«Необычный путь»

15.06.2026

Поделиться

В этом выпуске своими светлыми историями о людях, которых Бог вел к Себе сложным непрямым путем, поделились ведущие Радио ВЕРА Константин Мацан, Марина Борисова, Сергей Платонов, а также наш гость — благочинный приходов Сурожской епархии Московского Патриархата в Северной Ирландии, доктор философии, член Союза писателей России протоиерей Георгий Завершинский.

Ведущие: Константин Мацан, Марина Борисова, Сергей Платонов

К. Мацан

— Светлые истории на Радио ВЕРА рассказываем мы в этом часе, как всегда в это время, в понедельник. Добрый вечер, дорогие друзья. В студии ведущие Радио ВЕРА, мои дорогие коллеги. Марина Борисова. Добрый вечер.

М. Борисова

— Добрый вечер.

К. Мацан

— Сергей Платонов.

С. Платонов

— Здравствуйте.

К. Мацан

— Добрый вечер. Я Константин Мацан. И наш сегодняшний гость издалека, хотя для нас очень радостно, что гость частый на Радио ВЕРА, протоиерей Георгий Завершинский, благочинный приходов Сурожской епархии Московского Патриархата в Северной Ирландии, доктор теологии, член Союза писателей России. Добрый вечер.

Протоиерей Георгий

— Добрый вечер.

К. Мацан

— Я напомню, дорогие друзья, что «Светлые истории» — программа, которую можно и слушать, и смотреть на сайте https://radiovera.ru/, и в наших аккаунтах в социальных сетях, например, ВКонтакте. Там же, ВКонтакте, очень удобно оставлять комментарии. И в комментариях наши дорогие слушатели нередко пишут свои светлые истории, которые мы собираем, бережно прочитываем, самые лучшие, самые цепляющие отбираем и потом время от времени озвучиваем в эфире. Постоянные слушатели и зрители об этом знают, некоторые даже уже слышали свои истории в эфире. Поэтому, дорогие друзья, не пренебрегайте этой возможностью, пишите в комментариях ВКонтакте под выпусками «Светлых историй» ваши светлые истории, нам это очень ценно. Ну а сегодняшняя тема наша замечательная, хотя в каком-то смысле эта тема всей радиостанции ВЕРА, каждой программы «Светлые истории» — это тема о том, как иногда причудливо, непросто или и нелинейно человек приходит к Богу. Как этот путь складывается из подчас неожиданных поворотов, когда, может быть, даже ничто не предвещает, но Господь великий режиссер и сценарист, поэтому истории о том, как нелинейно человек приходит к вере к Богу, как Господь человека к Себе ведет через разные обстоятельства, это всегда очень интересно. Об этом мы сегодня поговорим. Отец Георгий, но я бы просил вас начать. У вас наверняка, как у человека, наблюдающего за верующими людьми, как пастыря, перед глазами таких примеров немало.

Протоиерей Георгий

— Ну, прежде всего мой собственный пример. Пусть он не покажется, так сказать, что ли таким показным, что я о себе хотел рассказать, но действительно так случилось, что я всю жизнь в математике провел и в устремлениях к тому, чтобы достичь решения некоторых сложных математических проблем. И действительно одну из них, в общем, решил, построил там, вывел формулы и даже опубликовал в свое время, когда еще был аспирантом. И вроде бы все шло так, по нарастающей. И хотелось себя представлять разработчиком новых систем и, в частности, вот сейчас говорят много об искусственном интеллекте, а еще на заре его такие системы назывались экспертными, когда решения группы экспертов, они формализовались и вкладывались в алгоритмы, в программы, это было уже новшеством, новизной. А я работал в области ядерной промышленности. Причем именно промышленности, это было связано, военная сфера, так сказать, связана с накоплением, получением так называемого продукта, который представлял собой начинку для боеголовок атомных ядерных. И это целые производства, целые города закрытые существовали в то время, наверное, доныне существует в Сибири и на Урале. Вот я ездил туда и занимался активно внедрением экспертных систем для управления ядерным реактором. И вот во время моего аспирантства, именно во время аспирантства случился Чернобыль. И вот, знаете, это так говорят, иногда в политическом смысле было каким-то триггером. А в истории Советского Союза и перехода от управления системы управления государства, устройства государства, перехода к новым формам, даже можно так сказать, лидеры были остались прежними в тот момент, там Михаил Сергеевич Горбачев вся верхушка, но методы кардинально были пересмотрены. И вот триггером послужил этот Чернобыль. И для меня эта история доныне осталась ключевой, определяющей в жизни моей. Я так не могу сказать, знаете, упрощая суть вещей, что я вот пришел к вере, потому что там случился Чернобыль, там люди погибали. И в частности, из нашей же группы научной молодой человек, мой ровесник, более, может быть, горячий что ли, вдруг решил и сказал: «Я еду туда ликвидатором», значит, в группу ликвидаторов и действительно уехал. Не так надолго, в общем-то, две-три недели его не было, вернулся, все бы ничего, но через год его не стало. Рак крови. И вот, видимо, многих постигла такая — не всех, конечно, но многих постигла судьба, о чьих жертвах, о чьих смертях мы не знаем. Ну, приехал человек, участвовал там, потом вернулся, какое-то время прожил, дальше уже его историю болезни, ухода из жизни — никто за этим не следил, но мы-то знали. И, в частности, вот когда перед твоими глазами такое происходит, и потом мы знали еще многое такое, чего не знал остальной Советский Союз, о причинах аварии, о том, как это происходило. И, скажем так, о героях, которые жизнь свою отдали на моменты, когда, в общем, угрожало не только городку Припяти там и в той части Советского Союза, тогда это на Украине было — ну это все был Советский Союз, поэтому далеко за пределы вышло. А продолжались празднования, первомайские демонстрации, люди с детьми выходили на открытый воздух, который был в сотни и сотни раз насыщен радиацией более, чем это в естественном нормальном состоянии. Ну да, и вот это как-то все скомбинировалось. И вы знаете, в то время у меня уже была Библия, конечно. Но я не читал ее так внимательно, как позволил себе или принудил себя читать после этих событий. И когда я писал уже свою кандидатскую диссертацию в закрытой комнате, значит, с блокнотом из секретного отдела, который был прошит, пронумерован, потом сдавался там в машинописное бюро, где печатали все. И вот часами, даже, можно сказать, днями или даже сутками проводя в одиночестве глубоком в этой комнате секретного отдела, я твердо уже решил, что нет, что, во-первых, не то что там Бог есть или Его нет, не то чтобы я поверил. Нет, это факт непреложный. Но я увидел свой собственный путь как бы дальнейший. Не сразу это получилось, не сразу он реализовался, но, когда ты уже увидел, ты неотступно тем или иным образом, с какими-то отклонениями большими или небольшими, подходишь, и в конце концов, так оно и случилось. И, вы знаете, доныне, оглядываясь назад, я благодарю Бога, бесконечно благодарю за то, что вовремя, в нужный момент мне пришло это на ум в очень тихой атмосфере, где тебя не смущают внешние возмущения, ни голоса, ни какие-то мысли, никак рассуждения «за» или «против». Конечно, можете себе представить в научной группе в 90-х годах, да, это не 90-е, это был Чернобыль — 1986 год. Это как раз был вот период, переход от начала правления Горбачева и начала перестройки, это сразу после Чернобыля, можно сказать, она началась. И в то время я был аспирантом МИФИ. И представьте, научная группа, и вдруг, значит, один из аспирантов, довольно, наверное, можно было так сказать, продвинутый, потому что я раньше всех диссертацию написал, защитил. Сидел, работал, ну нравилось, хотелось это делать. И вдруг он говорит, что он там верит в Бога и ходит в церковь. Первый мой храм был — храм в Коломенском. Там я первое причастие получил. Удивительная была атмосфера, фантастически впитывался каждый звук, каждое дыхание, каждый малейший шорох. И вот когда Херувимская звучала, впервые, представляете, я услышал. Конечно, это был обиход, но такой обиход, который, для меня прозвучал, я не знаю, самым великим, самой великой симфонией из мной услышанных после. Хотя, конечно, грандиозные симфонии, особенно вот Шестая симфония Чайковского, меня потрясает всегда, потому что это и есть тот путь, который человек проходит. Ну, вы знаете, да, она начинается из тишины и заканчивается тишиной. Единственная в мире симфония, которая не заканчивается бравурным, значит, крещендо, значит, а уходит просто и все. Вот она началась и ушла, и ее можно слушать бесконечно как бы по кругу. То есть вот такое восприятие и движение, и я позволил себе рассказать мою историю. И потом я написал книжку, слегка автобиографичную, которая так и называется — «Атомный пастырь». Ее издало издательство Московской Патриархии, а теперь в английском переводе издало лондонское крупное издательство Остина Маколи. Ну, вот на этом я хочу закончить свой рассказ.

К. Мацан

— Это «Светлые истории» на Радио ВЕРА. В студии мои дорогие коллеги —Марина Борисова, Сергей Платонов, я Константин Мацан, и наш сегодняшний гость — протоиерей Георгий Завершинский, благочинный приходов Сурожской епархии Московского Патриархата в Северной Ирландии, доктор теологии, член Союза писателей России. Удивительная история. И я помню, что у нас на Радио ВЕРА была программа с отцом Георгием, где более подробно мы отца Георгия расспрашивали о пути к священству и о том, как вот человек из научного мировоззрения как-то переквалифицируется в человека мировоззрения религиозного, хотя на самом деле какого-то жесткого перехода здесь нет, это как бы две части человеческого опыта. Но очень интересно, спасибо большое. Дорогие друзья, мы движемся дальше. Марина, а какая у вас сегодня история?

М. Борисова

— Вот прямо удивительное дело. Но, честно, не потому что отец Георгий у нас проделал путь от ученого к священнику, когда я услышала тему, первая история, которая пришла мне в голову — о человеке, который меня потряс. Первое столкновение с ним произошло в канун празднования 1000-летия Крещения Руси. Поскольку буквально за полгода еще до того, как празднование состоялось, никто не был уверен, что его разрешат праздновать как некое общегосударственное событие. Предлагалось Церкви отпраздновать это событие абсолютно кулуарно, как внутрицерковное. Время было какое-то смутное и непонятное, горбачевская эпоха только началась, никто не знал, как вообще дальше строить отношения с Церковью. И большую роль сыграло — Советская власть вообще всегда смотрела, как-как она выглядит в глазах Запада. И тут, благодаря в какой-то степени именно этому человеку все сдвинулось с мертвой точки, потому что это был академик Борис Викторович Раушенбах — математик, физик, человек, который стоял у истоков нашей космонавтики замечательной, работал и с Келдышем, и с первым отрядом космонавтов. И что касается там общения с Королевым, оно началось вообще в Коктебеле в 30-е годы, потому что оба занимались планеризмом. В общем, совершенно легендарная личность, известная всему миру. И он написал статью, по нашему заказу, посвященную «Троице» Рублева. Это тема, которая тогда его очень занимала. Потому что первый раз он занялся серьезным изучением иконописи, когда решал проблему стыковки космических аппаратов на орбите и того, каким образом, космонавт должен видеть все, что происходит. То есть, это не должно было быть плоскостное видение в одной проекции, это должно было быть что-то другое. Вот решая эту проблему, он столкнулся как раз с тем, что нашел ключ к ее решению в иконописи. И дальше просто логично, поскольку он человек логики, он начал заниматься богословием. Его очень интересовала проблема Троицы. Он много об этом думал, много об этом писал. И так случилось, что его статья, опубликованная в журнале «Курьер ЮНЕСКО», который распространялся во всех странах членах этой организации, выстрелила просто вот как пушка. И закрутилась вся вот история с подготовкой торжественного, на государственном уровне, празднования 1000-летия Крещения Руси. А потом, естественно, очень заинтересовала личность этого человека. И путь его к православию действительно потрясающий. Потому что вообще он родился в 1915 году в лютеранской семье, отец его был из немцев Поволжья. И, собственно, его становление пришлось на такой романтический период становления новой жизни, новой власти, увлечения всем, что касалось воздуха, самолетов. Это, вот очень похоже на юность Сергея Королева, собственно, может быть, поэтому они так и подружились. А потом началась работа, было получено соответствующее образование, началась работа. Королев его пригласил в свою группу, они вместе до 1938 года работали. После чего Королеву выдали билет совершенно в другие места, группу распустили. Но, слава Богу, тогда Бориса Викторовича это не коснулось. Он продолжал работать в НИИ, продолжал заниматься, в общем, той же самой проблематикой немножко в другом ракурсе. Но началась война. Они сначала отправили в эвакуацию в Свердловск, а потом, в начале 1942 года, его по повестке вызвали в военкомат. Он решил, что его призывают на фронт. Но не тут-то было. Поскольку он был немец, по меркам того времени место ему было совсем в другой стороне, поэтому он оказался в трудовом лагере в Нижнем Тагиле. И вот как раз перед отправкой в этот самый Нижний Тагил он занимался тем, что обсчитывал горение в воздушно-реактивном двигателе. У него было задание математическое, но он его не успел закончить до отправки в лагерь. И дальше я позволю себе цитату, просто он сам рассказывает о том, как это все происходило — это, мне кажется, очень характерно для того, чтобы понять, как человек этот пришел к православию. «В 1942 году я, работая в институте, занимался расчетами полета самонаводящегося зенитного снаряда. Взяли меня, когда я уже выполнил две трети работы и знал, в каком направлении двигаться. Мучился незавершенностью, места себе не находил и в пересыльном пункте, на нарах, на обрывках бумаги, все считал, считал и в лагере. Решил задачу недели через две после прибытия в лагерь, и решение получилось неожиданно изящным и мне самому понравилось. Мне, видите ли, неудобно было, что работу начал, обещал кончить и не окончил. Послал и не думал, что из этого что-нибудь получится. Но вник в это один технический генерал, авиаконструктор, и договорился с НКВД, чтобы использовать меня как некую расчетную силу. И НКВД «сдало» меня ему «в аренду». Вот через общение с этим самым авиаконструктором он стал известным Келдышу, который вытребовал его после выпуска из лагеря к себе в свою группу, и таким путем он попал в ту группу, которая занималась развитием космоса. Но когда он занялся богословием, поскольку ум математический, он не мог остановиться. Вот как он не мог остановиться в лагере, не докончив расчеты, он таким же образом не смог остановиться на решении конкретной задачи, связанной с его там прикладной темой, он пошел дальше. И в результате он за три года до... Ну он, естественно, родившись в 1915 году, был крещен в лютеранство. И за три года до кончины он перешел в православие. И он успел перед кончиной причаститься, отпевали его в храме Николы в Кузнецах в Москве. Вот такой путь. Удивительный путь математика, физика, одного из отцов отечественной космонавтики, Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской премии, академика.

К. Мацан

— А как он связывал вот космические исследования с Троицей? Как ему Троица помогла?

М. Борисова

— Кость, честно, не буду пересказывать. Потому что, во-первых, я не математик. Во-вторых, сколько я ни читаю, столько я и...

К. Мацан

— Понятнее не становится.

М. Борисова

— Да, столько я помню ровно до того момента, когда нужно это пересказать. Но на самом деле он выводил логику троичности в явлениях физического мира. И это достаточно глубокие теоретические работы, они опубликованы, их можно посмотреть, библиографию, по любому поиску, начиная с Википедии и дальше.

К. Мацан

— Идея троичности, я понял.

Протоиерей Георгий

— Да нет, идея троичности заложена в саму суть материи. Там же триада столкновения частиц, а электрон, позитрон рождает нейтрино, рождает третью частицу. И это всегда, то есть это происходит, это образ существования материи, триадический, понимаете. Это прочитал, конечно, где-то у философов, по-моему, у Христоса Яннараса. Но это вот удивительный факт. В основе нашей материи лежит вот триада.

К. Мацан

— Мы вернемся к нашим «Светлым историям» после небольшой паузы. Дорогие друзья, не переключайтесь.

К. Мацан

— Светлые истории на Радио ВЕРА продолжаем мы рассказывать. Мы — это ведущие Радио ВЕРА, мои дорогие коллеги, Марина Борисова, Сергей Платонов, я Константин Мацан. И наш сегодняшний гость — протоиерей Георгий Завершинский, благочинный приходов Сурожской епархии Московского Патриархата в Северной Ирландии, доктор теологии, член Союза писателей России. Мы сегодня, напомню, рассказываем светлые истории о непростом пути человека к Богу. Непростом в том смысле, что он очень бывает нелинейный, причудливый. Как я помню, у отца Максима Козлова в свое время вышла книга под названием «Промысл — штука нелинейная». Вернее, промысл Божий, не народный промысел, а «Промысл — штука нелинейная». Вот что-то в этом роде мы сегодня тоже пытаемся на эту тему истории вспоминать, и как-то такие у нас прямо фундаментальные биографии. Вот отец Георгий про свой религиозный путь, такой духовный путь рассказал. Марина, вы обратились вообще к фигурам выдающимся из недавнего прошлого. Сергей, а у вас что?

С. Платонов

— Я, конечно же, преклоняюсь перед батюшкой. Марина, ваша история, она замечательная. У меня все немножко проще.

К. Мацан

— Слава Богу.

С. Платонов

— Гораздо проще.

К. Мацан

— Наконец-то.

С. Платонов

— Да. Потому что родился я в семье священнослужителей. И дедушки мои священники. У них были своеобразные истории. Один дедушка был священником в Татарской ССР тогда, в Татарстане. Его туда как-то отправили специально в татарское село, село называлось, называется Гари. И там он служил. Храм поджигали, там много разных историй было. И он умер очень рано, ему чуть больше сорока лет было. Уже в начале 90-х. И даже папа рассказывал, как его сажали в машину черного цвета, я уже не знаю как, «Волга», наверное, была. И вот возили по окружной дороге, и он должен был рассказать там исповеди, например, прихожан, еще что-то. Ну и, соответственно, нервы не выдержали. Он умер, оставив восемь детей. Вот один из детей — мой отец. Он сейчас протодиакон. И родился я, естественно, в такой среде, где, в принципе, путь к Богу даже не обсуждался, он был. Мы просто жили в этом: Троице-Сергиева Лавра, отец Матвей (Мормыль), лаврские службы, Московская духовная академия, ночные службы — вообще не было никаких конфликтов в этом отношении. Православная гимназия, конечно же. И живешь в этом мире, и все вроде хорошо, и все понятно. И там как с детства уже тебя готовят к тому, что ты потом в семинарии будешь учиться, и все, ты батюшкой станешь. И вот смотри, как здесь, как там. И молитвы утренние, вечерние я уже читал лет, наверное, в шесть, а может, раньше даже. Вот Библия — первая книжка моя была. На самом деле. Ну, никаких проблем, готовый такой адепт. Все готово, не надо ни о чем думать и так далее.

К. Мацан

— Так.

С. Платонов

— Но...

К. Мацан

— Я ждал этого «но».

С. Платонов

— Рассказать проще, наверное, просто про себя. Я очень много думал, как эту историю преподнести, но я думаю, что это было бы правильно. Первый конфликт, наверное, как у всех, там был, наверное, лет в 13–14. Если уж совсем откровенно — может быть, это будет интересно слушателям, может быть, кто-то узнает себя, в общем, связались мы, у нас была компания, тоже дети священников, почти все дети священников. И мы, естественно, как-то развлекались. Тогда открывались первые компьютерные клубы, играли по сетке. И, так как в священнических семьях достаточно был строгий контроль, когда можно было уйти из дома, развлечься, скажем так, лет в 13–14? Во время богослужения в субботу вечером, например. И вот мы реально говорили родителям, что мы идем в храм. Какие вы молодцы, в храм идут, вот такие ребята классные вообще. Мы ходили, играли в компьютерные игры, потом приходили домой. И, я помню, чтобы доказать маме, что ты был в храме, мы заходили в Успенский собор Троице-Сергиевой Лавры — я жил в Сергиевом Посаде, из лампадки маслом себя мазал и шел домой. Мама: «Был в храме?». Мы так: «Ну да, в храме был». Так мы обманывали родителей. И это был не я один.

К. Мацан

— Дорогие слушатели, не воспринимайте это как лайфхак.

С. Платонов

— Да, абсолютно верно.

К. Мацан

— Не рассказывайте своим детям-подросткам.

С. Платонов

— Ну, они сейчас могут, знаете, еще был такой еще способ обмануть родителей — это евангельское чтение пересказать. Надо было все-таки прийти в храм и послушать евангельское чтение.

Протоиерей Георгий

— А в храм все-таки заходили, что очень важно.

С. Платонов

— Заходили. Сейчас-то как раз можно погуглить это евангельское чтение и вообще в храм не заходить. И потом как-то получилось, что в 16 лет я стал пономарить в Софрино, прямо на заводе в храме, для того чтобы заработать рекомендацию в семинарию, практику пройти. Там и ныне, по-моему, служит отец Вадим Поляков, настоятель храма. И тогда вот он был настоятелем. И я помню свое первое шестопсалмие — вообще никакое. И тогда я осознал, что что-то надо делать. Там служил часто владыка Феогност, наместник тогда Лавры. И я очень сильно полюбил его службу, и в тот момент, на самом деле, я как бы действительно уже окунулся в эту богослужебную жизнь, и было проще, как-то полюбил я это дело. И то есть то, к чему готовили, к семинарии, безальтернативный путь твоей жизни, как-то тогда приобрел какой-то смысл, и я поступил в Московскую духовную семинарию. И как бы все это было так спокойно. Но, проучившись там два года, случился определенный кризис тоже. И это связано с внешними факторами. То есть это не мои там, я увидел чужой грех, скажем так, и не заметил свой при этом, конечно же, и еще что-то произошло. И как-то дотянув третий курс, я ухожу в армию и думаю, что я больше никогда не вернусь, не то что в семинарию, а даже в Церковь. Было такое очень сильное сопротивление этому всему. Простите, что так говорю, что-то мне это не понравилось,

К. Мацан

— Очень понятно.

С. Платонов

— И я даже прекратил там причащаться, исповедаться. И я это осознанно делал. И я пел на клиросе, был в храме чуть ли не каждый день. Я приходил к Преподобному, о чем-то молился, но я не принимал таинств. Почему-то я не видел в этом никакого смысла. Я думаю, что те, кто с детства верующие, многие переживали такие периоды, когда опыта, может быть, никакого не было прихода к Богу. Вот он был и был, и ты начинаешь искать. И когда уже служили в армии, я служил в особой части. Так как военком благоволил к семинаристам, я попал в бригаду охраны Министерства обороны. Во-первых, все-таки непростая бригада была, там должны были быть смышленые ребята, такой внешности еще, потому что мы стояли на постах в различных органах военного управления. И здесь попал с троюродным братом. А он тоже пошел в армию, и мы попали в одну роту, нас, вернее, совместили как родственников. А он очень верующий такой, тоже из священнической семьи, но не такой, как я. Вел себя достаточно благообразно, очень осознанно, отличник, очень хорошо все знает. По-моему, даже сейчас преподает в одной из семинарий в нашей Церкви, то есть очень такой серьезный парень, сейчас батюшка. И я помню, и как-то мы с ним стоим на построении. И просто тебя вот, ну что-то происходит внутри тебя, такая пустота. И он говорит: «А сейчас в Академии акафист». А это среда вечер, а у нас всегда в Московской духовной академии по средам был акафист. Я думаю: «Да, акафист». Как же я его прогуливал постоянно. И мне так этого не хватало. Потом уже, попав в увольнение, я пришел в Покровский храм академический —там акафиста не было, обычная была рядовая служба, и я отстоял от начала до конца. Это специально, благо служили недалеко от Москвы, и вот мы приехали, приехал специально вот на эту службу. Так хотелось почувствовать этот запах. Потом он в красном ленинском уголке нашел духовные книги какие-то. А в этих книгах, мне было неинтересно, естественно, но в конце были знаменные стихиры, догматики. И в классе, в учебном классе в расположении нашего подразделения, там это было неудобно, и мы ходили в сушилку. А в сушилке температура, наверное, градусов почти как в бане — там действительно за несколько часов высыхали вещи. И мы там сидели и пели догматики знаменным распевом: «Прейде сень законная», «Всемирную славу» и так далее. Просто я тогда впервые более-менее так еще вот к знаменному пению расположился именно вот, я помню. И как бы нас считали немножко придурковатыми некоторые ребята, что опять они там что-то делают. Но к нам ходил — я помню его, Джурабек Малабаев, он был узбек по национальности, и он приходил, нас слушал. Он был религиозный мусульманин, и он очень уважал нас за то, что мы тоже религиозные, там матом не ругаемся, не курим. И вот такие вот были моменты. Тоже армейский такой момент, который меня очень сильно так прямо, я не знаю, как это объяснить. В общем, стою я на посту. Это суббота, я стою в помещении, здание не буду говорить, где, это, наверное, секретный объект. Сейчас тем более. И там, кстати, в этом корпусе занимались программисты. Мы почему запомнили это, что это программисты, потому что каждое 11-е число месяца они отмечали День программиста, и все, что оставалось у них от закуски, уходило нам. Я помню, если 11-го числа попал на пост — тебе товарищ полковник какой-нибудь даст пакетик с едой, у нас был пир. Ну что для солдата, радость-то какая. И какой-то был субботний день. Я стою на посту с четырех до шести, и меня начинает просто плющить — простите за это слово, просто я не знаю, что со мной происходит. И в голове лаврский колокольный звон. Вот просто лаврский колокольный звон. Я не знаю, что происходило. Я смотрю на часы — 17:00. Я понимаю, что а в Лавре всегда колокол начинал звонить в 16:55. Это было ровно в 16:55. И я пошел петь предначинательный псалом, Алеманова, все, что наизусть знал. Ектению уже не говорил, потом «Блажен муж», вспомнил какую-то там стихиру на «Господи воззвах», «Свете тихий», «Ныне отпущаеши». И я просто пел всенощное бдение, стоя на посту, в солдатской форме. Пустой корпус. Я знал, что там, может быть, где-то есть дежурный, но ему все равно. И, соответственно, из этого транса какого-то, вот этого состояния вывел меня разводящийся, сказал: «Платонов, ты что?» И мы, собственно, я сдал пост, другой заступил, и я пошел с таким облегчением. Я потом вернулся в семинарию, ее окончил, стал исповедоваться, причащаться, более-менее вернулся. И слава Богу за все. Вот такая история. Она очень простая, но такая.

К. Мацан

— Классная история. Она же такая парадигмальная.

С. Платонов

— Витиевато, непросто это было.

К. Мацан

— А где это было, у кого-то из святых, что вот в кабаке сидит, а в Оптиной сейчас всенощное, вот вспоминает.

Протоиерей Георгий

— Силуан Афонский.

К. Мацан

— Силуан Афонский, да.

С. Платонов

— Ну, было такое. Прямо лаврский звон.

К. Мацан

— Мне просто интересно, что вы это повторяете. Потому что как бы читая это там, условно говоря, в книге про Силуана Афонского, понимаешь, это правда. Но как-то это вот Силуан Афонский, такое высокое какое-то, высокая планка. Вот человек сидит там где-то вот в кабаке, а там-то сейчас всенощная — вот облик святости. А это все живое, человеческое. Это может каждый почувствовать, если вот Господь так касается.

С. Платонов

— Ну, я благодарен здесь моему троюродному брату, сослуживцу на тот момент. Потому что даже, скажем так, я мог на самом деле, скажем так, раствориться в этой массе обычных солдат. Может быть, даже и покурил бы, наверное, и, может быть, какие-то слова бы в свой лексикон внедрил активно. Но его присутствие, его вот этот стержень некий заставлял меня, скажу честно, держать себя в определенных рамках. А потом, когда они узнавали, что я в семинарии учился, многие вообще не понимали, что это значит — семинария. Кто думал, что я вообще монах. Они думали: «Ты опять в монастырь свой вернешься и монахом будешь?» Там то есть разные истории были, там прикалывались, говорят, типа: «Ты к нему не подходи, он батюшка, еще проклянет». То есть такое было отношение.

К. Мацан

— Это удобно.

С. Платонов

— И да, кстати. Ну, это все шутка на самом деле.

Протоиерей Георгий

— А дедовщина-то была у вас?

С. Платонов

— Нет, у меня вот как раз из-за того, что мы служили в особой части, и у нас была допризывная рота, у нас дедовщины не было. Мы были все одного призыва. То есть это выполняли задачи в мирное время, боевые задачи в мирное время — то есть всегда с боевыми патронами, достаточно серьезно и интеллектуально. Потому что, чтобы встать на пост, нужно было выучить Устав, определенные статьи, там «стой, кто идет», все, что уж караульная служба. Ну и табель поста, у определенного поста были свои там истории — это все наизусть сдавалось проверяющим из Министерства обороны. Поэтому. И ребята были непростые вокруг меня как бы, скажем так. Но вот именно отец Анатолий Богута, его сейчас так зовут, мой родственник и товарищ, вот он как раз во многом меня от многих вещей удержал. И, собственно, он нашел эти догматики, и мы с ним пели, потому что он более-менее в ноты попадал, в отличие от меня в тот момент, и я за ним шел. Это было действительно такое спасительное что-то.

К. Мацан

— Как действительно здорово, как не нужно недооценивать такого простого присутствия другого человека рядом. Помните, это в «Трех мушкетерах», по-моему, когда есть какой-то эпизод, когда д’Артаньян что-то хочет там сделать такое, не вполне должное что-то такое, и у него, он представил себе взгляд Атоса. Вот какие-то там «суровые глаза Атоса» или какие, «строгие глаза Атоса» — вот что как-то перед Атосом стало неловко за свои вот намерения, и д’Артаньян отказался от каких-то таких вещей. Вот как вот важно, чтобы были эти «глаза Атоса».

С. Платонов

— Такие вот маячки какие-то. Может, ручки, за что можно ухватиться и не упасть. Да, это важно.

К. Мацан

— Светлые истории рассказываем мы сегодня на Радио ВЕРА. Мы — это ведущие Радио ВЕРА, Марина Борисова, Сергей Платонов и я, Константин Мацан. И наш сегодняшний гость — протоиерей Георгий Завершинский, благочинный приходов Сурожской епархии в Северной Ирландии, доктор теологии, член Союза писателей России. Мы как-то сегодня так вот говорим про то, как иногда, из каких этапов складывается путь человека к Богу. И, кстати, как вот важно, что Сергей, будучи человеком из семьи церковной, тоже про свой путь рассказывает. Потому что я помню, меня очень поразило, у нас как-то была программа на Радио ВЕРА со священником про его путь к священству. И тоже как бы началось с того, что ну что, какой у меня путь? Я из семьи священников сам, все понятно. Но постепенно, постепенно человека раскручивая, понимаешь, и он сам это говорит, что вообще, иногда путь человека, который сам из религиозной церковной семьи, вот к личной встрече с Богом — это еще путь намного более захватывающий, чем путь из атеизма в веру. Потому что я даже запомнил эту мысль, что в каком-то смысле ребенок, который вырос в церковной семье и прошел подростковый возраст как бы без сильного отрицания Церкви, вот это достойно удивления и восхищения.

С. Платонов

— Мне кажется, все равно будет кризис потом. Ну, а кстати, вот церковным людям и страшнее грешить вот.

К. Мацан

— Ну, наверное.

С. Платонов

— Скажу честно. То есть, когда ты стоишь перед выбором: согрешить — не согрешить, там гораздо сильнее ощущения.

К. Мацан

— Ну вот вы говорите: кризис. А кризис же не обязательно там утеря веры или какая-то разгульная жизнь. Кризис — это некая необходимость пережить личную встречу с Богом, когда она теперь уже не по традиции, не от родителей, а вот теперь она моя, да?

С. Платонов

— Да.

К. Мацан

— Ну вот, я тоже вспомнил историю из разряда, что называется, история про великих. Потому что прекрасная история религиозного обращения Клайва Стейплза Льюиса. Это тоже путь такой, в общем-то, причудливый, непростой, в большей степени интеллектуальный, но с какими-то очень важными поворотами. Но Льюис его сам прекрасно, блестяще описывает в книге «Настигнут радостью». Хотя не до конца. Не до конца описывает, потому что там он останавливается на скорее просто обращении к религии, к теизму, к христианству. Но вот последний шаг некоего личного обращения именно ко Христу, он там очень так быстренько пробегает в конце, не особенно раскрывая. И уже потом позднейшие исследователи как-то из разных там текстов, воспоминаний реконструировали эту историю. Но ведь Льюис тоже, будучи человеком из семьи религиозной, церковной, англиканской, веру потерял в юности. И потерял ее постепенно, вернее, как бы отказывался, как-то выносил ее за скобки. И важным рубежом стала Первая мировая война. В этом отношении вот Льюис — это тоже человек, которого можно рассматривать как часть потерянного поколения, то есть поколение, которое было перепахано ужасами Первой мировой войны. Льюис ранен был. И там вот сформировалось такое, как он называл, договор с реальностью. Жизнь бессмысленна. Жизнь — боль, жизнь — бойня. Поэтому в этом отношении для Льюиса, вернувшегося с войны, вернувшегося к себе в Оксфорд и продолжившего обучение, вполне естественной была такая как бы философская парадигма как материализм. Вот мы все просто набор молекул, который в какой-то момент перестанет функционировать и распадется. И это очень оптимистичная концепция, потому что хотя бы нам гарантировано, что это страдание, эта бессмыслица, как жизнь, закончится. И это очень, в общем, такая вещь, которая, казалось бы, очень востребована была человеком в том состоянии такого вот философского пессимизма, какого-то мировоззренческого пессимизма. При этом любопытно, что Льюис читал и очень восхищался Честертоном и его книгами. А уж кто, как не Честертон оптимист такой, светящийся радостью. Причем радостью христианской. Но Льюис вспоминал, что я умудрялся брать от Честертона все, кроме его христианства. То есть мне нравилось в нем все: юмор, парадоксы, но только не его христианское мировоззрение. Хотя в том же как бы, в том же параграфе Льюис замечает, что, если я хотел оставаться атеистом, коим он был к тому моменту после войны, нужно было выбирать чтение поаккуратнее и Честертона не читать. Потому что трудно читать Честертона и как-то не заразиться его верой. Но тем не менее, Льюис в какой-то момент жизни был таким, стал таким материалистом, причем продуманным, таким концептуальным. То есть это наиболее здравая, адекватная, трезвая позиция в жизни. Но все-таки в какой-то момент, и так дальше его религиозное обращение складывалось, что это все меньше и меньше стало удовлетворять. И неким важным таким рубежом мыслительным — таким мыслительным, мировоззренческим, если угодно, философским, стало представление о том, что вообще противоречиво думать о мире, о действительности без категории абсолюта. Но вот абсолютное неизбежно есть. Даже просто на уровне мысли, предположим. Как только мы высказываем любое суждение, лучше или хуже, мы имплицитно, сами того, может, даже не понимая, постулируем какой-то абсолютный критерий — какого-то абсолютного блага, по отношению к которому все, что угодно, может быть хуже или лучше. То же самое про красоту. Как только мы говорим: «Это красиво, а это менее красиво» — мы уже ввели некую абсолютную красоту, по отношению к которой что-либо может быть красивым или некрасивым. Без этого, в принципе, невозможно как бы адекватно мыслить. Поэтому такая категория, как абсолютное и абсолют, вот предстала внутреннему взору Льюиса как бы с некой неотменимостью. Иное немыслимо. Тогда нужно разобраться, что это такое за абсолютное. Льюис прекрасно знал античную философию — там всемирный логос, Логос с большой буквы, что угодно. И мы его знаем в основном как писателя и именно литературоведа, филолога. Хотя первое его оксфордское образование — это образование античника. Он специалист по древним языкам, соответственно, по античной философии в том числе. И он преподавал какое-то время потом, после окончания Оксфорда, в том числе и философию, не только средневековую литературу, вообще не только английскую литературу. И вот он вспоминал, как надо объяснить студентам, что такое абсолют. И это очень трудно оказалось. Потому что вообще в какие-то давние века очень легко отождествляли абсолют — ну, это есть Бог. Ну, вот это философское имя Бога, и все понятно. Но Льюис-то материалист, атеист, и эта символика для него недоступна. Надо как-то по-другому объяснять. И он понимал, что самое, наверное, вот адекватное слово — это слово «Дух» с большой буквы. Вот дальше самое интересное, самое важное, как мне кажется, в этой истории. Вернее, на этом этапе. Льюис так очень четко подчеркивал, что я как бы умудрялся вот это вот принятие абсолютного отличать от теизма. То есть я именно настаивал на том, что я называю это Духом, но не называю Бог. А вот интересно, почему? Почему такой вот такой водораздел проводил Льюис? И он об этом рассказывает, и это в каком-то смысле такая вообще коренная вещь в его мировоззрении. Дух как абсолют, в него верить очень просто. Потому что этому такому абсолюту нет до нас никакого дела. Очень легко верить в Бога, который от тебя ничего не ждет, не спрашивает, и с которым ты не в отношениях. Но стоит назвать Духа, собственно, Богом, как возникает вот этот вот контакт «Я — Ты». Ты входишь в какие-то именно что отношения, значит, ты что-то должен. Этот Бог какой-то, Он что-то от тебя ждет, что-то тебе говорит. И вообще вот брать на себя эту ответственность, в общем-то, не хочется на самом деле. Проще оставаться при таком абстрактном абсолюте, чем при живом Боге. И вот Льюис вспоминал, как он ехал в автобусе, на втором этаже. И вот случилось то, что называется религиозное обращение или когда Господь стучит в сердце. И Льюис вспоминает, что он в тот момент чувствовал, что вот какая-то сила на меня надвигается и с некой опять же неотвратимостью мне себя открывает, что Я не просто вот некий абсолют, Я — Господь Бог. И только от меня, вспоминает Льюис, в этот момент зависело как бы сдаться этой силе, открыться этой силе и как бы сбросить доспехи такие брони. Или продолжать от нее закрываться и как бы притворяться, что ее нет, и с ней ни в какой контакт не вступать. И вот тут Льюис замечает такой парадокс, что, с одной стороны, вроде бы эта сила, Господь мне открывается с некой неотвратимостью, я как бы не могу этому сопротивляться. Но мне скажут: тогда, получается, ты не свободен был в этот момент, это был не твой выбор? Это было вот некое не твое решение, а ты просто следуешь чему-то. Но, говорит Льюис, почему-то именно в этот момент, когда я решил вот сдаться и открыться, я чувствовал себя самым свободным человеком на свете. Вот это не могло быть ничем иным, кроме как актом моего свободного выбора, моей веры. Быть может, быть свободным, это говорить себе: «Я то, что я выбираю, я сейчас выбрал это». И вот это так произошло во время движения автобуса у Льюиса его религиозное обращение, как он это вспоминает. И, как он замечает, вот в тот вечер я вернулся домой и впервые за многие годы упал на колени и прочитал молитву. Я был самым угрюмым неофитом Англии в тот момент. Потому что вот это чувство как бы надвигающейся на тебя силы — Льюис также такой приводил образ снеговика: я начал таять, как снеговик, потекло по спине — кап-кап, и вот дальше тинь-тинь, все дальше. Чувство не из приятных, вспоминал Льюис, потому что тебя разоружают. А вот стал самым угрюмым неофитом Англии. И вот такой переход как бы от абстрактного какого-то философского Бога, если угодно, Бога философов и ученых, но к Богу Авраама Исаака и Иакова. И после этого Льюис стал ходить в церковь местную, в Оксфорде. Хотя при этом он говорил, что скорее, в общем, как к таковому христианству он в тот момент еще не пришел. Тоже некий парадокс, что вот человек пришел к Богу, к библейскому Богу, но, тема о Троице, о Боговоплощении пока не была для него, пока не стала для него чем-то центральным. Ну вот надо было от теории к практике переходить. Если я теперь верующий, надо ходить в церковь — это было таким символическим жестом. А вот, собственно, переход следующий, такой последний, радикальный именно к Евангелию и ко Христу, был связан — вот когда бы вы знали, из какого сора растет религиозное обращение, не ведая стыда. По-моему, мы даже помним, да, я скажу так, это был 1931 год. По-моему, если не ошибаюсь, октябрь. Когда три друга — Льюис, Толкин и Хьюго Дайсон в Оксфордском пабе The Eagle and Child, «Орел и дитя», сидели и обсуждали, что такое миф и мифология. А для Льюиса тема о мифе, о мифологии как для античника и как для любителя античных мифов (вспомним его «Пока мы лиц не обрели», роман про миф о Психее, и вообще вся «Хроника Нарнии» такая вот, в глубоком смысле слова, наполненная мифологическими мотивами, как бы христианизированными) была очень важна. Но возникал вопрос. Вот во многих религиях и дохристианских была какая-то своя, что-то свое о Боге было сказано. И в мифологиях древних тоже что-то о Боге было сказано. И неужели все это нужно как бы отвергнуть, запретить теперь, когда вот перед человеком является истинное христианство? А вот оказалось, что нет. Логика другая. Логика того, что христианство — это как бы не отмена всех предыдущих религиозных традиций, в частности античных, а это их завершение и как бы увенчание. Это венец. Все то, что только смутно предчувствовалось, какие-то богоявления, какие-то отблески божественного, то, что предчувствовалось в древних мифологиях, в христианстве стало фактом, явилось на самом деле. Господь, Который Себя открывал такими отдельными проблесками в каких-то древних культурах, явил Себя в полноте в Иисусе Христе. Здесь вспоминается мысль Честертона, что критики, которые говорят, что очень много в христианстве похожего на дохристианские религии, не понимают, насколько правы. Действительно так и есть. Все, что раньше чаялось человечеством, все то, чего человечество так ждало, ожидало вот явления Бога в полноте, в христианстве стало правдой. Поэтому христианство в этом смысле собирает все лучшее, что было до него, и являет человеку. И вот это такое ощущение или переживание Евангелия как в глубоком смысле слова мифа, который отличается от античных мифов одной принципиальной вещью — он стал правдой, он был на самом деле, это произошло по-настоящему. В конкретном месте истории, в конкретное время Бог явил Себя в лице Иисуса, был распят и воскрес — и это настоящее Богоявление. Вот это вот стало этим последним шагом, который в итоге вернул Льюиса к христианству. И вот мы теперь знаем такого, многими любимого Клайва Стейплза Льюиса. Спасибо огромное. Дорогие друзья, у нас сегодня такие четыре монолога получились, такие четыре сторителлинга. Ну, и такие программы «Светлые истории» тоже прекрасны. Спасибо огромное за этот проведенный в этой студии час. Мои дорогие коллеги — Марина Борисова, Сергей Платонов, я Константин Мацан, и гость нашей сегодняшней программы — протоиерей Георгий Завершинский, благочинный приходов Сурожской епархии Московского Патриархата в Северной Ирландии, доктор теологии, член Союза писателей России, рассказывали сегодня светлые истории. Ровно через неделю в это же время, в понедельник в шесть вечера мы вернемся к «Светлым историям» на Радио ВЕРА. Напоминаю, эту программу можно и слушать, и смотреть на сайте https://radiovera.ru/ или в аккаунтах Радио ВЕРА ВКонтакте. Там же можно оставлять в комментариях ваши истории. Не пренебрегайте этой возможностью, дорогие друзья. До свидания. До новых встреч на Радио ВЕРА.

Все выпуски программы Светлые истории

• «Жизнь по воле Божией»
• «Забавные истории со священнослужителями»
• «Правда — лучше»