«Радость и страдания». Священник Александр Сатомский

Гостем программы «Светлый вечер» был настоятель Богоявленского храма в Ярославле священник Александр Сатомский.

Мы говорили о радости и страданиях жизни и о том, какую роль играют испытания на пути спасения человека.

---

М. Борисова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, дорогие друзья. В студии Марина Борисова и наш сегодняшний гость — настоятель Богоявленского храма в Ярославле священник Александр Сатомский.

Свящ. Александр Сатомский

— Добрый вечер.

М. Борисова

— Отец Александр, вот так уж как-то повелось у нас, что верующему человеку даже как-то и неприлично всё время чувствовать, что жизнь прекрасна и удивительна. А как же грехи? А пострадать? А каяться со слезами? И что интересно, внешние люди, не церковные, точно так же смотрят на верующих и на церковную жизнь, что церковь — это место, где пострадать люди ходят. Ну, так им в жизни не хватает, и они решают добавить себе...

Свящ. Александр Сатомский

— Расчесать.

М. Борисова

— Да. И вот эта странная уверенность, что без страдания мы не преодолеем грех и вообще вот это средостение, которое между Адамом до грехопадения и нами, потомками Адама, после грехопадения, никогда не пройдёт, потому что нужно через страдания... И вроде как вся аскетическая литература об этом. Не зря же святые отцы вериги носили и какими-то другими удивительными художественными способами воздействовали на свою плоть. И вот стоит верующий человек в XXI веке и не может понять: вот ему надо сугубо страдать, или он может себе позволить этого не делать и всё равно спастись? Потому что спастись очень хочется, а вот страдать не очень хочется. Как говорилось в классическом советском фильме: «Куды бедному крестьянину податься?»

Свящ. Александр Сатомский

— Вот здесь важная вещь. Мы, конечно, сильно путаем здесь причинно-следственные связи. Идея в том, что, да, мы живём в мире, который лежит в зле. То есть мир, скажем так, трачен, мир тронут грехопадением и, соответственно, что самое-то важное, его последствиями. В мире присутствует боль, страдания, болезнь, смерть — всё это в нём есть. И причём есть, в принципе, для всех: для хороших и плохих, для праведных и неправедных, для верующих и неверующих — для любых. Как по этому поводу апостол говорит, что вот такие же страдания переживают ваши братья в мире, имея в виду вот тех каких-то других, внешних людей. То есть отсюда какой вывод? Значит, и христиане переживают эти же. Но это разговор не про ценность, не про нужность и не про масштабированность этих самых страданий, что хватай их, умножай и, соответственно, чем больше, тем лучше. То есть это, на самом деле, логика из серии «не согрешишь — не покаешься, не покаешься — Богу не угодишь». Поэтому — вперёд.

Нет. Идея в том, что в этот мир приходит Христос победить болезнь, страдания, смерть и грех. И самое-то важное, что победил. Мы об этом и радуемся. И опять же важная штука: на самом деле радуемся мы об этом не в пасхальном цикле, а в принципе. Вот тот же самый Серафим Саровский, который говорит каждому встречному, что «радость моя, Христос воскрес» — это не просто эксцентричный старичок, который нашёл какую-то оригинальную форму. Нет, это человек, который всей своей глубиной понял, в чём ключ ко всякой жизненной ситуации.

М. Борисова

— Но до того, как он это понял, он сколько лет в лесу просидел? Ему позвоночник сломали, он на камне, практически рядом с болотом, молился. Его в этот момент кусали там всякие комары и мошки. Можем ли мы сказать, что вот это ощущение «радость моя, Христос Воскрес!» доступно только после того, как ты пройдёшь вот этот вот путь?

Свящ. Александр Сатомский

— А вот здесь дальше, опять же, тезис про то, что мы всё равно пройдём похожего типа путь.

Ну, не прямо один в один, но, повторюсь: как бы страдание сопровождает человека в мире. Вне зависимости от. С ним всё равно мы встретимся. И разговор про то, что в свете Христовом и страдание обретёт смысл. Не в том ключе, что Бог сознательно его посылает, вот умножает, масштабирует, а Он умеет действовать парадоксально и через то, что является Его врагом, что Им не задумано, что Ему, как кажется, противодействует. Заглянули мы с вами в Ветхий Завет и поглядели, что какие-нибудь жуткие ассирийцы со столицей в Ниневии, Вавилон, соответственно, со столицей его в Вавилоне и далее, вдруг оказываются вовлечены в план Божий о Его избранной общине. И те делают, вообще-то, жуткие вещи, и одни, и другие. То есть избранная община ведёт себя не так, как сильно вроде избранная. И, соответственно, враги её тут же набегают со страшной силой. И вдруг Бог во всей этой дикой круговерти умудряется помочь всем, вывести куда-то: к делу, к норме, к адекватности, а в итоге вообще прямо-таки ко спасению, — вот прямо-таки максимально возможное количество участников. Иногда даже из врагов.
Ну как, условно, вот Ассирия — бич, жуть, ужас, серп с севера и так далее. И вдруг: «Сходи-ка, Иона, батюшка, два раза, чтобы не возвращаться, до Ниневии. Там скоро они от грехов своих погибнут окончательно. Проповедуй им покаяние». Ну и дальше смотри Книгу Ионы — там много интересных деталей на этот счёт. Точно так же с Вавилоном. А Навуходоносор? Это бич Божий, пострашнее любого Аттилы. И вдруг... да, у него будет много своих разных личных интересных эпизодов, но он прославит Бога. Да, он там, конечно, семь лет кушал траву и окружающих не узнавал — ну, всё бывает. Главное, что закончилось хорошо. И так много с кем. Дарий: «Жив ли ты, Даниил? Велик Бог Даниилов», — и далее, далее, далее. Вот не только на примере конкретных людей, но и на примере обстоятельств.
То есть Бог сильнее, чем обстоятельства и умеет действовать внутри любого из них. И вот поэтому, опять же, пример преподобного Серафима тоже важная штука. Для того и стоит преподобный на камне тысячу дней, чтобы в каком-то объёме мы не стояли на нём. То есть он стяжает вот это понимание и презентует его современной ему и всей последующей Церкви. То есть в этом смысле мы с вами, когда читаем античных классиков, мы же, в общем-то, понимаем, что нам нужно не так чтобы сильно из гимнасия не вылезать, накручивать круги между кипарисов — хотя, кстати, вообще совершенно бы неплохая тема, но у нас с кипарисами недород — и заниматься всеми подобными вещами. Да мы теперь можем открыть книгу и, не пройдя тот путь, который прошёл Сократ, Платон и Аристотель, прям-таки взять и снять сливки, вот снять итоги этого их жизненного пути и сразу готовыми к себе как-то приложить. Вот с примером святых отцов Церкви, в общем-то, похожая штука.
М. Борисова

— Но ведь мы не любим про страдания читать, мы не любим про страдания слышать. В зависимости от темперамента, многие с удовольствием рассказывают про собственные страдания, но вот как-то вариться в этой каше — это не самое любимое занятие человечества. Человечество всё-таки хочет радоваться, ездить в Турцию по путёвке «всё включено» и как-то вот на солнышке греться.

Свящ. Александр Сатомский

— Отличная тема, отлично.

М. Борисова

— Как-то вот к этому больше расположено человеческое сердце. И есть такие удивительные люди в Церкви, которым дано. Вот смотришь на них — они в храм ходят, исповедуются. Соответственно, предполагаешь, что они плачут о грехах. А они от исповеди отходят такие какие-то радостные, такие все какие-то ублаготворённые. И нет у них никакого сугубого страдания, ни слёз о своих грехах, ни всего прочего, что мы в обилии находим в духовной литературе и к чему мы очень хотим каким-то образом пробиться. У нас ничего не получается, мы обвиняем себя в бездуховности и отсутствии веры. Но ведь, согласитесь, трудно найти человека среди верующих православных церковных людей, которым нравилось бы на службе Великого Пятка вечером в четверг слушать двенадцать Евангелий о страданиях Христа. Я не видела человека, которому это нравится. Вот страдание вроде как в том виде, в каком вы о нём говорите присутствует неким фоном, и, в общем-то, особой рефлексии не вызывает — есть и есть. Ну, там стукнулся — болит синяк, потом помазал чем-то, он прошёл — забыл про него. И житейские какие-то страдания — да, бывают очень сильные переживания, очень сильные испытания, но всё равно они как бы в череде твоей жизни иногда перебиваются каким-то буквально секундным ощущением рая.
Фабульно это может никак не выражено быть. Вот ты идёшь, думаешь о чём-то своём, голова забита какими-то заботами. Вдруг ты поднял глаза и что-то увидел. Я не знаю, это может быть летящая птица, цветок или ещё что-то — тут у каждого своя фантазия. Но такое ощущение, что тебе включили какую-то кнопку, и ты почувствовал счастье. И дальше ты идёшь опять в своих заботах, в размышлениях, но это счастье в тебе остаётся, как некое семя. И если ты умеешь хранить эти семена, то в тяжёлые времена они очень выручают, потому что ты начинаешь их перебирать, как чётки, и они тебя удерживают, даже чисто эмоционально. Но есть люди, которым дано в изобилии собирать эти семена. И ты смотришь на них и думаешь: ну а как же? Страдать-то положено. Спасутся вот эти люди, если они не чувствуют этих страданий, они живут как бы поверх них?

Свящ. Александр Сатомский

— Здесь важная вещь: все люди разные. То есть, собственно, Церковь поэтому и состоит из большого числа и разных людей. Сравнивать руку с ногой — последнее дело. Каждому из этих людей есть в Церкви место. Они как раз дают ту самую искомую нами полноту. То есть, если бы мы все представляли собою сообщество, постоянно рефлексирующее над собственным внутренним миром — даже здесь я не говорю про совсем-совсем страдания, а просто в постоянной рефлексии, — то, очевидно, Церковь была бы бездеятельна. Мы, обращённые только внутрь себя, не видели бы ничего снаружи. И весь огромный пласт заповедей о ближнем просто бы исчез. Но и наоборот. Если бы мы были только во вне ориентированы, то мы были бы классным социальным клубом, в котором миллион всяких замечательных инициатив. Но какое это имеет вообще отношение к какому-то духовному процессу, к какой-то вот этой ковке, сказать было бы сложно. Поэтому очевидно, что вот это большое число примеров... и более того, мы можем сказать, как оно и в святых преломлено, чтобы далеко не ходить.
У нас есть классический пример: Василий Великий и Григорий Богослов. Вот люди диаметрально противоположно устроенные, бывшие при этом ближайшими друг другу друзьями, один из которых это вечный паровоз и двигатель — это святитель Василий. Вот он примерно всё успел поделать за свою жизнь. А другой — это святитель Григорий Богослов, который рефлексирующий, интеллигент, ему бы стихи писать, в скиту бы пребывать, а не вот это всё — вдруг оказаться на кафедре Константинополя. То есть святитель-то Василий на неё не собрался, а Григория-то туда выдвинул. Но неважно. У нас есть значительно ближе пример: Паисий Святогорец и Порфирий Кавсокаливит — современники. Про их прям дружбу-дружбу, может быть, нам здесь не сказать — как бы географически они всё-таки не так чтобы были прям предельно близки, но знали друг о друге, более того, очень высоко оценивали друг друга. И при этом, вот так сильно, широко скругляя, можно сказать, что у них всё-таки достаточно, как кажется, разный вектор. И у преподобного Паисия очень много про вот этот внутренний процесс, про перековку, про покаяние. А у преподобного Порфирия про то, что отдай всё Христу, найди Его — и страсти умрут. То есть как бы про строительство совсем с другой стороны.
Но внимательный читатель увидит, что они на самом деле про одно и то же разговаривают. И поэтому точно так же, к примеру, про этих людей. Ни одни, ни другие в каком-то объёме не сильно трудились над своим внутренним устроением. Мы имеем то, какое имеем. Вот с чем мы родились, в том и пребываем. Масштабировать можем, конечно. Но тот, кто склонен к внутреннему процессу и кто склонен к вот этому внимательному перебиранию — это вот один тип граждан. Кто-то вот открыт и рад, и доволен, и за всяким действием распознаёт руку Божию, и, во-первых, за неё благодарит — это другой тип людей. И не скажу, что кто-то из них ближе или дальше — они просто разные.

М. Борисова

— Священник Александр Сатомский, настоятель Богоявленского храма в Ярославле, проводит с нами сегодня этот «Светлый вечер». Мы такую тему для светлого вечера выбрали специфическую. Но мне довелось тут в одной умной книге наткнуться на такую формулу: хорошее покаяние — это тоска по Богу, а не по собственному совершенству. И тут я задумалась: вот что такое тоска по Богу? И почему тоска по собственному совершенству нам гораздо понятнее, ближе и это то, к чему мы готовы пробиваться, применяя массу усилий? А с тоской по Богу как-то не очень у нас получается.

Свящ. Александр Сатомский

— А по большому счёту ровно по той простой причине, что собственное совершенство идеально коррелирует с гордостью, вот прям полностью в неё попадает. В огромном объёме наши слёзы на исповеди как раз вообще ведь не про Бога. Тут я, конечно, неаккуратно использую очень обобщающую фигуру, но часто это действительно так. Мы печалуемся о недостаточно совершенном себе перед лицом самого себя. Вот у меня есть фантазия о идеальном мне, и реальный я, который до неё не допрыгивает. И какой же это ужас. Как же вот такой прекрасный я мог совершить такие отвратительные вещи? Всё, в этой схеме Бога практически нет. Он, может быть, немножко дал градационную шкалу, по которой я как-то эти сравнения осуществляю — не более. Тоска про Бога — это прямо-таки про другого, про кого-то, кто не я. По этому поводу сейчас читаю и очень рекомендую толкование блаженного Августина на Евангелие от Иоанна. И у него есть великолепное размышление по поводу Иоанна Крестителя. Он говорит: «Что же так Христос его высоко ценит? Что же Он так везде и всюду? Говорит, что не восходил среди рождённых женами никто более Иоанна. А мы видим, что он ни одного чуда не сотворил, к примеру. А заметим, уж не сравнивая с Христом, апостолы сколько совершили чудес. А Иоанн? Он проповедовал-то полгода. Ну как бы что такое там невероятное, из-за чего Христос его так превозносит?»
И блаженный Августин, в общем-то, делает достаточно очевидный вывод прямо изнутри текста. Он говорит: «Так это же смирение. Не было никого смиренней Иоанна среди рождённых женами. Он поэтому смог вознести руку для того, чтобы крестить Бога и Мессию Израилева, потому что не мнил о себе ничего». То есть идея простая: другого бы это разорвало бы в щепки, что я такое совершил. А он о себе говорит в категориях функциональных: я голос, кричащий в пустыне. Вот и всё. И, соответственно, отсюда эта высота. Всякий, возносящий себя, будет смирён, всякий, смиряющий себя, вознесётся от Бога. Поэтому и печаль, о которой мы говорим, она в огромном объёме случаев не про Бога, а она про себя. Она почему, собственно, оказывается в итоге бесплодной? Потому что мы как бы уроборос — мы змея, кусающая себя за хвост как бы в этом процессе. Это я о себе, про себя. Ну, так вот эта дурная бесконечность закончится только путём полного себя доедания тогда в итоге. То есть эту цепь надо разорвать, надо прекратить есть свой собственный хвост. И вообще, как бы немножко в этом смысле постоянно внутрь повёрнутые глаза всё-таки зрачками попытаться повернуть наружу, посмотреть не только туда. Опять же, а нам вроде вся традиция рассказывает, как это хорошо, правильно — разглядеть, увидеть, понять. Да, время от времени это нужная практика. Вне её не будет нормального устроения. Но невозможно смотреть только внутрь. То есть это периодически полезно. В большую часть объёма времени нам надо смотреть туда, наружу. Как по слову пророческому: на стражу мою встану рано, взойду на башню, смотреть, не хотел ли сказать чего Господь.

М. Борисова

— Но мы тоскуем по тому, кого любим. Вот нету, уехал в командировку, давно не звонил — плохо без него. Но что такое для человека любить Бога? Вот Сам Господь своего самого искреннего, порывистого и непосредственного ученика, ближайшего из близких, апостола Петра, камень, на котором Он строит свою Церковь, три раза спрашивает: любишь Меня? Тот говорит, что, конечно же, Ты же знаешь. Три раза Он задаёт один и тот же вопрос. Они говорят о чём-то другом — каждый о своём. Если на таком уровне невозможно понять, что подразумевает Бог под любовью и что я, ну а что же делать тогда нам, на нашем уровне? Как понять? Чтобы востосковать о Боге, нужно Его полюбить. Как?

Свящ. Александр Сатомский

— Вот здесь, мне кажется, как раз пример с Петром очень показательный. Есть у нас, конечно, поздняя агиографическая традиция, которая рассказывает, что Пётр так потом всю жизнь раскаивался о своём соделанном зле, что у него были аж дорожки от слёз на лице и всё остальное, потому что велико было его предательство. Вы знаете, тут за две минутки это всё потом не решается. Так вот взяли, хоп, и всех простили. Нет, тут давайте как-то последовательно. А в тексте-то мы видим совершенно другую установку. Как раз это огромный нам ответ во многих ситуациях, что главный запрос Христов: любишь ли ты Меня? Вот ужас в каком-то смысле для нас культурный этой ситуации, что не «ты раскаиваешься в соделанном?», «ты точно понял, что ты сделал?», «велико ли твоё понимание?», «насколько ты сам себя в итоге загнобил?» и далее-далее. Нет, то есть: «Пётр, опомнись, опомнись. Меня интересует вот это. Вот ты отрекался от Меня. А ты любишь Меня?» То есть важно же, что Христос нигде не напоминает ему. Он нигде не говорит, что — как я сейчас сформулировал — вот ты одно, а теперь-то ты другое. Нет, Он сразу начинает с узлового: вот в целом, любишь? И, соответственно, Он как бы ведёт Петра прям по этой дороге. То есть, чтобы в итоге для Петра это стало как бы очевидным ответом. То есть мы видим, как он немножко даже загорается в процессе ответов: Господи, ну, сколько можно? Сколько можно? «Вот и всё, — говорит Христос. — Поэтому иди, паси. И вот этого вот всего больше не надо».

М. Борисова

— Священник Александр Сатомский, настоятель Богоявленского храма в Ярославле, проводит с нами сегодня этот «Светлый вечер». В студии Марина Борисова. Мы ненадолго прервёмся и вернёмся к вам буквально через минуту. Не переключайтесь.

М. Борисова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. Ещё раз здравствуйте, дорогие друзья. В студии Марина Борисова и наш сегодняшний гость — настоятель Богоявленского храма в Ярославле священник Александр Сатомский. Вот мы с вами договорились до самого загадочного: почему Пётр не может ответить так, как хочет Спаситель, чтобы он ответил — они говорят каждый о своём. И вот самое-то для меня кажется сложное — понять, что вкладывает Господь в понятие «любишь ли Меня?». Что это за любовь? В чём она должна выражаться? Что я при этом должен делать? Потому что мы в последнее время, рассуждая, правда, совсем на другие темы, очень много придумали разных для себя таких интересных вариантов. Например, что любовь — глагол. Что любовь без дела же совершенно не работает. Или ещё что-то. Я слышала формулировку: «любовь — это существительное, но не что, а кто». Тоже, в общем, имеет право на существование. Но мы как до начала этих рассуждений не понимали, что вкладывает Господь в понятие «любить»... Вот Он нас любит. И мы это произносим как «дважды два — четыре». Это некая аксиома, данность, она не требует никаких размышлений от нас. А читая Евангелие, мы постоянно упираемся в то, что мы не понимаем, что Он нам говорит. Он говорит простые вещи, а апостолы начинают какие-то, с нашей точки зрения, глупости у него спрашивать. Так мы же точно такие же, потому что мы элементарные слова Христа не понимаем, как сейчас говорят, от слова «совсем».

Свящ. Александр Сатомский

— Здесь важная вещь. Вот чтобы ничего не выдумывать в эту сторону, у нас вообще-то есть недвусмысленное учительство Священного Писания, где говорится «возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, всею душою твоей, всем помышлением твоим, и ближнего своего, как самого себя». То есть и в первом, и во втором случае, что про Бога, что про ближнего, нам говорится через категорию собственной полноты. И, соответственно, мы, значит, можем сделать и обратный ход. То есть понять, что и любовь Бога к нам — это Его преподание нам самого Себя. Не каких-то там даров, благодати, чего-то ещё — это тоже, то есть это как-то опредмечивается. Но в итоге Себя отдаёт. Да, собственно, у нас это главное евангельское событие, как бы главная идея евангельского текста, что «так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного». Причём отдал не абстрактно, а чтобы «каждый верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную». То есть как можно иметь жизнь вечную? Получается, только в Нём, только в Сыне. Даже не «с», не рядом, не около, а в Нём. Почему, собственно, главное Таинство — Причастие. Он в нас вошёл, нас частью стал, мы к Нему приобщились, Его частью стали.
И поэтому, когда у нас этот разговор про любовь начинается — мы травмированы сильно вот этим романтическим дискурсом, что любовь — это вот этот объём каких-то там переживаний, чего-то ещё. В каком-то смысле да, наверное. И это тоже имеет место и имеет смысл. Да больше того, мы и к Богу иногда вот какие-то похожего типа переживания имеем. Это абсолютно не то что нормально, а это прям даже базово. Но, в конечном итоге, это про то, что Он преподаёт нам Себя и от нас готов принять только нас. То есть не часть, не эпизод, не проявление, а вот прямо нас. То есть пример тех же самых апостолов или пример тех же самых пророков рассказывает, как это, пошло говоря, работает. Когда вот они, да, всё, встали и пошли за Ним, как бы слушали, чего хочет сказать Он, какова воля Его. При этом мы видим, что они собой быть не перестали. То есть это же тоже важная штука. У нас иногда есть искажение, что нужно себя полностью потерять. Нет, это мы как раз себя обретаем в этом свете.
Да, есть вот эта важная ремарка в Евангелии от Луки. Много где мы слышим про то, что вот свечу не ставят под спуд, но ставят на подсвечник. А у Луки есть немножко уточнение. Там про то, что вот если свет, который в вас, тьма, то какова же тьма? И если око твоё, значит, будет темно, то и всё тело твоё. Он говорит: но если око твоё будет светло, так и во всём теле твоём не останется ни одного тёмного места. То есть вот как бы оно и будет тот самый светильник. То есть ты будешь этот светильник. То есть давай, просвети око — и всё поменяется. То есть вот этот разговор о единстве с Богом, кроме всего прочего, это разговор опредмечивающийся. То есть там есть процесс, есть шаги и есть результат. Это не какая-то абстракция — вот что-то где-то около там некоего объёма переживаний.

М. Борисова

— Но ведь вспомним, что происходит с учениками на горе Преображения. Ведь, по сути дела, там не описывается никаких космических явлений. Просто они не видели, и потом просто им было дано увидеть. Увидеть так, как это есть на самом деле. Но это же было дано. Это не они долго усиленно каким-то образом трудились и вот выработали в себе некую новую способность видеть. Просто они получили такой подарок — и тут же его потеряли. Ну, как бы отняли у них — показали, и всё, опять закрылось. То есть есть вещи, которые, мне кажется, совершенно не могут зависеть от человека. И вот понять, что такое любовь Божия к нам — не размышления, не интерпретации: «Бог нас любит потому, что...», — а просто когда не надо ничего объяснять, когда ты понимаешь, что Бог тебя любит. Вот это понимание, мне кажется — я, может быть, совершенно в этом ошибаюсь, — что это как раз исходит от Бога. Это просто вот такой подарок. Тебе дано понять, но объяснить, как ты это понял, ты не можешь, потому что это не от тебя, не от твоего интеллекта, не от твоих усилий, не от твоей аскетики или её отсутствия, а просто тебе дано. Но мы же не можем регулировать этот процесс. Мы не можем опустить в какой-то волшебный ящик записку с просьбой: «Господи, давай уже покажи, дай почувствовать, дай увидеть». Значит, от нас в данном случае ничто не зависит? Или зависит? А если зависит, то тогда как эта зависимость выстраивается? Мы на неё можем влиять или нет?

Свящ. Александр Сатомский

— Ну вот здесь как раз важное соображение, что, с одной стороны, всё дар — вот абсолютно всё, начиная от жизни. Но, с другой стороны, мы ведь имеем в виду, что в большом объёме дар может быть принят или отвергнут. И это на самом деле огромное дело. Вот есть эпизод, как кажется, вообще никакого отношения к нашему сегодняшнему разговору не имеющий, но на самом деле очень хорошо его иллюстрирующий. Есть книга «Песнь песней», которая рассказывает про очень вовлечённую любовь девушки к юноше, но параллельно рассказывает и историю отношений души и Бога, или общины и Бога. И там есть прекрасная иллюстрация. На всю книгу, которая целиком вроде состоит из одних только комплиментов, есть история кризиса, когда вот вдруг что-то сломалось в этих отношениях, и сломалось сильно. Хотя, как кажется, ничто не предвещало беды. По-моему, это пятая глава, когда юноша под окном девушки говорит: «Чистая моя, голубица моя, отвори мне. Кудри мои покрыты ночной влагой», — то есть такая очень серенадная тема. А девушка, как-то вроде так кокетливо с ним флиртуя, говорит: «Я сняла хитон мой; как же мне опять надевать его? Я помыла ноги мои; как же мне марать их?»
Она вроде даже не отказывает ему. На самом деле, повторюсь, она с ним флиртует, то есть она рассказывает, какая она тут замечательная, такая вся невероятная. Но тебе снаружи, конечно, к сожалению, это всё никак не углядеть. Но потом она понимает, что как-то ситуация заходит далековато — как бы нехорошо. Она бежит открывать — открыла, а юноша развернулся и ушёл. Что нам сразу указывает на то, что перед нами не совсем серенада. То есть мы понимаем, что если молодой человек всеми правдами и неправдами бьётся попасть в дом к девушке, то у него есть очень простой прагматический план. Ну и, соответственно, когда ему открыли двери, в общем-то, тут-то всё и началось. А нет, ему не надо, чтобы ему просто открыли двери, у него не интерес к тому, чтобы просто удовлетворить свои желания и уйти. У него разговор про любовь, и он ждёт с той стороны тоже любви. И как это он её в итоге, получается, не получил? А это в истории отношений нас и Бога говорит о чём?
Вот если мы смотрим на юношу как на Бога, то у него есть огромный объём трудов. То есть он встал, в ночи пошёл по этим непогодам, вот кудри его в ночной влаге, то есть вот он стоит под окном и взывает. А девушка, получается — это вот мы, наша душа... Вся наша задача — просто открыть. Но если мы не откроем, то ничего не произойдёт. То есть вот есть огромный объём труда Божьего, и есть вот эта вот наша щеколдочка, которая полностью в нашей власти. Откроем — и будет, не откроем — и не будет. И дальше мы видим, что она замедлила и потеряла. И потом бежала по городу, искала, попадала во всякие разные обстоятельства. И супервеликолепный ход — повторюсь, что там весь текст про вот эти вот комплименты-комплименты, что ты, как лилия среди тёрнов, ты, как яблоня среди диких деревьев.
Это всё очень здорово звучит, когда это взаимно. А потом вдруг оказывается, бац, и невзаимно — юноша развернулся и ушёл. И такой немножко абстрактный, но искушающий вопрос от хора (это же такая драматическая структура песни): «Скажи нам, прекраснейшая из женщин, — то есть ты-то точно молодец, ты-то точно великолепна, ты вот лучше всего, что есть, — а чем так хорош возлюбленный твой?» И этот вопрос прямо в середине драмы. То есть сейчас-то задумайся: а зачем он тебе? Может быть, и не надо? И вот тут ответ девушки рвёт всё это повествование просто на части и переводит на какой-то совершенно другой уровень. Там огромный объём текста, где она рассказывает, что «возлюбленный мой лучше всех». Это на этапе, когда он развернулся, ушёл, её не слышит, никаких комплиментов возвратного типа там нет и, как кажется, не будет. Но она всё поняла. И вот эта иллюстрация идеально рассказывает про наши с Богом отношения.

Апостол Павел говорит, что Христос умер за нас, когда мы были ещё грешниками. Ну не в смысле, что мы сейчас какие-то невероятные праведники, а в смысле, когда нам это было не надо, когда мы знать не знали. То есть Он нас спасал, когда мы не понимали, что мы погибаем. Соответственно, уж теперь на этапе, когда мы поняли, так неужели, если Он такие труды осуществил тогда, мы считаем, что меньшие Он осуществит к нам сейчас. И таких эпизодов внутри Священного Писания масса. И вот этот разговор опредмечивается очевидным способом. Да, наш труд невелик, вот прям-таки практически не существует, но он есть: не будет открыта эта щеколда — ничего не произойдёт.

М. Борисова

— Священник Александр Сатомский, настоятель Богоявленского храма в Ярославле, проводит с нами сегодня этот «Светлый вечер». Вот начали со страдания, развернулись в разговор о любви. Буквально как в русском фольклоре, где песни о любви назывались «страдания». Вот у нас как-то так очень по-народному выходит: начинаем о страданиях — заканчиваем любовью, начинаем о любви — заканчиваем страданиями. Вот тут, с одной стороны, вроде как всё понятно. И кажется: ну о чём ещё размышлять? Но потом открываешь текст и натыкаешься, вот у апостола Иакова в послании: «Сокрушайтесь, плачьте и рыдайте, смех ваш да обратится в плач, и радость — в печаль». И опять я думаю: да что же такое, ну почему? Почему радость? Апостол Павел пишет: «Радуйтесь всегда в Господе, и ещё говорю: радуйтесь». Вот это мне нравится — мне нравится логика апостола Павла и не нравится логика апостола Иакова. Что мне делать?

Свящ. Александр Сатомский

— А вся разница в аудиториях — к кому пишет один и к кому пишет другой. На этом этапе Иаков поучает богатых, превознесённых, гордых. Кому пишет Павел? Он пишет: «Мы стали как отребье для мира. Разве богатая мира избрал Бог? Или знатная? Или мудрая? Или сильная?» Ну и дальше смотри как бы по тексту, о чудо — нет. Ровным способом всё наоборот. И Бог победит через всё это — через незнатное, слабое, глупое. Бог достигнет своей цели. Не потому что хорошо быть глупым, слабым и незнатным. А это нас возвращает к вопросу про гордость. Иаков говорит, что если будете укрепляться в гордости, погибните. Поэтому плачьте, рыдайте, сделайте поворот, развернитесь от успехов, посмотрите в другую сторону. Павел говорит, что у вас нет никаких успехов — у вас провалы одни. Вы и так-то, мягко сказать, третий сорт, не брак, да ещё вас и гонят кругом. Ободритесь, радуйтесь. Вы что? Бог через вас сделает великие вещи. То есть в конечном итоге это вообще разговор ни про бедность, ни про богатство, ни про мудрость, ни про глупость, ни про силу, ни про бессилие. Весь разговор про угол зрения, про гордость или смирение. Велик человек, который обладает, как будто не владея, то есть имеет навык, имеет дар и спокоен по отношению к нему, не превозносится даром. К слову говоря, в каком-то объёме часто бывает, что парадоксальным образом те самые скорби учат этому.
То есть вот мы вдруг поняли, что наше здоровье не в нашей руке. Вот мы им пользуемся как даром. Господи, невероятно: оказывается, я имею, и просто Тебя благодарю. Редко, к сожалению, такое бывает, когда мы просто здоровы. Обычно только опыт впадения в тяжёлую какую-то болезнь нас потом приводит к радости о двигающихся ногах, смотрящих глазах и всему остальному.

Точно так же с какой-то моральной сохранностью или интеллектуальной, или какой-либо ещё. Господи, так это же дар Твой. Вот тяжёлый опыт падения может нас разорвать, распластать и полностью уничтожить. Опять же, как Христос говорит апостолам, что сатана хотел сеять вас как пшеницу. Ну то есть раскидать в разные стороны. А ведь в чём логика? А куда вы, какие вы апостолы? Когда вы были Ему сильнее всего нужны, вы спали, а потом бежали. О чём может идти речь?Расходитесь, граждане, он наберёт себе каких-нибудь других. Христос говорит, что, нет, но Я молился вот о тебе, Пётр, чтоб не оскудела вера твоя. В каком смысле не оскудела? А вот в смысле того злодеяния, которое ты соделал, чтоб ты не посчитал, что на нём твоя история и кончилась. Ну, как у Иуды.
Опять же, мы же ведь имеем в виду, что просто приди, просто продолжи. Но для него нет никакого «просто» — он схлопнулся в себе. Как это я стал таким? У такого нет продолжения. Вот и всё. Поэтому гордость и смирение, гордость и смирение — вот как бы те категории, через которые оценивается всё это. То есть можно быть и богатым, и успешным, и здоровым, и мудрым — если всё это со смирением ну хоть как-то соотнесено, то это не разрушит человека. Точно так же, к глубокому сожалению, можно быть и бедным, и больным, и глупым, и при этом к святости не приблизиться ни на миллиметр. Потому что из той же самой гордости... Ты не будешь, конечно, гордиться вот этим всем. Ну тут уж как бы, я извиняюсь, при всём желании нечем. Но ненависть к обладающим и жалость о самом себе, из той же самой гордости внутри самого себя, будут рождаться. И то есть, о чудо! Нельзя сказать, что страдания приближают к Богу, или сказать, что радости удаляют от Бога. Вот весь вопрос в этом корне.

М. Борисова

— А можем ли мы сказать, что вот та самая заветная щеколда, которую мы можем открыть, а можем не открывать, что это, собственно говоря, и есть благодарность Богу? Либо она существует в нас, и тогда мы щеколду открываем, либо её у нас нет, и щеколда остаётся закрытой.

Свящ. Александр Сатомский

— Мне кажется, что, конечно, путей входа в эти отношения ряд. То есть можно сказать, что щеколда — это точно наша свобода, которой мы как-то распорядимся. И благодарность — один из путей. Как раз, опять же, и покаяние может быть одним из путей, и благодарность, и там ещё целый ряд каких-то вещей. Как бы разным можно войти, разным можно к этому вопросу подойти вплотную и как-то распорядиться этой самой свободой. Но очевидный разговор про то, что вне смирения ничего не выйдет. То есть вне смирения полученные дары будут расточаться неправильно. Вне смирения мы можем и фантастические аскетические усилия осуществить. Примеров изнутри той же самой монашеской литературы, как монахи падали в гордости, а не в деятельном грехе, тоже миллион. Да даже больше того: у нас есть пример одного из отцов пустыни, который даже в Пасху не вкушал елей. И он нам предложен просто как своеобразный пример крайности. Нигде ни одна монашеская традиция не прославила его как отца, то есть как преподобного, как начальника, как примера — как пример положительный. Как пример вообще, что, смотрите, люди, до чего можно дойти — это да, это нам прям, по-моему, «Лавсаик» говорит. Но как бы из серии «давайте будем осторожней».

М. Борисова

— Но вот это заветное смирение, о котором столько написано и столько говорено, и продолжаем мы чуть ли ни после каждой воскресной Литургии слышать это заветное слово в проповедях — ведь опять-таки как с любовью Божией, так и само понятие смирения для нас также загадочно. Потому что в преломлении к самому себе мы не можем определить: вот это смирение или это я так притворяюсь смиренным, потому что я тешу своё тщеславие, что я такой смиренный? Мы всё время запутываемся в элементарных вещах. И когда мы запутываемся, мы не можем радоваться, потому что наше внимание переключено в совершенно другую плоскость. Вот мы ходим и пытаемся понять, чего же в нас больше: тщеславия, смирения, покаяния, гордыни? И вот мы тратим львиную долю отпущенного нам на этой земле времени на то, чтобы разобраться в том, в чём, на мой взгляд, вообще разобраться невозможно. Каким образом можно из этого замкнутого круга выскочить?

Свящ. Александр Сатомский

— В каком-то объёме не то что невозможно, а в каком-то объёме и не нужно. Вот, знаете, это очевидный совершенно пример. Вот в каком-то смысле наша задача — копать от забора до обеда. Но мы принципиально похожи на людей, которые берут самоучитель по копке, открывают его, полагают с собой рядышком и смотрят, что «возьмитесь правой и левой руками за черенок, под углом 45 градусов введите острие лопаты в грунт с тем, чтобы разница между ладонями составляла порядка 40 сантиметров, после чего осуществите резкое поступательное движение вперёд». И вот примерно так мы пытаемся осуществить каждый конкретный кидок лопатой. Да, нам нужен пример, конечно, нам и самоучитель поможет, но на каждый кидок лопатой он не нужен. Вот мы можем поглядеть, как другой копает, ну и плюс-минус куда-то в эту сторону подвигаться. Можем поглядеть в самоучитель. Ну и как бы вот так пару раз мы сверились с ним — и дальше кидаем. И с духовной жизнью, в общем-то, такая штука. Мы можем быть страшно зациклены в самих себя, страшно бояться отступить вот от этого текста ни на миллиметр, но в итоге накопаем мы, мягко сказать, немного. Да, примеры нужны, да, текст важен, но копать в итоге нам. И концентрироваться только в пример и только в текст мы просто не имеем возможности — да и не надо.

Понял примерно, плюс-минус, и делай — дальше деланье обучит тебя. Или, в крайнем случае, более опытные граждане подойдут и тебе немножко помогут. Вот таким образом, мне кажется, эта наша внутренняя действительность и устроена. То есть, соответственно, смирение — это же мера. Мне очень нравится, как восточные патриархи подписываются, или тамошние митрополиты: «от нашей мерности». Это ведь отсылка именно к этой категории. Собственно, когда антиминсы подписывает епископ «Божией милостию смиренный», думаешь: ничего себе ты смиренный. Божией милостию, в этом смысле, смирённый, то есть величиной дара смирённый ниц. Вот, оказывается, в чём дело. И тогда, конечно, да. То есть вывод-то простой: смирение — делай добро и бросай его в море, добром к тебе вернётся. Опять же, к советской мультипликации обращаясь. Делай добро — и беги. Меньше рефлексируй, не меряй всё через себя и собой. Опять же, Льюиса не можем не вспомнить. А то что у нас за выпуск, а его и не вспомнили?

М. Борисова

— Действительно.

Свящ. Александр Сатомский

— Смиренный человек не думает о себе хуже — думает о себе меньше. Вот как только мы к этому начнём приходить, перестанем засчитывать себе: ага, так, грехопадений было восемь, добрых дел четыре — сегодня у нас как бы непрофицитный какой-то день, надо что-то срочно дожать. Вот как только от этого уйдём, как только перестанем перемеривать, как только... Ну, в каком-то смысле это же ведь про то, чтобы полюбить добро. Опять же, это к вопросу про страдания или про радость — добро можно полюбить. То есть ты его делаешь — и тебе хорошо. Вот просто хорошо. Не потому, что зачлось или не зачлось, исправилось или не исправилось. Господи, а как здорово, что вот можно сделать, и станет лучше — в отношении или с близким, в отношении или с Тобой, в отношении или с собой. То есть чуть-чуть вот этой космичности, украшенности, лучшести (нет такого слова — да?), мира станет больше. Это же здорово. Давайте ещё раз попробуем. Вот это оно.

М. Борисова

— Спасибо огромное за эту беседу. Священник Александр Сатомский, настоятель Богоявленского храма в Ярославле, был сегодня с нами в студии программы «Светлый вечер». С вами была Марина Борисова. До свидания, до новых встреч.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Судьба Марины Цветаевой». Анастасия Чернова
• «Как увидеть свои грехи?» Священник Анатолий Правдолюбов, Даниил Костромин, Екатерина Каштанова
• «8-е воскресенье по Пятидесятнице». Протоиерей Максим Первозванский

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов