«Рождество Иисуса Христа». Священник Александр Сатомский

Гостем программы «Светлый вечер» был настоятель Богоявленского храма в Ярославле священник Александр Сатомский.

Мы говорили об истории праздника Рождества Христова и о том, что и откуда нам известно о событии Рождения Спасителя. Кроме того, отец Александр рассказал о том, что известно о земных родственниках Иисуса Христа.

Марина Борисова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, дорогие друзья! В студии Марина Борисова и наш сегодняшний гость — настоятель Богоявленского храма города Ярославля, священник Александр Сатомский. Добрый вечер! С Рождеством Христовым, Отец Александр!

Александр Сатомский

— С Рождеством! Добрый вечер!

Марина Борисова

— Ну и, конечно же, о чём можно в рождественский вечер говорить, кроме как о Рождестве? Вот у Вас есть какое-то самое яркое воспоминание о каком-то рождественском дне, которое затмевает все остальные, именно по ощущению праздника, именно по тому, каким этот день стал для Вас лично?

Александр Сатомский

— Вы знаете, наверное, самого яркого нет, потому что вот это проживание Рождества — оно как бы таким накопительным моментом, скорее, срабатывает, то есть как бусинки одеваются на ниточку, и вот каждый год что-то по чуть-чуть, по чуть-чуть сюда собирается.

Где-то я помню, как наш клирос в притворе храма играет на флейтах для прихода. Где-то мне вспоминается, как мы к этому Рождеству готовимся, когда мы первый раз стали ставить перед храмом большой вертеп, как нам его писал художник по огромным фанерным листам, то есть он у нас абсолютно рукодельный. Соответственно, невероятный эффект от того, что делали мы, делали и вот сделали.

Или как, например, нам готовили маленькие фигурки из шерсти для нашего вертепа внутри храма. Как какие-то вещи мы делали, например, рождественские большие венки с детьми дома. То есть их много, каждая сама по себе, она вроде маленькая и изолирована, никак особенно не выглядит. Но когда они суммируются в эту огромную линию, то это оставляет именно ощущение Рождества, когда я говорю о Рождестве, они все всплывают разом.

Марина Борисова

— Когда у Вас не было детей, праздник чем-то отличался кардинально? Мне доводилось слышать, что переживание рождения собственного ребёнка добавляет красок к внутреннему переживанию события Рождества Христова. Это так?

Александр Сатомский

— Ну, Вы знаете, во-первых, это было сильно давно, когда у меня не было детей. И лет мне было на этом этапе сильно немного. По большому счёту, я из студенчества перешёл в отцовство, без какого-то хронологического зазора.

И поэтому те праздники — это были в основном праздники с друзьями. Все мы учились на одной кафедре теологии, соответственно, ходили на одни и те же богослужения. И в целом это была достаточно хорошая общинная жизнь.

Безусловно, браки и друзей, и мой немножко переформатировали это. Конечно, мы чуть-чуть «окуклились», мы уже закрылись в свои дома. Очень быстро, конечно, мы начали «обрастать» детьми.

Но сказать, что прямо-таки само по себе рождение ребёнка как-то сразу добавляет смыслов, я бы, наверное, не сказал. Может быть, это разное переживание — материнское и отцовское. Может быть, это из серии: «Вы так хорошо сохранились! -Нет, я так медленно развивался». Может быть, я медленно развивался как отец и какие-то вещи «догнали» меня не сразу. Но на каком-то этапе я помню, как мы со старшей дочерью куда-то зимним вечером идём. То ли на «развивашки» какие-то, то ли куда-то. Совсем-совсем она маленькая, но вот она уже ходит. Я просто помню, как мы стоим перед лифтом и я держу её за руку. И вот это ощущение, что это моя дочь, (понятно, что оно не только что для меня открылось, и я до этого не знал, что это у меня за маленький человек ходит по дому, а тут — гляди-ка: это дочь моя!) Нет, ну вот как-то бывает, что нас что-то посещает. Вроде реальность обыденная, регулярная вдруг открывается какой-то другой стороной. И вот на этом этапе я это очень ярко помню: рука ребёнка, которого тебе доверил Бог.

То есть он с тобой не навсегда. У него там будет своя какая-то большая жизнь. А вот сейчас у тебя есть какая-то возможность в этом посоучаствовать.

В каком-то смысле, мне кажется, это нас даже к переживанию тайны Рождества тоже сподвигает. Все участники этой тайны — они соучастники этой тайны. Там есть главное действующее Лицо, и всё от Него зависит. Не они определяют ход этих событий, но соучаствуют.

Марина Борисова

— Вообще всё, что связано с Рождеством, мне кажется, начиная с евангельского описания события праздника — это очень семейное всё. Посмотрите, ведь участники событий Рождества все родственники. И Иоанн Предтеча родственник. И вообще это такая семейная сага. Когда подумаешь, что это всё можно как бы транслировать, представить себе, что это история одной семьи. И когда была возможность бывать на Святой Земле, это очень чувствуется в Вифлееме — именно камерность и такая семейственность события. Хотя, казалось бы, событие вселенского масштаба, а восприятие этого события абсолютно семейное. Но человеку, у которого вся семья как черепаха — «всё своё ношу с собой» — ему понять это, прочувствовать (то есть понять можно, отрефлексировать), но прочувствовать это всё гораздо труднее.

Как Вам кажется, транслировать эту семейственность вселенских событий — это правильно или это уже интеллигентские штучки, которые ничего не добавляют к тому пониманию Евангелия, к которому все мы стремимся?

Александр Сатомский

— Нет, это ни в коем случае не штучки. У нас по этому поводу есть совершенно уникальный евангельский автор — это Лука. Он первый, кому это вообще пришло в голову.

То есть до этого мы видим совершенно стандартные подходы, как, например, у Марка. Вот Христос выходит креститься от Иоанна в Иордане. Взрослый Иоанн, взрослый Иисус — начало большой истории.

Всё, что было до этого — это как бы маленькая история. И мы видим такой же подход к описанию очень разных событий в античной историографии. Про кого бы ни зашёл там разговор, если нет никакого экстраординарного эпизода из детства, который примечателен и который поэтому стоило бы рассказать, мы не знаем о детстве древних ничего. Это «недовзрослость», то есть это период человека в процессе становления. Он нам не интересен, нам интересен результат.

А Лука — первый автор, который понимает, что семейные предания, которые хранит Мария лично и которые, по-видимому, до этого не особенно востребованы, являются суперзначимым историческим источником. И он, соответственно, стремится с Ней встретиться, и встречается с Ней, и регулярно ссылается на Неё прямо в тексте: «Мария слагала все слова сии в сердце своём». А сердце — это для древнего не орган эмоциональный, это орган интеллектуальный. То есть здесь память. Вот Она, всё это запомнив, сохранила.

И долгое время, не одно, по-видимому, десятилетие, казалось, что это их частная семейная история. Вот великие деяния, которые совершает Христос — это одна история. Ну и, конечно, что-то там было в детстве.

Но нет, Лука первый опредметил это как часть огромной истории. Поэтому акцент такого рода не просто возможен, он прямо-таки предписывается евангельской логикой.

Марина Борисова

— А как объяснить это странное разъединение единого праздника? Мы знаем из многочисленных проповедей, брошюр и всего прочего, что был когда-то праздник Богоявления, который в себе заключал все события, связанные с тем, что мы называем рождественским циклом.

А потом что-то произошло, традиция начала меняться, и праздников оказалось три — Рождество Христово, Обрезание и непосредственно Богоявление, Крещение Господне. Если можно много всяких рассуждений привести и прочитать по поводу разделения Рождества и Крещения, то этот странный для нас праздник, отдельный праздник Обрезания с точки зрения объяснения, что такое событие было, оно было необходимо, и вот, пожалуйста, мы его празднуем — на этом уровне понять всё возможно. Но почему у нас летоисчисление, которое от Рождества Христова, по сути дела, начинается от Обрезания Христова, потому что первое число года — это день Обрезания Христова? То есть это очень значимое событие, значение которого мы, получается, не понимаем?

Александр Сатомский

— Здесь, конечно, несколько тем. Во-первых, мне праздник Обрезания близок до чрезвычайности — это день моего священнического рукоположения. И, возможно, это определило, что я систематически занимаюсь ветхозаветными текстами или что-то другое, но вышло как вышло.

С другой стороны, мы видим (и пример церковного календаря очень хорошо это нам иллюстрирует), что Церковь на самом деле не существует как единожды предложенный адамант: «вот он таков и более никаков». Нет, это как бы камень, который постоянно добавляет себе грани. Одно дело, что полноту откровения Святого Духа апостолы получили в Пятидесятнице, но это ещё, скажем аккуратно — это половина дела. Дальше вся огромная церковная история — это интерпретация полученного: осмысление, понимание, углубление, вживание в этот опыт. И мы видим, как с течением времени даже формируется этот самый церковный календарь. Сначала он крайне небогат: Пасха Крестная, Пасха Воскресная, то есть то, что мы называем Великой Пятницей и Воскресением Христовым; Богоявление — День Светов. Ну, Пятидесятница, да, очень рано.

Всё остальное прирастает этапно, либо дробясь, как в случае с Богоявлением, либо появляясь вообще абсолютно вновь, особенно до этого никогда не праздновавшись. Здесь мы видим границу, если не ошибаюсь, V-VI века. Собственно, есть церковные сообщества, которые так и не делили этот праздник: наши соседи — Армянская Церковь так и празднует таким образом.

Но по поводу Обрезания, конечно, все эти градации тут будут сильно связаны с разными типами календарей, по одному стилю или по другому. Но мы можем сказать, что ранняя Церковь не выделяет Рождество. По-видимому, из общей иудейской традиции не принято праздновать День Рождения. Мы видим, что, в принципе, дни рождения на этом библейском материале у нас празднуют вообще только злодеи. Фараон празднует День Рождения, Ирод празднует День Рождения. Редко это заканчивается хорошо, то есть такие себе истории.

И поэтому кажется, что это не очень в традиции. И вот, видимо, по мере врастания христианства в греческую культурную парадигму это отдельное переживание Рождества как значимого события начинает обрастать всё большими и большими смыслами.

По поводу даты, опять же — древняя Церковь не знает даты Рождества Христова.

Это важно. Мы можем сделать некоторые предположения, которые как раз и располагают этот день где-то в зимнем цикле. То есть, условно, это может быть и конец декабря, и даже весь январь, и начало февраля. Это очень широкая рамка по тем описаниям, которые нам дают источники. Даже более того, у нас же была долгое время концепция, говорившая о том, что Рождество возникает в эту дату как заместительный праздник. Что есть культ непобедимого солнца, соответственно, 25 декабря — это период приращения солнечного цикла, 21-22 мы пережили самую длинную ночь, и тут у нас уже солнце пошло на рост.

Важная деталь: XX век нам показал, когда мы нашли соответствующие тексты, что никакого центра новогодних праздников, связанных с непобедимым солнцем, никогда не существовало. То есть, этот культ праздновался с главными праздниками в августе. Поэтому с чем связана идея этого расположения, впрямую сказать сложно.

Есть сложное предположение календарного типа, когда у нас праздники зачатий и праздники рождений делят год на четверти. То есть, зачатие Предтечи — Рождество Предтечи, Благовещение — и Рождество Христово. Вполне возможно, христианская церковь так как бы условно осветила весь год.

Марина Борисова

— С Рождеством все непонятно, тайна всегда остается тайной. Сколько мы ни пытаемся ее проявить, всё равно завеса эта остаётся. Мы можем сколько угодно фантазировать. Даже читая Евангелие, мы останавливаемся перед тем, что там в этой пещере происходило, когда всё это случилось, когда туда приходили волхвы?

Читаешь современные рассуждения специалистов, которые изучают тексты, изучают библейскую историю, они говорят, что даже с точки зрения элементарной логики, не могли там оказаться волхвы в тот момент, когда там оказались пастухи. То есть, в любом случае, это событие, сильно растянутое во времени. Весь этот Рождественский цикл, который у нас воспринимается как событие одной ночи, растянут на не известное нам время, занимает какой-то период.

Это даже в истории семьи очень значимое и длительное событие. Но после этого следует бегство в Египет. Сколько оно продолжалось, мы тоже не можем сказать... То есть, только гадательно специалисты могут предположить, исходя из того, что известно о смерти Ирода Великого, все спекуляции научные главным образом вокруг этого.

Дальше следует период, когда вообще ничего неизвестно. Известно только, как ходили на праздник в Иерусалимский храм и потеряли сына по дороге. Всё.

Всё остальное — это апокрифы, это предания, это такие сказания благочестивые. Они добавляют нам что-то или, наоборот, только затуманивают наше представление о Христе?

Александр Сатомский

— Ну, здесь я поделюсь исключительно своим мнением. Я на нём не настаиваю, но с моей точки зрения, они как раз затуманивают наш взор.

Когда мы останавливаемся перед предложенным нам объёмом библейского свидетельства, мы как раз признаём наличие этой самой тайны. Есть вещи, о которых Бог посчитал нужным с нами поговорить, которые Он нам предложил, которые в этом объёме значимы для нас. Но понятно, что наша зона иногда праздных интересов может простираться значительно дальше, но никто не обещал удовлетворить всякий наш праздный интерес.

И то, что именно с течением времени эта зона интересов растёт, а там, мы понимаем, дальше всё работает по принципу, что спрос очевидно родит предложение и чем дальше, тем больше фактологии нам накидывают разные местечковые традиции про то, что «вот это пальма, под которой святое семейство отдыхало по пути в Египет. Это пещера, в которой они прятались от разбойников по пути из Египта. Кстати, если вы не знали, это те разбойники, которые потом будут распяты с Христом на кресте. Смотрите, какой маленький ближневосточный мир!» И другие удивительные тезисы.

Нет, это так не работает.

Это может быть сколько угодно так и ровно столько же угодно, нигде не близко к этой реальности. Нам раскрыто то, что раскрыто, и сокрыто всё остальное. По-видимому, и скрыто это не из каких-то экстраординарных соображений.

Нам всё кажется, что там есть какой-то невероятный объём информации, как в каком-нибудь Евангелии детства, что Христос то одних обезножит, других обездвижит, птиц керамических запустит в полёт, кого-нибудь проклянёт. То есть такая интересная жизнь у подростка! Но, по-видимому, нет.

Текст нам сухо, лаконично говорит, что Он пребывает в послушании у своих родителей, возрастает в любви ближних, то есть ведёт ровную, спокойную, корректную, никак не выделяющую его жизнь. Эпизод 12-летнего Христа в храме, по-видимому, единственно выделяющий Его эпизод, и выделяет он Его не непослушанием, а тем, как Он до вхождения в возраст, то есть до 13-летия, уже находится в такой полноте понимания Писания, что с ведущими законоучителями может разговаривать на равных. То есть Он, конечно, не только им что-то говорит, Он их и спрашивает.

Но мы понимаем, какого уровня должны быть вопросы, чтобы вот эти законоучителя, заинтересовавшись, отвечали и вели какой-то диалог. Ну и более того, на этом этапе мы видим, что Христос осознаёт свою миссию, понимает, что он Сын Божий всегда.

Возникает на определённом этапе догматическое заблуждение. (Но как бы не внутри христианства, а внутри околохристианских движений). О том, что на самом деле именно в момент Крещения Господня на него и сходит этот самый (там не Святой Дух, там значительно хуже концепция, но неважно), сходит на Христа нечто и овладевает им. И вот Он осуществляет эту космическую миссию. А до этого Он живёт жизнь и вообще знать не знает, к чему Он предуготован.

Нет, текст настаивает на том, что «разве вы не знали, что Мне нужно быть в том, что принадлежит Отцу моему?» — говорит он на ремарку Марии: «Чадо, что Ты сделал с нами? Я и отец Твой искали Тебя».

Марина Борисова

— Но вся история семейной жизни Христа-младенца, Христа-подростка окружена ещё огромным количеством народа, потому что семья у Иосифа Обручника большая. И дальше на протяжении всего евангельского повествования мы видим, что отношения внутри семьи как-то не складываются.

Хотя, если судить по тому, как описано детство Христа, то, что он рос в послушании всем окружающим взрослым, казалось бы, ставит его в положение: вот младший ребёнок, все вокруг него начальники, старшие дети тоже требуют к себе уважения, — и получается странное такое ощущение, что он такой замкнутый, что ли, или выключенный из семейных связей. Так бывает, что кто-то из детей в силу своего характера любит уединение, не очень общительный, сам в себе, но его так и принимают в семье. Складывается впечатление, что Он вот таким вырос.

Почему они, когда Он вышел на проповедь, не пошли за Ним? И почему дальше мы видим только Марию, Мать Его рядом с Ним, и единственного брата Якова, который стал главным человеком в Иерусалимской общине? Все остальные куда-то подевались в нашем представлении.

Александр Сатомский

— На самом деле все остальные в итоге обращаются тоже. Мы, во-первых, имеем в виду, что не только Иаков, но, по всей видимости, и Иуда, автор соборного послания Иуды, он не имеет никакого отношения к апостолам круга двенадцати, а восходит как раз к апостолам, которые являются вот этими сводными братьями Христовыми.

То есть он сам о себе пишет: «Я брат Иакова». Это брат Иакова, брата Господня. Более того, очень раннее церковное предание нам тоже говорит про то, что есть ряд других братьев Христовых, которые пострадали мученически.

Были сестры Христовы, которые, в общем-то, выжили и сохранились, и их род как-то дальше и продолжался. То есть это действительно большая семья. И вполне возможно, что перед нами конфликт изначально немножко уровня «Иосиф и его братья».

Ребенок, который ввиду объективных обстоятельств ощущает эту самую свою «инаковость», и который, возможно (тут мы можем только предполагать, потому что у нас нет никакого свидетельства текста, это важно сразу обозначить), ввиду возрастных особенностей не особенно даже это скрывает. То есть он не понимает, что ему надо какие-то вещи держать в себе. И это быстро формирует своеобразный тип отношения к нему. То есть «ты самый младший, вокруг тебя и так все хороводы водят, и ты еще имеешь какие-то дополнительные претензии». И по истории Иосифа, мы помним (ну там это реализовалось крайне радикальным образом, с историей Христа нет), но когда Он становится взрослым и каким-то образом начинает реализовывать свое служение, ни на каком этапе нет принятия со стороны родственников. Хотя замечу, служение Христово связано с силами, то есть с дарами.

Он не просто о чем-то говорит, Он многократно делает. Но нет. Вот «нет пророка в своем Отечестве» до крайних степеней.

И переломом всей этой ситуации будет только воскресение Христово. Когда апостол Павел скажет, что первым, кому Он является, был Иаков. Тот самый Его брат, который, по-видимому, до самого последнего не верил в Его миссию. И ему первому Христос является. Что указывает, кроме всего прочего, на Его братские к нему отношения. Он настолько хочет приобрести Себе этого брата, что первым является ему и приобретает.

Замечу, Иаков не только становится главой Иерусалимской общины, человеком, скажем так, не последним, который быстро вдруг приобретает статус. Он становится одним из ранних мучеников. То есть его верность Христу опредмечивается не только тем, что он получает «бонусы» ввиду родства, но и тем, что он следует за Ним вплоть до смерти.

Марина Борисова

— Завтра у нас праздник, который называется Собор Пресвятой Богородицы. Собор — это значит собрание. Поскольку главное действующее лицо праздника — это Пресвятая Богородица, значит, вокруг неё соберётся, главным образом и в первую очередь, её семья.

Вот та самая семья, о которой мы говорим. То есть практически все эти люди, у которых при жизни Спасителя, при земной жизни Спасителя были с ним странные, не очень нам понятные взаимоотношения, всё равно становятся Собором Пресвятой Богородицы. То есть это то, что от них не зависит.

Поскольку они имеют отношение к ней, они имеют отношение к Вечности. Вот когда говорят, что Рождество — это семейный праздник, насколько это духовно связано, вот наше ощущение, что Рождество — семейный праздник в таком нашем микромире, с отношением к Собору Пресвятой Богородицы как к празднованию семьи Спасителя?

Александр Сатомский

— Здесь кстати замечу, что эту логику Церковь сохраняет на протяжении всего года. То есть, например, мы видим Благовещение Пресвятой Богородицы и Собор Архангела Гавриила сразу после.

И каждый такой большой праздник, и за ним Собор, скажем так, главных действующих лиц. Есть, конечно, узловая фигура, которую мы праздновали в сам день, а потом все те, кто связаны с ней. И, собственно, здесь мы чествуем потом и Давида Царя, и Иосифа Обручника, Иакова брата Господня. И этот список можно бы продолжать. Замечу, что связь эта мне кажется прямо-таки очевидной. То есть это рассказ про то, что ничто в истории человечества не происходит изолированно.

То есть невозможно кому-то одному осуществить что бы то ни было. Будь ты сколь угодно великим героем, исключительным праведником, человеком, на которого Бог возложил что-то невероятное, да и, собственно, Богом воплотившимся, внутри человеческой истории у тебя, извиняюсь за выражение, есть анамнез. Есть некое окружение, которое все равно тебе сопутствует.

Вот здесь, наверное, слово «сопутствует» наиболее корректное. То есть не обязательно тебе помогает, не обязательно тебе вредит и мешает, но которое

с тобой, которое все равно на этот процесс влияние так или иначе окажет. Поэтому мысль эту Церковь нам проводит до, когда мы, подходя к Рождеству, праздновали Собор Праотцов, Собор Отеческий — это все звенья цепи, ничего из ничего не появляется, вот она — долгая история, которая приведет к логическому ее исполнению.

И в этом смысле, наверное, одна из самых недооцененных вообще в нашей традиции фигур — это, конечно, Иосиф Обручник. Насколько огромное почитание он имеет в западном христианстве и практически никакого почитания не имеет в восточном. Это не хорошо и не плохо, это просто исторический факт, мы не можем его не признать.

Но если мы сильно задумаемся — это явно человек, который оказал огромное влияние на Христа, как бы будучи Его земным отцом, человеком, с которым Он бок о бок прожил явно не один год, и более того, в руки которого было вручено попечение о всей этой Семье, то есть и о своих непосредственных детях, и о Марии, которая сама, напомню, на этом этапе еще позавчерашний ребенок, о ее Ребенке. На него возложена ответственность, чтобы от Назарета дойти до Вифлеема, там как-то найти что-то и расквартироваться, а потом вдруг, оказывается, им нужно куда-то бежать. Планировал ли он это в своей жизни, уже находясь в достаточно существенном возрасте, который не сильно способствует вот такого рода экстраординарным переменам? Нет, и он берет на себя эту ответственность. Господь осуществляет свое водительство к нему. Он рассказывает ему о сути и смысле этих событий до, он является ему в процессе, и какое в этом смысле огромное смирение он являет нам.

Ну или, как минимум, являет нам его церковный образ. Евангелисты ни слова нам не говорят о его судьбе. По контексту мы понимаем: так как Мария юная девушка, то она доживет и до событий Креста, и до Воскресения, и много позже, а Иосиф, по-видимому, нет, потому что на этапе, когда Христос начинает свое служение, мы видим Его братьев и сестер и видим Его мать, но не слышим ни слова о смерти Иосифа.

Это, конечно, связано со спецификой евангельского повествования. Евангелисты очень аккуратно, чётко и быстро выводят всех дополнительных персонажей за скобки, для того чтобы не затенять главного. Поэтому вот Предтеча есть, вот Предтечи нет. Вот Мария есть, и она даже исторически есть, повторю, она свидетельница всех этих событий, но в тексте её практически нет. И то же самое с Иосифом. То есть человек, который выполнил величайшую миссию, оказывается, ну в каком-то смысле, это я сейчас очень пошло сформулирую, незаслуженно забыт.

Но очевидно, конечно, церковная традиция хотя бы какой-то акцент на этом делает, что в абсолютном смысле не забыт, конечно. То есть он явно и воспоминаем перед Богом, он действительно великий праведник, но и всё-таки этот Собор Давида Царя, Иосифа Обручника, Иакова брата Господня — явное о нём напоминание.

Марина Борисова

— А что даёт западной церкви сугубое почитание Иосифа Обручника? Это какую-то характерную черту ей придаёт, отличающую её от восточной? Или это просто исторически сложившаяся практика, которая у одних одна, у других другая?

Александр Сатомский

— Вот здесь я, конечно, ничего экспертно не скажу.

Вообще я не специалист в этой теме. Тут надо разговаривать с теми, кто глубоко находится в материале. Безусловно, мы понимаем, что западная традиция в целом немножко по-другому смотрит на это семейное устроение.

Там Иосиф как минимум значительно моложе в ряде случаев. То есть, соответственно, и эта история о человеке, который явно находится в силах и может понести это служение, и, соответственно, берётся за него так полновесно. Но если мне не изменяет память, что я по этому поводу читал — это тоже рассуждение именно о смирении.

То есть об умении в огромной истории довольствоваться второй ролью. Второй не относительно Христа, безусловно. Но даже относительно Марии. И в этом смысле, мне кажется — это тонкое наблюдение западного христианства. Вот мы видим: Архангел общается с Богородицей напрямую, но все видения Иосиф получает только во сне. Мы видим такую градацию на протяжении, кстати, всего Священного Писания.

Есть праведники, как Моисей, с которыми Бог вообще общается лицом к лицу, или Илия. Есть праведники, с которыми Он как-то взаимодействует, но тем не менее в состоянии очевидного бодрствования. А есть и кому Он даёт откровение во снах. Он, кстати, по этому поводу и внутри Ветхого Завета эту концепцию ещё давным-давно обозначил. Когда у Аарона и Мариам были претензии, «почему это Моисей нами всеми руководит, не со всеми ли нами говорил Бог?» Вот там Он на пальцах рассказывает, что вообще-то вот «вам Я являюсь одним способом, а с Моисеем совершенно другим».

(Напомню, после этой претензии Мариам покрылась проказой на 7 дней, но это не тот эпизод, который нам сегодня надо вспоминать). Поэтому мне кажется, что для западной традиции, как я понимаю это учительство, акцент именно таков — умение, неся огромную ответственность, довольствоваться второй ролью во всех смыслах этого слова. То есть это про смирение.

Марина Борисова

— Но мы забываем ещё об одном родственнике, память которого мы будем праздновать в завершение рождественского цикла, когда мы будем праздновать Крещение Господне, главным действующим лицом, помимо самого Иисуса Христа, будет Иоанн Предтеча, который является его родственником. Тоже член семьи. Вот об этом нет какого-то такого педалированного напоминания. Но естественно, когда рассказывается о зачатии Иоанна Предтечи, о том, как встречались Мария и её сестра Елизавета, возникает определённая картина.

То есть возникает ощущение, что эти две ветви семьи сообщались. То есть это всё-таки была такая разветвлённая восточная семья, где очень много колен, которые всё равно считают друг друга близкими, в процессе жизни переплетаются постоянно, друг о друге вспоминают. Но Иоанн Предтеча совершенно отдельно получается на отшибе от всего этого большого восточного сообщества. Почему так?

Александр Сатомский

— Вот по этому поводу у нас есть очевидная ремарка, тоже внутри текста Луки. Когда он говорит о Христе, он говорит о Его вовлечённости. То есть, вот «Он возрастает в любви у Бога и у людей». Скажем так: Он у всех на глазах, у всех на виду. А с Предтечей всё ровно наоборот: «и младенец был в пустыне до дня явления своего Израилю».

Разные стратегии нам предлагает традиция: что происходит, когда у престарелых родителей рождается ребёнок? У нас есть история Иоакима и Анны и младенца Марии, которая в трёхлетнем возрасте приводится в Иерусалимский храм. С одной стороны, это посвятительная история, и она прямо-таки в контексте великих посвящений Ветхого Завета, как, например, Анна, мать пророка Самуила, обещала своего сына Богу и привела его к Скинии, собранию.

Здесь похожая история, но очевидно, что это имеет ещё и определённую социальную рамку. Родители в глубоком возрасте, и они, по всей видимости, прекрасно понимают, что, скорее всего, не доживут до момента, когда ребёнок начнёт свою самостоятельную жизнь, когда они отдадут его в брак, когда они увидят своих внуков, поэтому его нужно кому-то передать, кто сможет заниматься им всё то время. И, соответственно, для, например, Марии таким местом становится эта женская община при Иерусалимском храме. Мы видим, опять же, там были свои вдовы, по-видимому, где-то с ними и воспитывается девочка.

Для Предтечи такой общиной, возможно, становятся аскеты пустыни. Это одно из предположений. Оно почти не контекстно, потому что Новый Завет про эту группу почти ничего не говорит — это ессеи — религиозная группа, достаточно закрытая, апокалиптически настроенная, готовящаяся к скорому концу этого типа мира и началу царства Господня.

По-видимому, это вообще сильно совпадает с Предтечевой проповедью. По сути, конечно, нет: ессеи говорят о скором конце, и Иоанн выходит с проповедью о наступающем царстве. Но ессеи закрыты. Их в нашей культуре, наверное, проще всего сравнить со старообрядцами и беспоповцами.

(То есть вам, конечно, кружечку воды вынесут, но потом ее разобьют и осколки выкинут, потому что вы не чист и взаимодействовать с вами нельзя). Похожим образом ессеи смотрели на свой собственный народ: «вот мы последний остаток Израиля, мы последний оплот чистоты и праведности перед лицом Божьим, вот вы все будете гореть, а мы будем благоденствовать». И мы видим проповедь Предтечи совершенно другого характера: «Вы мытари? Не надо бежать в пустыню, вы просто лишнего не берите. Вы воины? Не обижайте никого, не пользуйтесь своей силой».

Итак, всё его служение есть не что иное как служение всего-навсего нормализации. Не выведение всего этого в какую-то невероятную рамку, а просто нормализация: вернитесь в свой адекватный статус. Не берите из него ничего другого, ничего худшего.

Поэтому предположение о такого рода характере общины — это один из вариантов, но текст настаивает, что детство свое Иоанн проводит в отрыве от всех своих родственников точно. Уж какова эта пустыня, какова та община, в которой он живет, мы сказать не можем, но это очевидный факт.

Но более того, кстати, не могу не заметить, что у нас еще в числе родственников будет и Зевведей, и Иаков, и Иоанн. То есть в этом смысле эти большие, серьезные ближневосточные семейства в евангельском повествовании представлены в полноте.

Марина Борисова

— Я думаю, что ни для кого не открытие то, что события праздника Рождества Христова — это самый популярный сюжет в европейской культуре, и в живописи в том числе, в любом варианте изобразительного искусства.

Но несмотря на то что все ведущие музеи мира переполнены полотнами с изображениями, принадлежащими кисти разных мастеров разных эпох мировой живописи, мы смотрим на икону и понимаем, что она о другом. Вот в чём принципиальная разница сообщения, которое несёт нам икона Рождества, написанная в нашей византийской традиции?

Александр Сатомский

— Образ Рождества достаточно сложен. И не в том смысле, что он многофигурен, хотя часто тоже. То есть мы в иконографии Рождества видим практически разворачивание всего этого сюжета: тут у нас есть и волхвы, и пастухи, и Ирод, и звезда, и ангелы, и Иосиф, пригорюнившийся в уголочке («Что же делать-то? Столько всего на меня одного маленького?»)

Но даже если это лаконичное изображение, если даже перед нами только пещера, ясли, Богородица и Спаситель, икона эта нам говорит немножко о другом. Византийское искусство умеет говорить об этом по-разному. Мы это видим на примере даже разных иконографий Богородичных.

Вот у нас есть, например, очень мягкая, очень семейная, очень домашняя иконография Елеуса «Сладкое лобзание», где Мария прижимает к себе Спасителя, где Он жмётся к Матери, где Они даже геометрически реализуют единое целое. Вот в подобной логике, например, у нас представлена как раз большая часть разговора о Рождестве впоследствии в западном искусстве. Там будет очень много про материнско-детские отношения, про любовь, про заботу — и это очень понятно. Собственно, поэтому эти сюжеты так сильно востребованы в нашей культуре, в том числе и в православной.

Но если мы посмотрим на икону Рождества, там будет немножко другой разговор. Он, например, хорошо опредмечивается через образ Богородицы Аранта, Знамения, где Богородица, воздевая руки, как бы с одной стороны и молится, и демонстрирует нам Спасителя (лучше, конечно, демонстрирует Она Его в типе Одигитрии, когда Она прямо рукой на Него указывает), но, кроме всего прочего, Она как бы прекращает иметь на Него права. Она Его даже не держит. Вдруг оказавшись Его Матерью, Она не имеет на Него материнского своего права принадлежности. Повторюсь, у Елеуса про другое. Понятно, что в их отношениях было и одно, и другое.

И Рождества икона, как правило, реализует ту идею, которая лучше прописана в Аранте. Мы можем заметить, что в огромном количестве икон Спаситель даже не смотрит на Марию. Как бы между ними ложится тень отчуждения. Или есть более глубокие, серьезные этой же идеи, реализующие Ее образ, когда Мария как бы держит, как кажется, изголовье вот этих ясель, и тем самым она похожа на Иохаведу, которая толкает младенца Моисея в корзинке в реку: она ищет его спасти, но у него там огромная вне ее судьба.

Я не говорю про то, что пелены младенческие — это и пелены повивальные, ясли младенческие — это и гроб Господень, пещера Вифлеема — и она же пещера Воскресения. Этих смыслов в этой, как кажется, во многом почти случайной иконографии, много, там на самом деле нет ни одного случайного эпизода.

Нам сильно хочется, чтобы Богородица и на наших иконах обнимала Христа, держала, баюкала. Но автор хочет донести до нас исключительность этой миссии: плыть этому Младенцу совсем другую судьбу.

Поэтому иногда мы видим, повторюсь, не просто как Богородица держит эти «ясельки», как бы толкая их вперед, а иногда Она даже отвернута от Спасителя. Потому что эта миссия стоит на пороге, она еще не вполне осознана, но тень уже легла на эту историю.

Но при всем при том, очевидно, что это не тень мрачная. Вот это нужно отдельно проговорить. Она мрачная внутри конкретного человеческого переживания. Понятно, Богородица, скажем так, не радуется такому сценарию. Более того, до какого-то этапа не очень его принимает. Но, мне кажется, узлом всего этого рассказа является явление пастухам (в общем-то, не вполне морально готовым к этому гражданам) — является воинство небесное со словами о том, что Бог пришел на землю не судить, а даровать мир, «Слава в вышних Богу, на земле мир, в людях благоволение». Христос потом многократно опредметит эти слова, когда будет говорить: «Нет, Я пришел не судить мир, а спасти мир». Когда нам евангелисты будут на все голоса доносить эту мысль.

И праздник Рождества, который мы сегодня празднуем, мне кажется, исключительно бы должен приблизить нас к этому пониманию. Мы настолько не безразличны Богу, что Он входит в суть, в нерв, в ткань, в плоть человеческой истории в поиске каждого конкретного человека.

Марина Борисова

— Спасибо огромное за этот рождественский разговор, за этот рождественский вечер.

Священник Александр Сатомский, настоятель Богоявленского храма города Ярославля был сегодня с нами в этот вечер. С вами была Марина Борисова. С Рождеством Христовым!

Александр Сатомский

— До свидания! С Рождеством!

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Выбор профессии в православной среде». Елена Павлюткина, Яна Михайлова
• «Радость, счастье, уныние». Священник Григорий Героимус
• «Православные школы». Елена Павлюткина, Яна Михайлова