел по той дорожке, по которой он сам ходил. И вот ты говоришь: «Я хочу быть таким, как ты». И вот это стремление перенять опыт — оно как раз, насколько я представляю, у многих было тропой к монашеству.

А. Ананьев

— Головой такое решение принять невозможно? Нельзя вот так сидеть, сидеть дома, а потом: «А, ну хорошо, вот у меня есть такое желание. Здесь у меня ничего не получилось, здесь меня как-то все не любят — наверное, получится хорошо там»?

Игумен П. Королев

— Это бывают люди, которые приходят с такими рассуждениями, но обычно из этого ничего не получается.

А. Ананьев

— Как люди узнают, что у них ничего не получается? Им говорят об этом более опытные наставники, или это понимание приходит само собой? Ведь Вы, наверняка, встречали людей, которые пытались примерь на себя этот непростой путь, этот путь служения?

Игумен П. Королев

— Ну, вот мне, как игумену монастыря, приходится каких-то людей принимать, которые говорят, что они хотят жить по-монашески. И вот с какими-то приходилось и расставаться, именно объясняя, что все-таки «не вижу в тебе действительного стремления жить по-монашески — на службы ты не стремишься попасть, на послушаниях тебе надо все время пинки тебе какие-то давать вдохновляющие, чтобы ты что-то делал». Такое «монашество» — оно становится... такое твое заявленное стремление к монашеству — оно остается лишь заявленным, и такого прогресса не видно. И, может быть, конечно, тут вспоминается история про святого Павла Препростого, как он пришел к Антонию Великому, и Антоний... и говорит: «Хочу... Сделай меня монахом, научи меня», на что Антоний говорит: «Иди отсюда, ты уже старый и ничему ты не можешь научиться». И преподобный Павел остался там, у двери, на жаре, несколько дней прождал, пока преподобный Антоний откроет дверь. И вот Антоний стал подвизаться строже, чем подвизался во дни своей юности, для того, чтобы показать, что Павел не в состоянии такие подвиги нести. Однако, по своей простоте и не предполагая, что как-то можно по-другому, Павел все возмогал и действительно стал учеником Антония Великого, достойным учеником. Когда видишь, что в каких-то простых вещах люди за тобою не следуют, не пытаются прилежать в молитве, как-то стараться выстраивать правильно отношения в братстве, вот приходится с людьми раскланиваться.

А. Ананьев

— А бывали ли случаи — ну, Вы уж простите мне мои неофитские вопросы, мне правда любопытно — бывали ли случаи, когда человек,, проведя в монастыре довольно долгое время и старательно выполняя все наказы настоятеля, вдруг понимал, что, ну, не его это, что устал он здесь и хочет вернуться в мир в силу разных причин? Можно ли передумать быть монахом?

Игумен П. Королев

— Есть какое-то количество таких печатных примеров, когда люди оставляли монастырь, но я думаю, что в любом деле у нас происходят определенные моменты кризиса. Вот говорится про то, что семья проходит через кризисы примерно каждые пять лет, когда отношения надо выстраивать заново. И человек — у него какие-то были представления о монашестве, когда он только поступал в монашество. Какое-то было горение. И вот в чем-то реальность оказывается интереснее, сложнее и неожиданнее чем то, что человек себе представлял. С этим надо научиться свыкаться. А в какой-то момент наступает усталость, и надо находить, эти силы черпать. И у схиархимандрита Гавриила Бунге, у швейцарского православного отшельника, который был бенедиктинским монахом, а потом перешел в православие, есть целая книжка, посвященная унынию. Как раз это тема, очень близкая именно отшельникам. Потому что одно дело, когда ты живешь вместе с единодушными братьями, и сегодня ты устал — они тебя поддержали, завтра они устали — ты их поддержал, и вот так потихонечку Вы все вместе и двигаетесь, а для отшельника это существенно сложнее задача, и уныние зачастую является таким близко находящимся спутником, почти сожителем для отшельника, который говорит ему: «Все, ты не преуспеваешь, ты тут сидишь абсолютно без толку. Иди в мир или проповедуй Евангелие, или просто вернись в мир и забрось эту стезю, которую ты выбрал неправильно». И такие искушения как раз отшельники описывают регулярно, массово. То есть это та история, которая происходит. Но здесь вопрос в том, что мы... как раз проверяется наша верность Христу, как и в браке проверяется верность, в монашестве проверяется верность нашим обетам. И если в браке у нас есть какие-то возможности свалить вину на другого — мол, «жена, которую Ты мне дал, она подала мне яблоко, и я ел, не та у меня, не правильная жена», — то здесь взаимоотношения с самим Богом, и обвинения Бога в том, что «Ты меня заставил идти по тому пути, который я не осиливаю», они все-таки  довольно безрассудные и дерзкие. И вот здесь, конечно, необходимо какая-то своя работа для того, чтобы преодолевать эти вопросы усталости и поиска нового смысла в тех обетах, которые ты дал.

А. Ананьев

— По поводу уныния вспоминается шутка моей хорошей знакомой про барышню, которая пришла к духовнику и жалуется на то, что овладело ею уныние, на что он улыбнулся и сказал: «Душа моя, ты ж не монахиня. Уныние бывает только у монахов, а у тебя — банальная депрессия!».

Вы слушаете «Светлый вечер» на радио «Вера». Я продолжаю задавать вопросы неофита моему дорогому собеседника. Сегодня с нами настоятель Данилова монастыря в Переславле-Залесском игумен Пантелеймон Королев. Отец Пантелеймон, давайте заглянем в глубину истории вопроса. Вопрос относительно того, когда появились монахи, мне, в принципе, понятен. Они появились, как только в IV веке перестали устраивать гонения на христиан, христианство распространилось, верующих людей стало много, и глубоко верующие люди стали объединяться и посвящать свою жизнь исключительно служению.

Игумен П. Королев

— Это такая общепринятая версия, но я ее не очень люблю, честно сказать. Потому что, например, в нашем календаре есть преподобномученицы, которые относятся, например, ко II веку. То есть они жили в городах. То есть были такие общины девственниц, которые служили Богу постом и молитвой, и эти общины не были пустынными, и они возникают существенно раньше, чем то египетское монашество, которое для нас является таким образцом зарождения и расцвета монашества. Вдобавок, даже из Ветхого Завета мы знаем... Особенные примеры, конечно, это и святой пророк Илья, который тоже считается покровителем монашества, его жизнь отшельническая и пустынная, Предтеча, и, вдобавок, еще можно какие-то выстраивать интересные предположения о том, как жили общины пророков. Были школы пророческие в Ветхом Завете, и это были чисто мужские общины. Это были несемейные люди. И поэтому мне представляется: вот такое стремление к уединенной жизни, быть может, с единодушной братией, но которая все-таки не разрушает твое уединение... У тебя есть определенное количество твоего личного пространства, в котором мы находимся один на один с Богом, и этого пространства, с точки зрения времени, достаточно много в твоей жизни. Но есть вот те люди, которые тебя научают такой жизни и тебя в этой жизни поддерживают. Мне кажется, что это такая общечеловеческая история, потому что мы можем видеть такие общины и в других религиях, и без всякого влияния христианства, и без всяких историй про обмирщение Церкви и стремление, может быть, к жизни, действительно, по евангельским заповедям. Такое стремление, мне кажется, вот присутствовало в людях всегда, и всегда был определенный процент тех, кто находил особый смысл и особое удовольствие и посвящал свою жизнь именно молитве максимально не рассеянной на житейские попечения.

А. Ананьев

— А если говорить об общинах, мужских общинах людей, которые приняли решение посвятить себя служению Богу, сразу в голову приходит предположение, что двенадцать апостолов, которые были со Христом, их ведь, может быть, не формально, но фактически, можно тоже считать монахами?

Игумен П. Королев

— В каком-то смысле, они, конечно, да, эталонами являются для монашествующих, на них пытаются монахи равняться. Потому что, конечно, у апостолов была, в первую очередь, задача — это служение Богу. Апостолы не обременяли себя никаким имуществом и ходили, проповедовали. То, что касается семейной жизни, все же да, апостол Петр был женат, апостолы от семидесяти — тоже там говорится о каких-то спутницах, которые были постоянными, и поэтому здесь сложно говорить именно о такой абсолютно безбрачной жизни. Поэтому здесь такая... Прямо монашеской общиной называть их сложно, вдобавок, потому, что все-таки цель была — именно благовестие, а не предстояние в молитве. И здесь во многом... То есть, есть много вещей, которые схожи, но много вещей, которые различаются, потому что в Православной церкви нету различных монашеских орденов и нету такого ордена, который бы ставил своей основной задачей именно проповедь Евангелия. Задачей православных монахов, как они сами это все представляют, именно является исполнение евангельских заповедей, то есть следование такой евангельской максиме, но не путешествие по всему миру для того, чтобы проповедовать. Конечно, были и есть апостолы современные, есть в Конго — проповедовал монах из Афонского монастыря, Григориат Косьма. То есть благодаря именно его усилиям, благодаря его такой монашеской жизни он многих сумел обратить ко Христу. Там большое количество храмов и крепкие общины.

А. Ананьев

— Когда я готовился к программе, мы немало говорили с женой, и я в какой-то момент сказал, что ну вот монахами становятся после таинства посвящения в монахи, на что она сказала: «Нет-нет-нет, это не таинство, это обряд». Это меня удивило. Я хотел задать Вам вопрос: ведь по значимости этого события в жизни человека это ведь, наверное, сродни венчаниям, а может быть даже, еще более важное, если уж, я не знаю, это может быть более важным. Почему это не таинство, а обряд?

Игумен П. Королев

— Сами монашествующие все же говорят, что это таинство, и не признают это формальное определение этих семи таинств, потому что ну вот, действительно, то, что происходит с человеком при монашеском постриге, все же это перерождение, такое начало новой жизни. В любом случае, проходит очень четкая граница до и после, особенно учитывая то, что монах, постриженный монах трое суток находится в алтаре, постоянно молится и причащается.

А. Ананьев

— Трое суток без сна, еды и воды?

Игумен П. Королев

— Нет, ну, там, с едой, с водой и с некоторым количеством, небольшим, сна. Вот некоторым удается и без сна вот эти трое суток проводить. Но, в любом случае, трое суток почти безвыходно в храме. А это особый опыт. И когда потом оказываешься на улице, пытаешься понять, что за мир вокруг тебя и кто ты сам. Переоценка реальности.

А. Ананьев

— Отец Пантелеймон, не сочтете за бестактность вопрос о самом обряде? Я о нем не знаю абсолютно ничего, но знающие люди говорят, что это такое очень непростое испытание, и даже наблюдать за этим обрядом — это тоже как бы непросто. А в чем сложность, в чем особенность этого обряда?

Игумен П. Королев

— С внешней точки зрения, ничего особенного не происходит. И в древности, в общем-то, было просто облачение в монашеские одежды — этого было достаточно для того, чтобы стать монахом. А вот в какой-то совсем седой древности, в общем-то, понятно, что преподобного Антония никто в монашеские одежды не облачал, и это был просто жизненный выбор. В нынешней ситуации пострижение в монахи происходит следующим образом — что постригаемого раздевают и одевают на него белую длинную рубаху, называемую «срачица», и он в этой рубахе ползет под такое очень трогательное пение «Объятия Отча отверсти мне потщися», то есть «раскрой мне объятия Небесного Отца, потому что я много согрешил». То есть как образ возвращения блудного сына к отцу. И под троекратное пение этого тропаря постригаемый в окружении своей будущей братии (братия его прикрывает своими монашескими мантиями, длинными плащами), и он подползает к амвону, и на амвоне стоит игумен, который его поднимает и спрашивает: «Почто пришелось?» («Зачем ты пришел?»), на что постригаемый должен ответить, что он желает жития постнического. И дальше идут и вопрошания, и увещания, в которых игумен говорит о том, что «сложную ты жизнь выбираешь, брат, потому что ты сейчас будешь обещать, что ты всякие гонения, поношения, издевательства, и голод, и холод будешь готов претерпеть ради Бога и собещаешь Ему сохранить верность до самой смерти». И вот многократными вопросами спрашивает: «Действительно ли ты уверен, что ты хочешь это сделать?». И постригаемый отвечает преимущественно: «Да, Богу содействующе». То есть «при помощи Божией я все это выполню». Игумен говорит постригаемому взять ножницы, и эти ножницы по чину пострига постригаемый просто берет с Евангелия, как из руки Христовой. А в нынешней традиции эти ножницы бросаются на пол, игумен бросает эти ножницы на пол, и постригаемый их поднимает как готовность принять всякое насмехательство и всякое поругание, целует ножницы, целует руку. И дальше постригаются волосы в образ отсечения своей плотской воли. И дальше уже происходит облачение монаха в монашеские одежды с чтением таких очень глубоких и интересных молитв, каждая из которых объясняет смысл каждой из этих одежд. Даются ему и сандалии, и пояс, и возлагается на его плечи монашеский параман — плат с изображением креста и орудий страстей, и дается, одевается ряса, надевается клобук, даются в руки крест, и свеча, и четки. И вот в этом полном оружии, полном обмундировании уже монах как раз и проводит трое суток. И уже после пострига, после произнесения каких-то назидательных слов братья подходят и спрашивают: «Что те есть имя, братие?», спрашивают его: «Какое твое новое имя?». И когда тот отвечает, говорят ему: «Спасайся о Господе, брат». Вот такой очень действительно наполненной глубокими смыслами и очень трогательный весь чин пострига...

А. Ананьев

— Три дня проводит в алтаре, на третий день выходит — я правильно понимаю, что здесь это как бы подчеркивает Воскрешение Христа? То есть три дня он проводит там и на третий день воскресает? И сам вот этот вот обряд, по сути, это смерть человека для мира и на третий день рождение какого-то нового человека с новым именем?

Игумен П. Королев

— Ну, как раз, действительно, образ смерти здесь очень явный. И образ смерти у нас, в общем-то, есть и в чине крещения. Что мы вместе со Христом погружаемся в воду, в которой мы жить не можем, и, выходя из воды, выходим новыми людьми. И здесь все же рождение не на третий день — все-таки рождение происходит сразу у монаха при постриге, но вот эти три дня особого пребывания со Христом в, не знаю, там, брачном чертоге...

А. Ананьев

— Слова настоятеля, которые звучат, вот с такой угрожающей яркостью описывают все сложности монашеской жизни и постничества, и даже каких-то мук, о которых Вы сказали. Из всего этого можно сделать вывод, что в монашеской жизни каких-то радостей нет, ибо монастырь — не место для радости и развлечений. Вот я смотрю, что Вы сейчас улыбаетесь, и полагаю, что все-таки я, к счастью, не прав.

Игумен П. Королев

— К счастью, Вы не правы, потому что есть... Я не знаю источник этой цитаты, но вот есть такая расхожая фраза про то, что если бы люди знали, какие скорби встречаются в монашестве, то никто бы не шел в монахи, а если бы люди знали, какие там радости, то все бы валом пошли в монахи. Есть современный греческий автор, точнее, недавно почивший — архимандрит Емилиан Симонопетрский, и он очень ярко прописывает, что если у монаха нет радости, это означает, что у него что-то неправильно в его духовной жизни. Потому что как раз вот это освобождение от привязанностей, эта свобода, которую получает монах, та свобода, которая, как ни странно, сокрыта в послушании, в оставлении имущества, в отсечении своей воли — это большая внутренняя свобода, она дает большое количество и сил, и радости. Потому что есть же такой образ про то, что человек, который женился, похож на человека, скованного и по рукам, и по ногам, человек неженатый похож лишь на имеющего оковы на одних руках, а монашествующий освобождается и от этих оков и является, становится свободным. Потому что здесь ни к чему не привязан, и ты живешь в монастыре, ты любишь братию, ты стараешься ради блага своей обители, но при этом ты чувствуешь, что завтра может прийти указание о том, что ты перебираешься на совершенно другой континент и там занимаешься какими-то совершенно другими вещами, и тебе только препоясаться и отправиться в дорогу, потому что ты жил с этим чувством внутренней свободы, и этот переезд какие-то тяготы для тебя составит, но не поломает тебя.

А. Ананьев

— Сейчас мы на минуту прервемся, у нас полезная информация на Светлом радио, а через минуту мы вернемся к разговору. И я очень хочу выяснить, как мне — можно или нельзя — присоединиться к жизни в монастыре, и как это будет, и каким требованиям я должен отвечать. Не переключайтесь.

Вы слушаете радио «Вера». Здесь я, Александр Ананьев, вопросы неофита задаю сегодня настоятелю Данилова монастыря в Переславле-Залесском игумену Пантелеймону Королеву. Вот этот прекрасный монастырь — могу ли я в свои 42 года летом приехать на пару недель для... И вот здесь многоточие я ставлю, потому что я сам толком еще... ну, поскольку я никогда не испытывал ничего подобного... Для чего — я довольно туманно себе представляю. Как я себе это представляю? Это молиться вместе с братьями, это работать, выполнять какую-то работу, которую скажет настоятель или тот, кто распоряжается, трапезничать вместе с ними и, может быть, научиться чему-то такому или почувствовать что-то такое, что невозможно почувствовать и чему невозможно научиться здесь. Возможно ли мне приехать в Данилов монастырь?

Игумен П. Королев

— Возможно — по согласованию с игуменом. У нас монастырь... На самом деле, с каждым монастырем надо согласовывать это по отдельности, и есть разные практики. Кто-то принимает, кто-то принимает на какой-то короткий период. На Соловках была такая традиция — на Соловках и на Валааме, — что молодые ребята из окрестных поселений, и даже не только окрестных, приезжали и год жили в монастыре.

А. Ананьев

— Это что-то вроде армии получается?

Игумен П. Королев

— Отчасти — вроде армии, отчасти — вроде училища, потому что там им старались дать какие-то важные практические навыки, такие навыки мастерства по самым разным ремеслам. И вдобавок это навыки воспитания, навыки того, как себя правильно вести — с определенным благородством, взаимоуважением и с правильным взаимодействием внутри коллектива. И даже была такая традиция, что девушки крайне неохотно выходили замуж за тех парней, которые свой год в монастыре не провели. То есть это было определенной проверкой для молодого человека — что вот он действительно будет готов к взрослой жизни. Есть монастыри, в которых принимают в какой-то коротенький период, где-то стараются не принимать. И здесь тоже очень правильно, нужно везде... В каждом монастыре стараются соблюсти правильный баланс, чтобы количество паломников и их влияние на монастырь не было слишком сильным, чтобы действительно люди, которые приезжают, могли...

А. Ананьев

— ...не создавали суету?

Игумен П. Королев

— Да. Вот просто чтобы их обилие не стало разорительным для монастыря. Потому что, в зависимости от того, насколько крепкое и сильное духовно братство, оно может принять одного, двух, трех или 30-40, 300-400 человек. И здесь еще возникает определенная опасность того, что в среде таких паломников, которые приезжают «на пожить», возникает своя субкультура. И вот здесь как раз у нас в Даниловом монастыре пока немного людей, которые приезжают «на пожить», но вот стараюсь, чтобы было, действительно, не более трех людей, которые одновременно живут, потому что все-таки именно общение с братией — даже не обязательно разговоры, а просто вот совместная молитва с братией — она может чему-то научить правильному. И какие-то разговоры, которые могут возникать в такой субкультуре, они как раз могут оказаться всякими бабьими баснями, и то, чего я опасаюсь здесь, в нашей обители — чтобы такие «сиромахи», как их называли, или люди, которые такие «перекати-поле», которые путешествуют из одного монастыря в другой и которым негде приткнуться, и которые никак по жизни не устроены, вот такая субкультура, чтобы здесь, в Даниловом монастыре, не особо получала процветание. Потому что это мне кажется не очень полезным ни для них, ни для монастыря. Потому что одно дело, когда человек действительно приезжает в обитель и ходит регулярно на все службы и пропитывается этим монастырским духом, пытается понять самого себя, пытается побыть наедине с самим собой и в тишине монастыря что-то про себя увидеть, и другое дело, когда вот такое путешествие между монастырями становится образом жизни, не очень обременительным образом жизни. Где-то там немножко потрудился, где-то поел-поспал — и побрел в следующий монастырь. А вот польза пребывания в монастыре — она вот есть в такой классической книжке «Достопамятные сказания блаженных отцов», которая как раз описывает египетское монашество времени его расцвета, IV-V веков, и там говорится про то, что старец попросил ученика насыпать песок в стакан с водой, переболтать и попытаться посмотреть сквозь него на солнце, и все было мутное. После этого он сказал поставить этот стакан на окошко и подождать, пока там вся эта муть осядет, и после этого стало видно сквозь этот стакан, что происходит на белом свете. Так и внутри каждого из нас, пока все находится в таком перебаламученном состоянии, мы ни самих себя, ни света белого в правильном ракурсе не видим.

А. Ананьев

— Вы, отец Пантелеймон, сказали — паломники, у меня внутри сразу что-то запротестовало, потому что я сразу нарисовал себе образ такой паломника или паломницы. Вот этот образ мне немножко не близок. Я нарисовал себе в сознании образ некоего трудника, о котором я много слышал, но которого никогда не видел и не знаю, как им можно стать. Во-первых, в чем разница между паломниками и трудниками? Во-вторых, тот самый стакан с песком, о котором Вы говорите, я много размышлял над этим. Ведь не важно, где ты, важно — в каком ты состоянии. Вот эта перемена места — разве она может решить те проблемы, которые есть у тебя в сердце, у тебя в голове, у тебя в душе?

Игумен П. Королев

— Может быть, не очень аккуратен с терминологией, потому что, скорее, правильнее хотелось бы говорить о таком статусе гостя монастыря. Есть гости, которых ты принимаешь... На Афоне, например, есть такая традиция, что если человек пришел в монастырь, то его сначала вообще не просят никаких послушаний трудиться — его принимают как гостя, его стараются напоить, накормить, дать ему возможность передохнуть, спокойно помолиться. Если он остается на некоторое время, его потихонечку привлекают к различным хозяйственным работам для того, чтобы он трудился на пользу монастыря вместе с братией, и как раз вот в такой трудовой атмосфере чему-то от братии научался. Есть и понятие трудника как человека, который... Тут такое двоякое. С одной стороны, может быть трудник — например, женатый человек, который просто решил некоторое время пожить при мне, помочь монастырю своими руками. А есть понятие трудника как человека, который хочет стать монахом, и поэтому он просто пришел в монастырь и желает потихонечку в этот монастырь вписаться. И бывает даже такое представление — кто-то приходит и говорит, что он хочет стать трудником, а на самом деле хочет заработать денег. Это уже третья история, которая, собственно, к такому специфичному вхождению в монастырь имеет такое очень косвенное отношение. Это то, что касается терминологии. А то, что касается перемены места, скорее, тут перемена внешних обстоятельств — отложить, сдать на два часа телефон в ремонт... Мне кажется, что монастырь является таким... Даже когда входишь в ворота монастыря, понимаешь, что ты пересекаешь определенную границу, которая не только архитектурная. И вот в том скиту, в котором я жил, один из гостей — как-то я его застал находящимся возле ворот монастыря, которые не особо запирались. Местность лесистая, ненаселенная, там такой забор достаточно декоративный, абсолютно прозрачный, и архитектурно он... То есть лес, который внутри монастыря, не отличается от леса, который снаружи монастыря. Но этот гость обители то заходил внутрь ворот, то выходил, и пытался понять, что же меняется в нем и в окружающем при переходе этой границы. И понимал, что она все-таки, граница — она очень значительная. И это как раз и важно для пребывающих в монастыре — то, что выход за ворота монастыря только по благословению игумена. И вот внутри монастыря своя атмосфера, и это все очень четко ощущается. И поэтому здесь... Понятное дело, что для того, чтобы какие-то мысли свои подумать, люди зачастую в докарантинное время выходили на прогулку, подышать свежим воздухом. Здесь это очень близко — подышать свежим воздухом монастыря, дышать тем воздухом, которым дышали, в нашем случае, 500 лет практически непрерывной монашеской жизни. Здесь это все ощущается. Ощущается, конечно, вот особая атмосфера на Соловках — атмосфера новомучеников. И в каждой обители эта атмосфера своя, и этот особый вкус, запах этого воздуха, особое ощущение — оно дает силы для того, чтобы на себя лучше посмотреть и какие-то... Вот чем-то напитаться, что-то в себя, как в губку, вобрать и попытаться экспортировать это в свою жизнь.

А. Ананьев

— Мы продолжаем разговор с настоятелем Данилова монастыря в Переславле-Залесском игуменом Пантелеймоном Королевым. Я — Александр Ананьев. И вот какой вопрос к Вам. Данилов монастырь, чтобы говорить о том, чем Вы действительно владеете, информацией, он нуждается в моих руках, или же я действительно могу претендовать на то, чтобы быть гостем в этом монастыре? Почему я спрашиваю? Мне не хочется быть гостем, как та теща из анекдота: «Поживу, пока не надоем, и поеду». — «Что ж, Вы чаю даже не попьете?» Мне очень важно быть полезным и даже нужным. Данилов монастырь нуждается в моих руках или нет?

Игумен П. Королев

— Я потихонечку работаю над тем, чтобы правильно создать все рабочие места, которые... Можно было бы это все сорганизовать. Потому что у Данилова монастыря — у него сложная новейшая история, потому что четыре года назад здесь был убит игумен, и три года монастырь был без такого отеческого возглавления. И поэтому очень важно потихонечку это единство восстановить, чтобы было там единство и во взаимоотношениях — общая молитва, общая трапеза, общие труды. И потихонечку здесь я стараюсь создать те места, где можно было бы аккуратно трудиться. Больших сельскохозяйственных угодий у нас нету, есть небольшой огородик, и можно будет там приложить руки. Потихонечку планируется сейчас какая-то пекаренка. И такие моменты... Это все — как выращивание сада. Чего-то сажаешь, чего-то там потихонечку начинает... Чего-то приживается, чего-то не приживается, что-то начинает вырастать, что-то формируется. И здесь как раз, как сказать... у нас большое количество работ, которые можно доверить малознакомому человеку на две недели, вот пока такой инфраструктуры серьезной нету. Но вот, в любом случае, основная забота и основное требование, которое у меня есть к людям, которые хотят вместе с нами жить, это присутствовать на всех богослужениях, что уже является по себе довольно серьезной нагрузкой с непривычки. И вот здесь как раз хочется, чтобы это было приоритетом номер один — именно богослужение, именно совместная молитва. Потому что через это как раз, через молитву можно получить наибольшую пользу в монастыре. Потому что можно, конечно, приехать туда как в некий колхоз и иногда заходить в церковь, но я не знаю, каким образом через это людям может податься большая духовная польза.

А. Ананьев

— Мне очень полезно все то, что Вы сейчас сказали, потому что у меня такое впечатление, что все мои представления о жизни в монастыре — они носят характер каких-то заблуждений и юношеских фантазий. Мне все время казалось, что жизнь в монастыре для меня выльется в то, что — я себе очень хорошо это представлял — я стою на монастырской стене в какой-то рубахе из грубой ткани, мои длинные волосы развеваются на ветру, у меня в руках большой топор, настоятель сказал мне обтесать бревно, а я не знаю, как это делать. Вот примерно так я представлял себе жизнь в монастыре. И то, что Вы говорите, это действительно очень просто и понятно.

Игумен П. Королев

— Ну, Вас можно припрячь на какие-нибудь написания текстов для епархиального журнала.

А. Ананьев

— Вот, кстати, да — я неплохо фотографирую, пишу и снимаю. Может быть, в этом я могу быть полезен, и, может быть, да, может быть, получится.

Игумен П. Королев

— Может быть, провести какие-нибудь курсы для монашествующих и для гостей монастыря — опять-таки, при условии того, что где-то можно собираться более трех человек.

А. Ананьев

— Скажите, пожалуйста, каждый раз, когда я прихожу в монастырь, я обращаю внимание на то, что монахи — вот я пытаюсь подобрать слово — они строги, хмуры, неразговорчивы, и такое впечатление, что меня избегают и мне не рады.

Игумен П. Королев

— Они дистанцированны. Они держат дистанцию. И, на самом деле, это довольно-таки серьезно пропитало и вообще всю русскую культуру. Потому что иностранцы говорят, что сложно с русскими — на первый взгляд, они мрачные, недружелюбные и такие брутальные. А вот если чуть-чуть вот этот порог переступить, то там начинаются уже братание и любовь до готовности отдать последнюю рубаху. И монахи — они... мы — стараемся держать дистанцию. Потому что это... Ну невозможно что-то хранить в холодильнике, если все время распахнута дверь. Есть какое-то внутреннее устроение, которое отличается от устроения внешнего, от устроения тех людей, которые приходят в монастырь. И, стараясь быть достаточно гостеприимными, все-таки братья зачастую правильно и очень важно, что дистанцируются, не сливаясь, держа определенную грань. Потому что внутри монастыря, понятное дело, друг с дружкой общаются совсем иначе, чем общаются с внешними.

А. Ананьев

— Когда мы с женой были в Греции в монастыре Серафима Саровского, в горах Нафпактоса, обратили внимание (мы туда несколько раз заезжали) на то, что настоятелем выделяется каждый день один монах, и он все время разный, задача которого — встречать гостей, общаться с ними, рассказывать им, проводить их туда, куда они хотят, заварить им греческий кофе, посидеть с ними, расспросить их. В Даниловом монастыре есть такая должность, назначаемая Вами, как настоятелем, или же нету?

Игумен П. Королев

— Да. Сам себя. Может быть, по причине своей общительности, оправдывая это заботой о братии — что братия пускай сидит по кельям и молится, стараюсь я сам встречать тех людей, которые приходят в монастырь, встречать достаточно дружелюбно и что-то им рассказывать. Есть у нас экскурсоводы, которые рассказывают про монастырь. Но это немножко другая история. В греческом монастыре все-таки почти все делается братией, почти нету никаких наемных сотрудников, и, мне кажется, это очень правильно. Но в данный момент у нас нет таких ресурсов. Может быть, как раз если стремиться к тому, чтобы все делала братия, то и ресурсы появятся, что братии станет больше, все захотят к нам присоединяться и жить вот именно таким цельным братством, которое делает все от А до Я. Все-таки в монастырях правильно, что есть такие прослойки между самим монастырем и внешним миром, потому что, конечно, это довольно тяжелый труд — всех радушно встречать и всем все объяснять. Это можно делать неделю, месяц, полгода, год, но потом есть опасность того, что или ты станешь это абсолютно формально делать, или же что твой внутренний мир как-то от этого очень сильно повредится.

А. Ананьев

— Очень короткий вопрос: а кофе в Даниловом монастыре варят?

Игумен П. Королев

— Сварим. Если надо — сварим.

А. Ананьев

— И наш разговор, к сожалению, подходит к концу. Время вышло практически. Самый простой и самый сложный вопрос: что самое трудное в монастыре в жизни монаха? Ну, и вот, если примерить эту жизнь на какое-то время на себя: что самое трудное будет в моей жизни, когда я приеду, скажем, в Данилов монастырь?

Игумен П. Королев

— Ну, это два разных, абсолютно разных вопроса, потому что в жизни монаха самое сложное, конечно, это оказывать послушание. Потому что мозг начинает  всегда вопить: «А я думаю, что правильно сделать совсем по-другому!».

А. Ананьев

— Подождите, так Вы же настоятель, Вы же, собственно, сами себе, получается, приказываете?

Игумен П. Королев

— К счастью, всегда есть тот, кто старше. Я оказываю послушание архиерею. И зачастую, конечно, я оказываю послушание и братии, потому что как... неужели мама не окажет послушание ребенку, который кричит, что он хочет есть, да? Вот кто из них является командующим — мама или ребенок? И поэтому здесь как раз вот такая готовность со стороны старшего помочь младшему, конечно, тоже является определенным послушанием. И вот такая открытость, конечно, должна быть. То есть братия должна чувствовать, что игумен, в какое время его ни разбуди, будет готов выслушать какие-то серьезные или даже несерьезные вопросы. И здесь послушание взаимное. Взаимное послушание в монастыре — оно очень важно и для молитвы. Потому что если я не оказываю никому послушания, если я хочу, чтобы все было по-моему, то и в молитве мне будет тяжело. Потому что с какой стати Бог должен тоже делать по-моему? Вот я все хочу, чтобы было по-моему, а Господь... То есть я никого не слушаюсь, а почему я считаю, что Господь должен меня услышать? Если даже я оказываю послушание с радостью многим, то и Господь с благоволением будет принимать и мою молитву. А то, что будет самым сложным для приезжающего в гости — ну, для начала будет просто тяжеловато вставать с утра пораньше...

А. Ананьев

— А во сколько подъем?

Игумен П. Королев

— У нас службы начинаются в половине седьмого...

А. Ананьев

— Ну, это нормально.

Игумен П. Королев

— Это нормально. В скиту, в котором я жил, служба начиналась в четыре. Это тоже было нормально, просто к этому надо было привыкнуть. Ну вот зависит от того, какие поставить цели при приезде в монастырь. Если как раз вот погрузиться в тишину, тишина будет некоторое краткое время доставлять наслаждение, а потом начнет грызть, сосать и бить по голове.

А. Ананьев

— Спасибо Вам большое, отец Пантелеймон, за Ваши ответы!

Игумен П. Королев

— Спасибо за Ваши вопросы!

А. Ананьев

— Я очень надеюсь лично познакомиться с Вами, когда наконец выпустят нас из четырех стен. Спасибо Вам большое! Сегодня мы беседовали с настоятелем Данилова монастыря в Переславле-Залесском игуменом Пантелеймоном Королевым. Я — Александр Ананьев, радио «Вера». Вернуться к этому разговору можете на нашем сайте http://radiovera.ru. Всего доброго!

Игумен П. Королев

— До свидания!