«Отголоски «Божественной комедии» в творчестве русских писателей». Марина Михайлова

Мы беседовали с доктором философских наук, ведущей авторских программ на радио «Град Петров» Мариной Михайловой.

Разговор шел о том, какое влияние «Божественная комедия» Данте Алигьери оказала на творчество русских писателей, в частности, А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя («Мертвые души»), О.Э. Мандельштама (эссе «Разговор о Данте»), И. А. Бродского (стихотворение «Декабрь во Флоренции»), В.В. Ерофеева (поэма «Москва — Петушки»). Кроме того, мы говорили о том, какие важные смыслы в «Божественной комедии» может для себя подчерпнуть современный читатель.

Этой программой мы завершаем цикл из пяти программ, посвященных книге «Божественная комедия» Данте Алигьери.

Первая беседа с Владимиром Легойдой была посвящена личному восприятию «Божественной комедии» (эфир 08.06.2026)

Вторая беседа с архим. Симеоном (Томачинским) была посвящена главе «Ад» из «Божественной комедии» Д. Алигьери (эфир 09.06.2026)

Третья беседа с архим. Симеоном (Томачинским) была посвящена главе «Чистилище» из «Божественной комедии» Д. Алигьери (эфир 10.06.2026)

Четвертая беседа с архим. Симеоном (Томачинским) была посвящена главе «Рай» из «Божественной комедии» Д. Алигьери (эфир 11.06.2026)

Ведущий: Константин Мацан

---

К. Мацан

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, уважаемые друзья. У микрофона Константин Мацан. Этой программой мы продолжаем и завершаем цикл бесед, которые на этой неделе у нас выходили про «Божественную комедию» Данте. С разных сторон посмотрели мы на этот текст, поговорили вообще о его месте в мировой культуре подробно. Ну, относительно, насколько было возможно, в часовых разговорах прошли по кругам ада, по уступам горы Чистилище и по разным уровням небесам рая. А вот сегодня, в пятой, завершающей программе мы поговорим о влиянии Данте на русскую культуру, о рецепции этого текста «Божественной комедии» у русских писателей и поэтов, и проводником в мир этой проблематики для нас сегодня станет Марина Валентиновна Михайлова, доктор философских наук, ведущая авторских программ на радио «Град Петров». В общем, наш собеседник из Санкт-Петербурга. Добрый вечер.

М. Михайлова

— Добрый вечер, Константин. Добрый вечер, дорогие слушатели!

К. Мацан

— Мы говорим с вами, для меня это очень радостно, спасибо большое. А вот для вас лично в вашей жизни, не знаю, в вашей творческой биографии это произведение Данте какое место занимает?

М. Михайлова

— О, это некоторая история. И вот тут я хочу сказать, что наши слушатели, которые, возможно, не все внимательно читали комедию. Пусть не огорчаются, если с первого раза это произведение не покажется им столь прекрасным, как про него рассказывают. «Божественная комедия» — это один из тех текстов, которые открываются постепенно.

И когда я читала её в первый раз, это было на первом курсе университета, мне было тогда 16 лет. И у нас был курс зарубежной литературы, Возрождения, ну, Средних веков и Возрождения. И нам велели прочесть «Божественную комедию». И я помню, что я с большим трепетом к ней приступила. И она оставила меня совершенно холодной. За тем только исключением, что полёт на спине Гириона, вот этого пёстрого прекрасного змея. Вот он меня как-то впечатлил. И я подумала, что да, наверное, это очень красиво. Пролететь над безднами адскими таким способом. И по-настоящему я прочитала «Божественную комедию» много позже, когда уже сама преподавала зарубежную литературу, и тогда мне было за 30.И в этот момент вдруг мне открылась прекрасная личность Данте. Он действительно один из тех людей, с которыми можно вступать в общение. Это человек горячий, порывистый и в то же время способный к таким созерцательным состояниям глубочайшим. И это, конечно, поразительный объём личности, такой диапазон великолепный. Ну и кроме того, это очень трогательный, очень искренний, очень какой-то хороший человек. А что касается произведения, то да, вот только вслед за Пушкиным я могу сказать, что даже сам замысел «Божественной комедии» велик и написано это прекрасно. Поэтому сейчас я всё время, во-первых, её перечитываю с какими-то людьми, да, которые хотят её читать. А во-вторых, я вижу, что «Комедия» никого не оставляет равнодушным. Поэтому, вот мне кажется, что первый опыт может оказаться не самым удачным, но тогда можно книгу отложить и вернуться к ней через какое-то время.

К. Мацан

— Мне кажется, так неслучайно, и, может быть, нужно и слушателям на это обратить внимание, что вы называете произведение Данте просто «Комедией», не «Божественной комедией». Потому что так её, в общем, называл сам Данте. Слово «Божественное» появилось позже, ну, как обозначение, как такая приставка, если угодно. Да он написал просто «Комедию» вслед за автором так её и называете. Ну вот упомянули вы Пушкина, может быть, с этого имени и стоит начать. Пушкин и «Божественная комедия». В каком ключе Пушкин к этому тексту обращается?

М. Михайлова

— Да, Пушкин. Конечно, всю зарубежную литературу прежде всего получал через французский язык, через французские источники. Ну, это известно, что он с детства говорил и писал по-французски так же свободно и хорошо, как по-русски. И поэтому, судя по всему, впервые он читал комедию во французском переводе, переложении. Но потом он начинает учить итальянский язык. Между прочим, в «Евгении Онегине» есть очень такие забавные, смешные отсылки к «Божественной комедии». И у Пушкина есть такой прекрасный стишок: «Зорю бьют... из рук моих ветхий Данте выпадает...» И это стихи, которые написаны, когда Пушкин был на театре военных действий на Кавказе. Он же туда отправился после такого неудачного сватовства первого к Наталье Николаевне Гончаровой. Ему будущая тёща дала уклончивый ответ, и он решил, что по рецепту античного поэта Катулла того самого он будет поборать несчастную любовь путешествием. Да, он взял и уехал сначала в Грузию, потом в Турцию, там даже скакал на лошадке с шашкой наперевес и всяко-разное. Так вот в это путешествие, и это, конечно, поразительно, Пушкин берёт с собой томик Данте. Говорят, что эта книжечка сохранилась, она есть в библиотеке Пушкина. И там Данте на итальянском. То есть Пушкин учит итальянский язык ради того, чтобы читать и лучше понимать Данте. Он о нём никакой особенной такой специальной работы не оставил. Но тем не менее он о Данте отзывается как-то в своих литературно-критических статьях. Ну и, может быть, что самое ценное, у него есть стихотворение. И мне очень нравится, что эти стихи имеют отношение к Царскому селу, к лицею. И здесь вот это хорошая вещь, поскольку, смотрите, ведь для Данте «Божественная комедия» — это некоторый взгляд в прошлое. Ну, вы наверняка об этом говорили, да, что он её пишет уже в начале XVI века, действие комедии происходит от Великой Пятницы до Пасхи 1300-го года. И таким образом Данте как будто оглядывается назад. И вот это его путешествие — это в не меньшей мере перечтение своей собственной судьбы, чем какие-то мистические прозрения о природе невидимого мира. Так вот у Пушкина такой взгляд назад появляется в стихотворении «В начале жизни школу помню я». И это стихотворение написано терциной. Ну, я не знаю, надо ли чуть-чуть процитировать, если хотите, я...

К. Мацан

— Ну, а почему же нет? Раз мы говорим о Данте и о Пушкине, как же не процитировать?

М. Михайлова

— Ну давайте. Благо у вас такой хороший формат передачи, что время нам это позволяет. Ну, может быть, и не целиком я вам прочту эти стихи, но какой-то фрагмент прочту. И что мне кажется драгоценным, это то, что в этом стихотворении, так же как Данте, он всё время даёт какую-то нравственную оценку и качественную, одних помещает в ад, других в рай, да? Третьих в чистилище, открывает перед ними путь надежды. Точно так же и здесь Пушкин с точки зрения, ну, какого-то морального императива оценивает своё прошлое. Вот послушайте. В начале жизни школу помню я;
Там нас, детей беспечных, было много;
Неровная и резвая семья.

Смиренная, одетая убого,
Но видом величавая жена
Над школою надзор хранила строго.

Толпою нашею окружена,
Приятным, сладким голосом, бывало,
С младенцами беседует она.

Ее чела я помню покрывало
И очи светлые, как небеса.
Но я вникал в ее беседы мало.

Меня смущала строгая краса
Ее чела, спокойных уст и взоров,
И полные святыни словеса.

Дичась ее советов и укоров,
Я про себя превратно толковал
Понятный смысл правдивых разговоров,

И часто я украдкой убегал
В великолепный мрак чужого сада,
Под свод искусственный порфирных скал.

[Там] нежила меня [теней] прохлада;
Я предавал мечтам свой юный ум,
И праздномыслить было мне отрада.

Любил я светлых вод и листьев шум,
И белые в тени дерев кумиры,
И в ликах их печать недвижных дум.

Всё — мраморные циркули и лиры,
Мечи и свитки в мраморных руках,
На главах лавры, на плечах порфиры —

Всё наводило сладкий некий страх
Мне на сердце; и слезы вдохновенья,
При виде их, рождались на глазах.

Другие два чудесные творенья
Влекли меня волшебною красой:
То были двух бесов изображенья.

Один (Дельфийский идол) лик младой —
Был гневен, полон гордости ужасной,
И весь дышал он силой неземной.

Другой женообразный, сладострастный,
Сомнительный и лживый идеал —
Волшебный демон — лживый, но прекрасный,

Пред ними сам себя я забывал;
В груди младое сердце билось — холод
Бежал по мне и кудри подымал.

Безвестных наслаждений темный голод
Меня терзал — уныние и лень
Меня сковали — тщетно был я молод.

[Средь отроков] я молча целый день
Бродил угрюмый — всё кумиры сада
На душу мне свою бросали тень.

Вот это стихотворение 1830 года. Мы с вами только что сказали, да, что во время путешествия в Арзрум в двадцать девятом году Пушкин перечитывает Данте. Здесь он создаёт такой совершенно дантовский образ пограничного пространства. Потому что, с одной стороны, это совершенно узнаваемое Царское село. Это великолепный царскосельский парк. Где скульптуры Венеры, Афродиты и Аполлона вызывают какой-то наибольший интерес у юноши, у подростка Пушкина. А с другой стороны, вот эта самая строгая жена, да, и очи её светлые, как небеса. Это, судя по всему, икона знамения Божьей Матери, которая находится в церкви, рядышком совсем с лицеем. И в эту Знаменскую церковь, конечно, все лицеисты, и Пушкин в том числе, ходили много раз. И возникает такое действительно напряжение, да, между миром христианским. И заметьте, как он про это хорошо говорит. Он говорит простые истины, понятный смысл правдивых разговоров. Да, спокойный взор, спокойные уста и полные святыни словеса. И вот этой простоте, которая, может быть, в подростковом возрасте, в незрелом, кажется скучноватой и непривлекательной. Что хорошего могут сказать нам родители? Они же уже люди прошлого века, если нет, тысячелетия. И вот этой простоте противостоит соблазн роскошной такой языческой красоты. И, конечно, мы понимаем, что ему сейчас дороже. Вот когда он вспоминает это, он понимает, что все соблазны и творчества, и любви чувственной, это то, что открывает нашу дорогу в ад. Вот по этой дороге в первой песне и «Комедии» движутся люди неуклонно. Верная дорога идёт с товарища, как говорится. Ну вот такое вот дантовское, правда же, стихотворение по настроению?

К. Мацан

— О, да! Это «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. У нас сегодня на связи Марина Валентиновна Михайлова, доктор философских наук. Мы продолжаем говорить о «Божественной комедии» Данте, как она отражается в русской культуре, в русской литературе. И спасибо огромное за цитирование Пушкина. Всегда просто отдельная радость. послушать наше всё. Но вот как-то следующий за Пушкиным, не знаю, может быть, вы меня сейчас аккуратно в другую сторону направите, но следующее за Пушкиным имя, как представляется, Николай Васильевич Гоголь, про которого мы так или иначе, даже не будучи погружёнными слишком глубоко в историю литературы или давно не перечитывая «Божественную комедию», как-то кажется, помним из школьного курса, что Гоголь задумывал «Мёртвые души» по образцу «Божественной комедии». «Ад, чистилище» и «Рай», три тома «Мёртвых душ» должны были как бы вставать в параллель вот с этой дантовской архитектоникой, и поэтому и первый том «Мёртвых душ», который нам известен, можно прочитывать как вот такую галерею людей, погребённых под своими грехами. У меня вопрос такой, ну, на уточнение просто историко-литературное. Мы это из чего знаем? То, что у Гоголя был такой замысел, он об этом сам признавался, или это такая какая-то реконструкция литературоведческая? И, да, второй вопрос, насколько действительно в том, что мы читаем в «Мёртвых душах», в первом томе, видны мотивы «Божественной комедии» не только в смысле структуры и в смысле того, что можно про этих помещиков гоголевских говорить как про пороки человеческие, а в чём-то ещё.

М. Михайлова

— Смотрите, ну давайте первый сначала вопрос. Почему мы решили? Это действительно так в литературоведении, в восприятии нашим Гоголя, «Мёртвых душ», существует такое утверждение, и оно вполне себе обоснованное, что один из образцов для Гоголя, когда он начинает писать свою поэму свои «Мертвые души», один из образцов — это Данте. Но здесь надо сказать, что и вообще Гоголь — это человек, который страстно любит Италию. Он же столько времени жил в Риме. И мы знаем, что Гоголь любил итальянскую еду. Но есть такой очень смешной рассказ, по-моему. Гоголь же всё время жаловался на дурное самочувствие. Вот у него там то-сё, 25-е болело. Он был весь больной. И говорил своим друзьям, что я ничего не ем, я ничего не могу есть. И однажды, а он жил в Риме недалеко от этой знаменитой итальянской лестницы, от церкви Санта Тринита. И однажды в какой-то трактории приятели Гоголя, увидев, как он сидит перед огромной миской спагетти, паспи, и ее наворачивает с большим аппетитом. И они говорят: Гоголь, ты же ничего есть не можешь? А он отвечает, что да, вот он сегодня внезапно ненадолго полегчало. То есть Гоголь — это человек, который дышит итальянским воздухом, ест итальянскую еду и, конечно... Мы не можем себе представить Гоголя, который при этом не читает итальянскую литературу. Всё он читает, любит, понимает. И, конечно, на него... он же был такой чувствительный к демоническому. Философ петербургский Александр Погребняк в своё время прочёл прям целый цикл лекций о Гоголе на открытом философском факультете у нас. И он говорил, что у Гоголя было невероятное такое точное чутье на красную свитку, вот на это присутствие демонического в ткани повседневности. Как только он видел, что мелькнула эта красная свитка, он тут же, как охотничья собака, делал такую стойку. Поэтому, конечно, для него вот эта феноменология ада, которую Данте разворачивает, невероятно важна.
Но вообще, это точка зрения, что... «Мертвые души» рифмуются с «Божественной комедией», восходит еще к кругу друзей-современников Гоголя, но прежде всего Степан Шевырев, который сам внимательный читатель, переводчик Данте, об этом говорил. И сомнений, потому что если бы Гоголь не согласен был с таким чтением, он бы еще в разговорах со своими современниками это опроверг бы. Поэтому, да, действительно, один из ориентиров для Гоголя — это Данте. Другой вопрос — как они изображают ад? Понятно, что первый том «Мертвых душ» — это первое из загробных пространств. И, кстати, это очень симптоматично, по-моему, что Гоголь сжег второй том, а третий, если даже он не предполагался, даже не начинал. Потому что так устроен дар Гоголя, он действительно видит присутствие инфернального в нашей жизни. И гораздо тяжелее ему дается изображение райского или чистилищного. И, между прочим, у Данте-то наоборот. Ведь самая яркая часть «Комедии» — это «Чистилище». Хотя люди обычно говорят, что вот самое интересное — это ад. «Чистилище» интереснее намного. И что я хотела сказать про то, что структура образов адских у Гоголя и у Данте совершенно разная, потому что Данте нас возводит к торжественности. Вот я не знаю, когда я читаю «Ад», я вспоминаю всегда Шекспира и шекспировских злодеев, потому что сам пейзаж дантовского «Ада» и речи его героев, и то, как они — всё это нас настраивает на какой-то очень возвышенный лад, на самом деле, даже когда там бесы издают непристойные звуки и как-то гнусно дерутся и ругаются, всё равно в этом есть какое-то трагическое величие. А у Гоголя это такой мелкий бес. Вот потом, через много лет, Фёдор Сологуб пишет гениальный и страшный роман «Мелкий бес». У Гоголя всё мелкие бесы. Это такая форма инфернайма, которая соразмерна самой мелкой современности и повседневности, самому такому обиденному дзиму.
Банальность зла, как философия XX века. Ну, я не знаю, я ответила на ваш вопрос?

К. Мацан

— Да, вы вполне на мой вопрос ответили. Спасибо огромное. Дорогие друзья, это программа «Светлый вечер». Мы вернёмся к этому разговору после небольшой паузы. Оставайтесь с нами на Радио ВЕРА.

К. Мацан

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. У микрофона Константин Мацан. На связи сегодня с нами Марина Валентиновна Михайлова, доктор философских наук, ведущая авторских программ на радио «Град Петров», наш собеседник из Санкт-Петербурга. И мы, напомню, продолжаем говорить про «Божественную комедию» Данте, о которой мы всю неделю говорим в этом часе «Светлого вечера» с 8 до 9. И сегодня говорим про отражение «Божественной комедии» в русской литературе и русской культуре шире в целом. Наверняка множество имён можно приводить, но поскольку время программы идёт, чтобы успеть точно поговорить об одном, как кажется, совершенно особенном тексте, я вас сейчас спрошу про Осипа Эмильевича Мандельштама, может быть, так перескакивая резко из XIX века в XX, но из того, что мне доводилось слушать эти книги, читать, это эссе Мандельштама «Разговор о Данте» как-то стоит под каким-то особенным знаком для истории русской литературы и даже, как кажется, в каком-то смысле для вообще дантоведения. Вот так это с вашей точки зрения или нет? Что особенного сказал Мандельштам о Данте?

М. Михайлова

— Я очень рада, что вы мне этот вопрос задали, потому что, ну, конечно, очень приятно поговорить и о Пушкине, и о Гоголе, и о ком угодно, но я вот все думала, когда же будет Мандельштам и Бродский, потому что я очень люблю именно их в сопоставлении с Данте смотреть. И Ахматова, кстати, тоже. Но лучше, наверное, все-таки Мандельштама мы возьмем. Смотрите, вот Мандельштам пишет действительно свой «Разговор о Данте», и само название этой вещи «Разговор о Данте» — это очень хорошо, очень. Потому что у нас всегда бывает такое искушение сделать из наших классиков эпичные, статичные фигуры, кумиров таких себе понаставить. И точно так же, как мы склонны Пушкина бронзовить каким-то способом или мраморнить, так итальянцы поступают с Данте. И не зря Вольтер очень злой, но очень умный человек, он говорил, что для итальянцев Данте — это скрытое божество, все его почитают, никто его не читал. В чем-то это правда. Так вот, Мандельштам как раз делает совершенно обратную вещь, потому что он внимательнейшим образом читает Данте и не однажды это делает. И он смотрит на «Комедию» и на её автора как на живых и современных, как на тех, кому можно просто протянуть руку и с кем вступить в такие значимые отношения. Поэтому, конечно, разговор о Данте просто поговорим, давайте с вами поговорим. О чем? А вот давайте о Данте. Это великолепно. Но при этом, да, действительно, я с вами совершенно соглашусь в том, что множество литературоведческих открытий замечательных делает Мандельштам. И прежде всего он подчеркивает вот эту динамичность в хорошем таком смысле дантовского произведения. Ведь у Данте гениальным образом в равновесие входят динамика и статика. С одной стороны, там очень много неподвижного, что позволяет нам это разглядывать. А с другой стороны, как Мандельштам определяет жанр этой вещи, это путешествие с разговорами. При этом мы с вами отчасти журналисты, Константин, нам должно быть это очень мило, то, что Данте идёт по аду, и он у каждого, кого встречает, спрашивает: кто ты, как ты сюда попал, что ты хочешь сказать нашим слушателям, людям на земле. То есть он ведет себя как журналист, который попал в чрезвычайно интересное место. И это, конечно, современно, очень красиво.

К. Мацан

— Вот я, когда вопрос задавал, неслучайно спросил про то, что многие говорят, что Мандельштам сказал о Данте то, чего, как кажется, до него как будто не говорили про Данте. Вот так ли это с вашей точки зрения, и что в этом смысле такого особенного сказал Мандельштам? Помимо того, что немножко снял с Данте такой флёр классика, как у Честертона: «Классик, тот, кого хвалят, не читая».

М. Михайлова

— Да-да-да, именно так. Вы знаете, мне очень сложно ответить на этот вопрос. Я, пожалуй, даже, вероятно, откажусь, уклонюсь от этого ответа, потому что вот когда вопрос ставится таким образом, что там Мандельштам сказал нового о Данте? То здесь надо быть большим Хлестаковым, чтобы пуститься в ответ на этот вопрос. Ведь я же не знаю, что за 800 лет о Данте наговорили разные хорошие умные люди во всех концах Земли. Поэтому мне как-то вот... Ну, я не знаю, это надо к каким-то большим специалистам обращать такой вопрос. Но мне нравится в мандельштамской интерпретации Данте прежде всего, то, как он подходит к анализу, ну, вот, что называется, языка и стиля. Потому что, понимаете, важно не то, о чем рассказано. Вот этот стиль, жанр видений средневековых, это очень известный жанр, было много произведений, где там рыцаря ударили в бою по голове, и он оказался в загробном мире. И он там пропутешествовал по всяким местам, а потом вернулся и рассказал. Но фишка-то не в том, о чём рассказывается, а как он это делает. И вот тут я бы, наверное, процитировала начало разговора о Данте, где Мандельштам пытается как-то объяснить, как он понимает поэзию и почему именно с точки зрения понимания поэзии для него так важен Данте Алигьери. «Поэтическая речь есть скрещенный процесс», говорит Мандельштам, «и складывается она из двух звучаний. Первое из этих звучаний — это слышимое и ощущаемое нами изменение самих орудий поэтической речи возникающих на ходу в ее порыве. Второе звучание есть, собственно, речь, то есть интонационная и фонетическая работа, выполняемая упомянутыми орудиями. Ну и там я пропускаю, и он говорит, Дант — орудийный мастер поэзии, а не изготовитель образов. Он стратег превращений и скрещений. И меньше всего он поэт в общеевропейском, в кавычках, и внешнекультурном значении этого слова. То есть для Мандельштама важнее всего вот этот порождающий импульс, когда слышимое и ощущаемое изменение языка порождает речевой акт уникальный, и он на этом сосредоточен. Но здесь, конечно, можно сказать, что Мандельштам находится в ряду мастеров новейшего литературоведения, потому что и формальная школа, и потом какая-нибудь рецептивная эстетика, и структуралисты будут озабочены не тем, чтобы рассмотреть произведение как статическую давность и разобрать его там по образу, а вот им будет интересно именно это рождение, рождение смысла в акте речи. И тут он на гребне своего времени.

К. Мацан

— Вы упомянули сами Иосифа Бродского, и я не могу не спросить теперь об этом. Здесь, наверное, для знатоков и людей, погруженных в тему, вещь известная, а вот для непогруженных... Это в чём-то даже, может быть, интригующе. Бродский и Данте. Это про что?

М. Михайлова

— Это про Бродского и Данте. Вообще, надо сказать, что мы Бродского воспринимаем как такого суперсовременного поэта, и мы в этом правы, конечно. Но, с другой стороны, когда я смотрю, сколько у него цитат очень аккуратных, скрытых, например, из Пушкина, или Баратынского, или того же Данте. Меня это прям восхищает. Или из античной поэзии. Но это более очевидно. «Письма к римскому другу» принимают во внимание. Я, собственно говоря, хотела поговорить, может быть, прочесть даже чудное стихотворение Бродского, которое называется «Декабрь во Флоренции». И это стихотворение написано в 1976 году. Ну и сейчас, когда я вам его напомню, вы сразу увидите, что это совершенно дантовские стихи. Читать, да? Декабрь во Флоренции.

Двери вдыхают воздух и выдыхают пар; но
ты не вернешься сюда, где, разбившись попарно,
населенье гуляет над обмелевшим Арно,
напоминая новых четвероногих. Двери
хлопают, на мостовую выходят звери.
Что-то вправду от леса имеется в атмосфере
этого города. Это — красивый город,
где в известном возрасте просто отводишь взор от
человека и поднимаешь ворот.

Глаз, мигая, заглатывает, погружаясь в сырые
сумерки, как таблетки от памяти, фонари; и
твой подъезд в двух минутах от Синьории
намекает глухо, спустя века, на
причину изгнанья: вблизи вулкана
невозможно жить, не показывая кулака; но
и нельзя разжать его, умирая,
потому что смерть — это всегда вторая
Флоренция с архитектурой Рая.

В полдень кошки заглядывают под скамейки, проверяя, черны ли
тени. На Старом Мосту — теперь его починили —
где бюстует на фоне синих холмов Челлини,
бойко торгуют всяческой бранзулеткой;
волны перебирают ветку, журча за веткой.
И золотые пряди склоняющейся за редкой
вещью красавицы, роющейся меж коробок
под несытыми взглядами молодых торговок,
кажутся следом ангела в державе черноголовых.

Человек превращается в шорох пера на бумаге, в кольцо
петли, клинышки букв и, потому что скользко,
в запятые и точки. Только подумать, сколько
раз, обнаружив ‘м’ в заурядном слове,
перо спотыкалось и выводило брови!
То есть, чернила честнее крови,
и лицо в потемках, словами наружу — благо
так куда быстрей просыхает влага —
смеется, как скомканная бумага.

Набережные напоминают оцепеневший поезд.
Дома стоят на земле, видимы лишь по пояс.
Тело в плаще, ныряя в сырую полость
рта подворотни, по ломаным, обветшалым
плоским зубам поднимается мелким шагом
к воспаленному нЈбу с его шершавым
неизменным «16»; пугающий безголосьем,
звонок порождает в итоге скрипучее «просим, просим»:
в прихожей вас обступают две старые цифры «8».

В пыльной кофейне глаз в полумраке кепки
привыкает к нимфам плафона, к амурам, к лепке;
ощущая нехватку в терцинах, в клетке
дряхлый щегол выводит свои коленца.
Солнечный луч, разбившийся о дворец, о
купол собора, в котором лежит Лоренцо,
проникает сквозь штору и согревает вены
грязного мрамора, кадку с цветком вербены;
и щегол разливается в центре проволочной Равенны.

Выдыхая пары, вдыхая воздух, двери
хлопают во Флоренции. Одну ли, две ли
проживаешь жизни, смотря по вере,
вечером в первой осознаешь: неправда,
что любовь движет звезды (Луну — подавно),
ибо она делит все вещи на два —
даже деньги во сне. Даже, в часы досуга,
мысли о смерти. Если бы звезды Юга
двигались ею, то — в стороны друг от друга.

Каменное гнездо оглашаемо громким визгом
тормозов; мостовую пересекаешь с риском
быть за{п/к}леванным насмерть. В декабрьском низком
небе громада яйца, снесенного Брунеллески,
вызывает слезу в зрачке, наторевшем в блеске
куполов. Полицейский на перекрестке
машет руками, как буква «ж», ни вниз, ни
вверх; репродукторы лают о дороговизне.
О, неизбежность «ы» в правописаньи «жизни»!

Есть города, в которые нет возврата.
Солнце бьется в их окна, как в гладкие зеркала. То
есть, в них не проникнешь ни за какое злато.
Там всегда протекает река под шестью мостами.
Там есть места, где припадал устами
тоже к устам и пером к листам. И
там рябит от аркад, колоннад, от чугунных пугал;
там толпа говорит, осаждая трамвайный угол,
на языке человека, который убыл.

Вот такой стишок 1976 года, и, мне кажется, совершенно очевидно, да, вот эта рифма между Бродским и Данте и между Флоренцией и Петербургом, ну, Ленинградом, правда же?

К. Мацан

— Да, конечно, и... Ну, и на уровне просто текста мы уже не раз в нашем цикле вспоминали эти известнейшие слова, которыми завершается «Божественная комедия» в переводе Лозинского. «Любовь, что до солнца светила». Вот любовь, которая движет здесь у Бродского в стихотворении. В общем-то, движет всё.

М. Михайлова

— У Бродского в чём-то даже, может быть, круче, чем у Данте. Потому что... Нет, так нельзя говорить. Но просто у него немножко по-другому. Он же говорит, неправда, что любовь движет звезды, Луну подавно. Вы это обсуждали наверняка, что у Данте там словечко «стелле». То есть это не светило, это звезды. И это важно, потому что в архитектуре дантовского рая есть небо неподвижных звезд. Но Бродский говорит: нет, любовь — это крест. Почему у него здесь появляются вот эти 2, 8, 16 числа? Это всё, что происходит от деления на два. То есть мы делим на две части, потом каждую пополам четыре, потом каждую пополам восемь, шестнадцать и так далее. И это крестный такой путь. То есть Бродский, он еще не вышел вот в эти самые империи, где все заливает теплый и животворящий свет. А он честно находится там, где находится. Ну, в таком довольно адском, если честно, месте.

К. Мацан

— Это «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. У нас сегодня на связи Марина Валентиновна Михайлова, доктор философских наук, ведущая авторских программ на радиостанции «Град Петров», наш собеседник из Санкт-Петербурга. Мы говорим о «Божественной комедии» Данте и о её отражениях в русской культуре, и как-то такое единство действия и места, и гений места говорить с философом из Санкт-Петербурга о Бродском. И ещё одно имя, которое вы упомянули уже, это Анна Ахматова. Я тоже с некоторым таким радостным волнением прошу вас о ней сказать. Буквально на прошлой неделе я был в Санкт-Петербурге и был в музее Бродского и в музее Ахматовой не первый раз, поэтому всё это свежо в сейчас такой эмоциональной памяти. А вот Ахматова и Данте, что здесь нужно знать?

М. Михайлова

— Ну, здесь много всего, потому что Анна Андреевна... Она же ещё в одном из довольно ранних стихотворений 20-х годов:

Когда я ночью жду ее прихода,
Жизнь, кажется, висит на волоске.
Что почести, что юность, что свобода
Пред милой гостьей с дудочкой в руке.

И вот вошла. Откинув покрывало,
Внимательно взглянула на меня.
Ей говорю: «Ты ль Данту диктовала
Страницы Ада?» Отвечает: «Я!».

Вот это стихи Ахматовой о её собственной музе. И говорят, что Ахматова всегда перечитывала несколько книг и несколько авторов. Это Библия, Пушкин, Шекспир, Данте. Вот такой у неё был джентльменский, ну, ледиевский набор, да. Она действительно была очень чувствительной к современной литературе и интересовалась вполне себе живо, но она предпочитала перечитывать то, в чём уверена. И вот она была уверена в Данте. И, конечно, такая трагическая муза Ахматовой — это во многом влияние Данте Алигьери. Анна Андреевна рассказывала сама, что однажды она читала вслух «Комедию» в присутствии Мандельштама. И вдруг Осип Эмильевич заплакал, Осип заплакал, и она спрашивает: Осип, что с тобой, с вами? А он говорит: эти стихи и вашим голосом. То есть для Анны Андреевны Ахматовой, конечно, Данте это был не только классик, но спутник. Спутник и товарищ. Ну и она, конечно, написала прекрасное стихотворение об изгнании Данте, которое Бродский избирает для своей вещи «Декабрь во Флоренции». Он берет эпиграф из Ахматовой. «Этот, уходя, не оглянулся». И это стихи Ахматовой, посвященные Данте.

К. Мацан

— А еще одна тема. Вот тут я действительно заинтригован, и мне интересно, что вы скажете. Как часто мы сегодня, мы журналисты, да не только журналисты, делаем такое веяние эпохи, спросить у нейросети, что она об этом думает, и проверить, интересно, что она скажет. И я тоже спросил её, нейросеть имею в виду, где, как русские писатели, поэты обращались к Данте. И, конечно, нейросеть берёт не точно и широко, и везде, где хоть как-то упоминается ад или рай, вот они, дантовские мотивы. Это так во многом ожидаемо и не очень интересно. Кстати, она ничего не сказала мне про Бродского. Это любопытно. Но подкинуло имя, которое я совсем не ожидал. Это, как ни странно, Венедикт Ерофеев и «Москва — Петушки», при всей неоднозначности этого текста, хотя парадоксально, вот даже на Радио ВЕРА у нас несколько раз были какие-то разговоры, упоминания о том, что для кого-то в те советские годы обращение к этому необычному тексту «Москва — Петушки» было первым знакомством с текстом Евангелия, через какие-то цитаты, которые там есть. Ну вот искусственный интеллект сказал мне, что... А вот, собственно, тоже, как и у Гоголя, здесь есть некая архитектоника, напоминающая «Божественную комедию». Вот Москва, по которой главный герой произведения «Москва — Петушки» ходит и мучается, это ад. Вот поезд, в котором он едет потом в Петушки, это чистилище, а вот, собственно, благословенная цель —Петушки — это рай. Вот как у вас отзывается такое прочтение?

М. Михайлова

— Ну, не знаю. Понимаете, ведь чтение — это вообще довольно прекрасный процесс, потому что ни об одной интерпретации мы не можем сказать, что она истинна или ложна, поскольку на сегодняшний день между сознанием и текстом возникают вот такие отношения. Но тут у меня, конечно, есть какие-то вопросы к сознанию, к искусственному интеллекту, понимаете? Потому что я не могу отнестись к нему как читатель. Это же действительно машина, программа, которая сделана определённым образом, она сортирует, у неё великолепные возможности. И, конечно, когда нужно быстренько получить справочку по простому вопросу, мы можем обратиться к искусственному интеллекту, а почему бы и нет. Но как только здесь возникает хоть какая-то доля свободы, здесь уже, конечно, надо интеллекту сказать спасибо, до свидания, искусственному. Поэтому я не могу никак к этому отнестись. Да, конечно, можно усмотреть «В Москве — Петушках», и это прекрасная книга, великолепная. Мы очень хотим её прочитать у нас на радио «Град Петров» в Читательском клубе. Прямо вот вы меня подвигли на то, чтобы сделать это скорее. Она действительно очень богата культурными ассоциациями, она очень насыщена поэзией всяческой. И в ней есть много прекрасного в этой книге. Ну, при том, что она шокирующая. Конечно, когда я её читала юной девушкой, я пожимала плечами, но всё-таки переворачивала следующую страницу, что хотела прочесть. Поэтому... Да, конечно, Ерофеев без сомнения знал Данте. Ну, как-то это было в его сознании. Насколько он закладывал это осознанно, не могу сказать. Но это и не важно, с другой стороны. Если мы это видим, значит, это там есть.

К. Мацан

— Ну, тогда у меня вот завершающий вопрос уже не про, собственно, такие отражения в русской классике XIX и XX века, а про нас сегодняшних. Мы с вами несколько раз сегодня упомянули, что классик — это тот, кого хвалят, не читая. И уместен вопрос, а с какой стороны вы предложили бы посмотреть, подойти к «Комедии», чтобы увидеть в ней содержание, ну вот про меня сегодня. Читать это не как текст, стоящий на совершенно особенном месте в мировой культуре, а вот прочитать, как сегодня принято говорить, обрести пользу какую-то духовную, внутреннюю, психологическую, не знаю, какой-то опыт от этого текста. Вот как вам кажется, текст любой раскрывается в зависимости от того вопроса, который мы ему поставим? Вот какой, как вам кажется, вопрос вы предложили поставить к тексту Данте и вот через эту призму его читать, чтобы для себя что-то интересное, важное, неожиданное, может быть, о жизни, о себе, о вере, о Боге открыть?

М. Михайлова

— Вообще хороший вопрос. Я вам, может, коротенькую историю расскажу. Мой старший сын учился когда-то в школе при институте богословия и философии. И у них там была очень хорошая программа, они много чего читали, в плюс к тому, что читают в обыкновенной школе. И, в частности, они в возрасте подростковом должны были прочесть «Ад» Данте. И вот он честно прочитал этот «Ад», приходит ко мне и говорит: «Слушай, мать, а как ты думаешь, вот это правда? Но он действительно там был? Или это всё художественный вымысел?» А ведь вы наверняка про это говорили, что современники Данте были уверены, что он там побывал. Есть такая чудная история, как стоят две женщины, и одна говорит, вот: идёт Данте Алигьери, посмотри, как там курчавится его борода. А вторая говорит: ну так а что ты хочешь? Он был в аду, и его опалило языками преисподнего огня. То есть они верили в то, что он действительно видел всё это своими глазами. И когда мой сын спросил меня, вот как ты думаешь, это так и есть? Я ему честно ответила, что я не знаю, как там есть. Но я не исключаю такой возможности, что он что-то или увидел, или прозрел. Это тоже может быть. Поэтому мы не можем сказать: это всё художественный вымысел, и нас не волнует. И молодой человек тогда задумался, было ему там лет 14, и сказал: слушай, ну если так, то лучше не грешить. Это было очень мудрое слово. Понимаете, потому что, ну как Паскаль говорил, то есть либо Бог есть, либо Его нет. Но если Его нет, мы ничего не потеряем, если будем вести достойную жизнь. А если Он есть, мы всё приобретём. То есть я-то думаю, что главный вопрос, это даже не вопрос, а может быть такой читательский приём, сделаться третьим. Вот в этой компании Данте и Вергилия, ну или там Беатричи, или дальше, там другого проводника, да? То есть пойти с ними третьим. Пойти по этой дороге, И посмотреть, послушать, что у меня внутри происходит, когда я иду. Вот как у меня сердце трепещет и радуется, когда я поднимаюсь по этим светлым уступам Чистилища. Или как у меня наполняется душа светом в этих райских просторах. Или как мне страшно, горько и дико больно вот в этих кругах ада. Потому что Данте ведь хотел, чтобы его книжка спасла человечество. А здесь только один есть вариант — отнестись к этому хоть сколько-то всерьёз, как к художественному опыту. Вот я читаю книжку, что со мной происходит, какие чувства рождаются в моей душе. И это нам действительно поможет ужаснуться ада и возлюбить рай, и уверовать в такую бесконечную милость Бога, Который ведёт нас по дороге чистилища. Это чудесно.

К. Мацан

— Спасибо огромное за этот разговор. Будем читать и перечитывать «Божественную комедию» Данте. И если наш цикл на Радио ВЕРА, эти пять программ про «Божественную комедию» кого-то вдохновят на то, чтобы обратиться к Данте, первоисточнику, я буду считать, что миссия хоть сколько-то выполнена. Спасибо огромное Марине Валентиновне Михайловой. Доктор философских наук, ведущая авторских программ на радио «Град Петров», наш собеседник из Санкт-Петербурга, была сегодня на связи с нами в программе «Светлый вечер». У микрофона был Константин Мацан. Спасибо, что были с нами все эти пять дней и сегодня в том числе. И до новых встреч на волнах на Радио ВЕРА. До свидания.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Первая и вторая библейские заповеди». Священник Антоний Лакирев
• «Путь к вере и монашеству». Епископ Шуйский и Тейковский Иоанн
• «История появления библейских заповедей». Священник Антоний Лакирев

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов