Поделиться
В гостях у Дмитрия Володихина был доцент Литературного института имени Горького Сергей Арутюнов.
Д. Володихин
— Здравствуйте, дорогие радиослушатели, это светлое радио — радио «Вера», в эфире передача «Исторический час», с вами в студии я, Дмитрий Володихин. Сегодня мы поговорим о явлении, которое тревожит многих, в сущности — наша литература, классика золотого века, серебряного века всегда была национальной гордостью России и ныне люди, которые ходят в магазины, как свидетельствует статистика, больше покупают произведения классических авторов, чем произведений современной литературы основного потока. Действительно великая литература, тут есть, во что погрузить сознание для того, чтобы получить и мудрость, и радость от знакомства с нею, но вот какая проблема: эту литературу от нашего времени отделяет огненный рубеж 1917 года — страшное революционное потрясение, которое стоило исковерканных жизней, уничтоженных судеб и огромного количества смертей для нашей страны. Что же получается: если наша литература учила людей доброму, вечному, как же она могла научить тому, что произошло тогда, в 1917 году? И мы, наверное, вправе поставить вопрос: может быть, картина должна быть не столь «розовой» и стоит обсудить, не несет ли русская литература части ответственности за революционный катаклизм 1917 года и все, что за ним последовало? Для того, чтобы обсудить это со знанием дела мы пригласили сегодня в студию доцента Литературного института, главного редактора литературного конкурса имени Ивана Сергеевича Шмелева, замечательного знатока дореволюционной литературы Сергея Сергеевича Арутюнова.
С. Арутюнов
— Здравствуйте.
Д. Володихин
— Ну что ж, дорогие радиослушатели, представьте себе величественный валун, который принесен был когда-то на русскую равнину ледником — он возвышается на этой равнине посреди, может быть, какой-нибудь рощи и выглядит прекрасно: разноцветный, гладкий, крупный валун, одна беда — вдруг он раскалывается на несколько частей, хотя, казалось бы, еще вчера он стоял незыблемо и представлял собой абсолютный монолит. Что же произошло? Очевидно само по себе вот такое раскалывание валуна невозможно, возможна какая-то, конечно, внешняя причина: валун крепко ударили — он раскололся, но ведь и в этом случае выходит, структура валуна имела внутри себя сеть трещин и в тот момент, когда этот внешний удар нанесен, а для России это, конечно, война Первая мировая, сеть трещин способствовала тому, что просто-напросто вроде бы громадный мощный камень рассыпался на множество кусков. И выходит, в русском обществе предреволюционной поры постепенно нарастала такая сеть трещин. Главным учителем русского общества тогда была отнюдь не гимназия и, в общем, не семья — литературу читали взахлеб: журналы, книги и быть писателем, тем более известным писателем означало в ту пору быть человеком, который стоит на почетном месте в одной из самых духовно-авторитетных иерархий внутри страны. Но что получается: как видно, внутри этой иерархии, внутри русской литературы были какие-то признаки, какие-то элементы образования трещин, некая порча, которая в конечном итоге охватила и общество, поскольку оно училось от литературы, то есть в сущности мы ставим вопрос о том, что, вероятно, русская литература несет ответственность в какой-то степени за произошедшее в 17-м году и за все то, что последовало за революционной катастрофой. Ну вот, Сергей Сергеевич, вопрос первый: среди русских литераторов, в том числе, среди личностей первой величины очевидно были те, кто сочувствовал революционерам прямо и открыто, как-то способствовал их делу, можем мы кого-то назвать?
С. Арутюнов
— Мы сегодня собирались поговорить о трех основных фигурах, не будем раскрывать интригу сразу. Одна из таких фигур, без которых вообще не обойтись — это Алексей Максимович Горький, это не просто человек, без которого невозможно представить себе советской литературы, я причем, имею ввиду ее структурные элементы: Литературный институт, Союз писателей СССР и Литфонд очевидно, как система снабжения, кстати говоря, эта система почерпнута и апробирована Горьким еще в дореволюционные годы. Это не просто идеология писательства, идеология ее главной направляющей вообще вот линией социалистического реализма — это вообще олицетворение всей советской литературы, как таковой.
Д. Володихин
— Насколько я понимаю, в дореволюционную пору Горький прославлял бунтаря, мятежника, ему нравился этот романтизированный образ.
С. Арутюнов
— Первая его публикация, напомню, это 18 аж 92 год, рассказ «Макар Чудра» проходит в газете «Тифлисский рабочий» и привлекает к себе — какое внимание вообще, с другой стороны, могла привлечь такая публикация? Ну сколько был тираж у этой газеты, я не думаю, что это было 300 тысяч и не думаю даже, что 150 тысяч, был тираж газеты «Тифлисский рабочий» я не думаю, что это было издано на грузинском языке, думаю, что это все-таки на русском было издано без перевода на грузинский, ну и, соответственно, сколько было в Тифлисе тогда русских рабочих, наверное, это все-таки инженеры читали, я так думаю в 1892 году и так далее. Но Горькому часто «шьют» именно вот в кавычках ницшеанство — да, какое-то время был такой период, что он и внешне старался походить на немецкого философа и поэта, было какое-то, но все-таки нельзя говорить, что это такой русский Ницше и так далее, потому что если почитать Ницше, если почитать его базисные установки — ну есть какая-то корреляция, но все-таки нельзя просто так механически вывести Горького и больше ничего к нему не приписывать. У Горького была своя идеология, разрушающая традиционные ценности.
Д. Володихин
— В частности?
С. Арутюнов
— В частности это было богостроительство и, кстати говоря, богостроительство, как идеология, поначалу очень разделялось, как замена христианства, Лениным разделялась.
Д. Володихин
— Какого же Бога он хотел построить?
С. Арутюнов
— Видите ли, они как-то перестали видеть небо, вот эта связь их с небом прервалась, а, кстати говоря, у Горького она прервалась еще в мальчишестве, ведь встречался он с духовными лицами еще мальчишкой, дед его был очень верующий. И один раз приехал в их дом одни из владык Русской православной церкви и уговаривал мальчика, который к тому времени воспитывался бабушкой и дедушкой, уговаривал его не озорничать и мальчику очень это понравилось, как ласково с ним разговаривал один из иерархов церкви. Окончилось-то все тем, когда владыка уехал, мальчик вот: уехал владыка Хрисанф — он взял книжки богослужебные дедовские и изорвал их. Вот владел мальчиком какой-то дух, потом очень хороший психиатр уже в зрелые годы Алексея Максимовича Горького говорил ему: «Голубчик мой, ведь у вас же множество отягчающих, я же вижу», писал он ему, но Горький на все это махал рукой, ну не верил он в то, что он болен. Что касается богостроительства, я хочу просто довершить фразу — это ведь богостроительство — это создание господа из духа труда и общины — это очень сложно, то есть снизу, понимаете?
Д. Володихин
— То есть, некоего придуманного квазибога?
С. Арутюнов
— Я думаю, это полнейший аналог идей французской революции о верховном божестве, это то, против чего бешено протестовали обычные французские крестьяне, когда они узнали, что «в Парижах» для них это тоже были Парижи — молятся какому-то верховному божеству, а вовсе не Иисусу Христу и пошли на Париж просто с вилами.
Д. Володихин
— Ну, насколько я понимаю, для Горького богостроительство дало результат самый известный, наверное, в революционной среде его произведения: «Песня о Соколе», «Песня о Буревестнике», которые звали устроить такой правильный мир, в рамках которого отчаянная могучая личность борется с костной массой и побеждает, во всяком случае, духовно.
С. Арутюнов
— Я, наверное, с какими-то оговорками соглашусь с этим тезисом, потому что, собственно, сущность буревестника — это призывание бури или даже не призывание, а свидетельство о том, что скоро грянет буря, может быть, он своим крылами ее там насылает. А «Песня о Соколе» — это песня о героической гибели в костном, действительно, мире, героя, которых мог бы сделать им, но не сделался, потому что мир остался-то, в общем, если помните «Песню о Соколе» на своем месте, на своих местах остались вещи. Ему даже сочувствовали, этому раненому, что он бился где-то в небесах и упал в глубокое ущелье. В принципе, эти два больших стихотворения эпических, которые заставляли учить каждого советского школьника — они не настолько криминально отягощены, есть другие произведения Алексея Максимовича, где действительно эта идеология не просто босяка, а уже сознательного борца с миром имеет гораздо более такое чеканное выражение.
Д. Володихин
— Насколько я понимаю, стоит назвать роман «Мать», который, в сущности, представляет собой литературную инструкцию для ячеек революционеров, в том числе, самого отчаянного пошиба, людей, которые готовы не только пропагандировать, н и взять оружие в руки.
С. Арутюнов
— Готовы и, кстати говоря, какое вещее название, ради красного словца не пожалеет мать и отца, ведь мать-то фигура там страдающая — она же теряет сыновей, сына, по крайней мере, она теряет его и она же в каком-то состоянии стокгольмского синдрома говорит: «Вот да, убили сына, но я продолжу его дело», то есть она не готова к тому, чтобы рассмотреть, что ее сын просто пошел по кривой тропе, она вместе с ним сворачивает на ту же тропу.
Д. Володихин
— Ну и кроме того, Алексей Максимович, насколько я понимаю, деятельно помогал революционерам деньгами, если надо — предоставлял помещения.
С. Арутюнов
— Это крупнейший спонсор, в общем, тогда это называлось партия РСДРП, потом уже было РКПБ
Д. Володихин
— Российская социал-демократическая партия рабочих.
С. Арутюнов
— Рабочих, да, РСДРП, вот все, что нарабатывал Алексей Максимович свое литературной деятельностью, а получал он зарплаты просто миллионные
Д. Володихин
— Гонорары.
С. Арутюнов
— Да, это не зарплаты, конечно, это гонорар, то есть доход от его произведений был колоссальным, он создал три крупнейших издательства вообще в своей жизни и каждый раз он придумывал какую-то удивительную систему снабжения гонораром своих, в общем, сегодня это будет называться наемных работников — гонорары колоссальные, обычный гонорар писателю был в районе трехсот рублей, что было колоссальной суммой, но он, например, Андрееву заплатил 5, 5 тысяч, что-то за публикацию его произведения, в общем, гонорары колоссальные, представляете, какие суммы шли в партию?
Д. Володихин
— В данном случае важно для нас не только то, кого он обеспечивал высокими гонорарами, но и то, прежде всего, что он собственные гонорары отдавал на дело пропаганды, печатание листовок, обеспечение революционных эмигрантов за рубежом, просто на закупку оружия в ряде случаев. То есть здесь прямая совершенно зависимость: вот классик, вот его идея, вот революция, которую он продвигает, революция, которая его через некоторое время возведет на престол не коронованного короля советской литературы. Теперь мы, пожалуй, перейдем к вещам более запутанным, сложным, изощренным, к духу серебряного века и для того, чтобы как-то подготовить почву для этого думаю, сейчас мы поставим в эфире произведение, которое в высшей степени точно отражает этот дух, эту ситуацию в культуре, а именно танго «Магнолия» Александра Вертинского.
Звучит музыкальная композиция.
Д. Володихин
— Дорогие радиослушатели, это светлое радио — радио «Вера», в эфире передача «Исторический час», я — Дмитрий Володихин и мы обсуждаем историю духовного кризиса, который постепенно нарастал в предреволюционной русской литературе. Та мелодия, которую вы слышали — она своего рода символ того времени, ведь в сущности, это было то время, когда обожествлялась страсть, страсть в самой прямой, самой неистовой форме своего проявления, особенно если можно было добавить в нее немного мистики, немного экзотики, немного некой странной изощренности, немного нервной некой изломанной психической энергии, конечно, в общем, даже самый замечательный поэт-литератор того времени, захваченный модой, в какой-то момент оказался в подчинении у всеобщего настроения, он начинал искать что-нибудь настолько экзотическое, пускай немного темное, пускай, как бы сейчас сказали: нетрадиционно отходящее от общественной нормы, которое взбодрило бы эмоции новой щепоткой каких-то необычных специй и, например, такими щепотками становились увлечения восточной мистикой, некими ритуалами столоверчения, вызывания духов, спиритуализма, причем достаточно крупные пережили, к сожалению, увлечения подобными вещами.
С. Арутюнов
— Об одном из них нам известно точно, как и о целых сообществах, я намереваюсь говорить о Валерии Яковлевиче Брюсове, который был одним из столпов последнего десятилетия XIX века, скажем так, последнего 5-летия XIX века и уж точно столпом начавшейся новой эры XX века. Валерия Яковлевича принимали в русском обществе с трудом, но когда уж приняли, тогда эта страсть к нему охватила очень многих, когда он добился внимания общества — он добился его тем, что в своих книгах не просто механически холодно подражал французскому символизму, то есть это «проклятые поэты», вы знаете их имена прекрасно — это Бодле́р и Рембо́, и Малларме́ с его очень причудливой такой метафорической системой, мягко говоря.
Д. Володихин
— И, если мы говорим о Малларме, очевидно, речь идет еще и о полном имморализме?
С. Арутюнов
— Разумеется, потому что именно в графике, как в одной из важнейших черт восприятия текста там очень многое зашито из того, как можно, разваливая и графику, затем и метафору и вообще расчленяя язык на составные цвета спектра очень можно добиться такого поразительного, с точки зрения именно морализма индифферентного отношения к вещам.
Д. Володихин
— То есть индифферентного отношения к тому, что общество считает добром и злом по большому счету?
С. Арутюнов
— Абсолютно, да, то есть чем, собственно Бодле́р врезается в память? Может быть, маленьким стихотворением в прозе «Избивайте нищих» — это же одна из вершин имморализма, то есть приходит к тебе нищий, тебе он неприятен, от него, конечно, исходят какие-то миазмы — так вот восторженно призывать избивать их. У нас, кстати, много избитых нищих ходит по Москве.
Д. Володихин
— Ну, Брюсов к нищим был, видимо, несколько более индифферентен?
С. Арутюнов
— Я думаю, да, все-таки не занимала его эта проблема, он больше специализировался на том, как передать свое недовольство тем, что есть. Чего бы, казалось, ему так мучиться?
Д. Володихин
— Богатому человеку из торговой среды.
С. Арутюнов
— Да, чего бы ему и отдаваться этому самому французскому символизму, неужели по традиции? Вот по традиции просто аристократической какой-то, ну раз французский язык, значит, и французская литература, и французские кальки.
Д. Володихин
— Уподобляясь литераторам из дворянской среды, которые жили этим.
С. Арутюнов
— Жили, потому что французские роман — это на протяжении уж, по крайней мере, ста с лишним лет был абсолютно настольным для русского дворянина. А вот у Валерия Яковлевича как-то появляется такое горячее желание абсолютно следовать современности европейской и в чем она состоит: да в том, что появляются новые формы. Он себя ощущает предельно гением и говорит об этом не раз и этот предельный эгоцентризм, который вынуждает, просто вытесняет его натуру искать там, за границей, я имею ввиду даже не географически, а счастье искать метафизически не на Родине, а где-то еще, и он его находит.
Д. Володихин
— Насколько я понимаю, в очень значительной степени тогда, что Западная Европа, что, к сожалению, Россия, признаем это честно, были заражены разнообразными так называемыми духовными исканиями типа теософии, восточного эзотеризма и спиритизма. И Валерий Брюсов, чувствуя, что эта мода выносит наверх людей, которые с нею связаны, действительно практиковал, ходил на вечера, где вызывали потусторонних духов и потом сам же в собственных описаниях сообщал, что он совершенно холоден к этому и абсолютно ни во что это не верит, но таково настроение общества: не поддаешься ему и ты — никто.
С. Арутюнов
— Ну вот Венгеров, например — замечательный исследователь, он перечисляет просто те универсарии, который встречаются у Валерия Яковлевича в его второй, по-моему, книге «Третья стража» — а, третья книга как раз, она и названа поэтому так, вот стоит только эти имена припомнить: там и Ассархаддо́н — это же ассирийский царь, там и Рамзес II, и Орфей, и Кассандра, и Александр Великий, Амалтея и Клеопатра, Данте, Баязе̐т, какие-то викинги, даже Большая медведица. Даже мне сложно представить, чтобы это не были сущности, которых они там за своими крутящимися столами вызывали — вот это именно они, вот у кого они спрашивали совета.
Д. Володихин
— Ну что ж, я думаю, что даже не веря во всю эту темень, Валерий Яковлевич в какой-то момент заразился определенным отношением к жизни и к ее духовной составляющей. Свидетельством этого стал, в частности, его роман «Огненный Ангел» — что там происходит: там происходит некая романтизация любовной истории, которая происходила в Москве в начале XX века и которая затрагивала его самого, Белого и еще одну особу, даму, мы по радио не будем затрагивать ее имени, чтобы остаться хоть немного джентльменами, но так или иначе роман, он и есть роман в смысле отношений и в смысле литературы и когда отношения перетекают в литературу, тогда им придается некий мистицизм, то есть вокруг них возникают вдруг взвихрения неких мистических сил, необъяснимые явления и герои пытаются их прочитать, что происходит, что за энергия вокруг них, то есть, в общем-то, если сейчас обращаться к современной исторической литературе, то в некоторых случаях будет очень похоже там, ты обращаешься к Коэльо или к Кастанеде и видишь, в общем: люди через много поколений чувствовали примерно тоже самое, что пытался передать Брюсов за исключением того, что он при всем том оставался таким тертым калачом, купеческим сыном, который, в конце концов, устами одного героя там говорит: «Да все это, по большому счету, сами себе придумали», но для читателя вот эта правда показана, как наибольшая ложь: ну как же, все это непременно существует, мир духов вокруг людей, а наша постылая серая реальность, какой-нибудь простой купеческий обоз на улицах Москвы, простая жизнь, простая любовь — это так пресно, это так не нужно! В общем, отрешимся от всего этого, уйдем в некую преобразованную духовную реальность мистицизма.
С. Арутюнов
— Люди вот в этих романах, кстати говоря, у Белого ведь тоже есть прекрасный «Петербург», например, тоже описания каких-то неведомых совершенно то ли треугольников, то ли четвероугольников, то ли многоугольников при вот этих перекрестных связях, у Блока есть его символический «Балаганчик», где вся эта трагедия расписывается, расписывается, расписывается и в результате люди пытаются прочитать на кирпичной стене какой-то перламутровый алфавит.
Д. Володихин
— Это мы сейчас цитируем уже не серебряный, а век Аллы Борисовны Пугачевой, но тем не менее, если бы перед поэтами серебряного века, охваченными этой лихорадкой страстей и такого легкого будоражащего умы эзотеризма на стене начертали какую-нибудь надпись мелом, неважно какую, полную дребедень, может быть, то они бы точно немало написали, разгадывая ее тайные смыслы.
С. Арутюнов
— По этому принципу строится вообще вся массовая литература, наверное, которая подразумевает, что читателя нужно интриговать, а потом интриговать еще больше: только он втянулся, а тут уже какой-нибудь «Код да Винчи» подоспел, а потом еще какой-нибудь код. Вот вы живете, мещане-обыватели, а мы-то знаем, что буквально через десять минут такой кирпич упадет с крыши, что вас вся вот эта ваша предыдущая конструкция покажется просто ничем.
Д. Володихин
— Потому что реальность, в которой вы живете — это не истинная реальность, а более глубокая, понимаемая сведущими людьми сложная энергетическая реальность, вот она-то настоящая. Так что вы даже не думайте, что вы что-то знаете, вы ничего не знаете. Ради интереса — мы сейчас говорим о современной культуре: «Код да Винчи», Кастанеда, Коэльо и так далее, но корни-то всех этих явлений — они имеют столетнюю и даже более того давность, мы прекрасно прочитываем в литературе эти корни нашего серебряного века, в литературе Западной Европы и, в общем, здесь та традиция достаточно темная, которая сегодня цветет пышным цветом — она тогда начиналась.
С. Арутюнов
— Они очень увлекались, причем не только Валерий Яковлевич, а вот, например, и слава Тебе, Господи, все его ученики, последователи, соратники, как угодно, адепты, апологеты, все они увлекались, например, испанским авантюрным романом, знали назубок очень многих авторов, которые сейчас нам просто и на язык не вспрыгивают, но они прекрасно знали, что есть авантюрный роман и не только испанский, а есть вообще огромная европейская традиция. Помните, как нещадно высмеивал Антон Павлович Чехов «Рокамболя?» Нещадно, он, когда видел, что это именно издание массовое, да еще на русском языке, да все зачитываются, а там 40 томов или сколько там было и какие-то великие сыщики непрестанно бродили, что-то разгадывали, это еще ведь было до Шерлока Холмса. Авантюрные романы и различные вот эти приключения, путешествия и так далее — это литература, которую принято высоколобо называть паралитературой, питалась от единого источника, она, конечно, была магической, она опиралась где-то на карты Таро, где-то на «Рукопись, найденная в Сарагосе», «Рукопись, найденная в бутылке», еще какая-нибудь рукопись, которая найдена в каком-нибудь сундуке…
Д. Володихин
— На некую древнюю, чаще всего, языческую мудрость она опиралась и, в общем, не удивляет, что мы говорим сейчас не о вершинах серебряного века, а о том, что составляло низшие ее ступени. Как ни парадоксально, эти низшие ступени, они, в сущности, постепенно превращались в питательную среду, которая передавала то, что получено внизу на самый верх и заражала более светлые умы людей, наиболее одаренных, не зря мы говорили о Брюсове — он в этом смысле пропитался вот этой низовой, как бы сейчас сказали: «поп-эзотерикой» до предела. Давайте мы все-таки отвлечемся от вещей, который, в общем, далеки от принятого школьного образа серебряного века и вырвавшись из объятий этой сумеречной эпохи скажем: здесь у нас светлое радио — радио «Вера», в эфире передача «Исторический час», с вами в студии я — Дмитрий Володихин, мы прерываем наш разговор буквально на минуту и вскоре вновь встретимся в эфире.
Д. Володихин
— Дорогие радиослушатели, это светлое радио — радио «Вера», в эфире передача «Исторический час». С вами в студии я, Дмитрий Володихин и мы с замечательным знатоком дореволюционной литературы, доцентом Литературного института Сергеем Сергеевичем Арутюновым обсуждаем духовный кризис в предреволюционной нашей классике, предреволюционной русской литературе и, в общем, от вещей простых, от такой революционности, которая пряма и ясна у Горького двигаемся к тому, что литература была, к сожалению, заражена спиритизмом, мистицизмом и в конце концов подвигаемся к более тонким вещам, а именно к тому, что в литературе господствовало исключительно критическое, радикально критическое отношение к государству, к власти, к церкви, к стране и если человек не звал: прямо сейчас встаньте и идите на баррикады, то он умы огромного количества людей подводил к этому так или иначе, порой даже и не произнося на протяжении большей части своего творчества слова «революция», слова «баррикады».
С. Арутюнов
— Замечательный Дмитрий Сергеевич Мережковский, который подошел к революции уже более, чем зрелым человеком. Я напомню: он ведь родился-то в 1865 году — это за 5 лет до Ленина, за 15 лет до Блока, вот Дмитрий Сергеевич, который мог бы не посвящать некоторые свои годы целые жизни тому, чтобы вырабатывать идею свободы, неслыханной, ничем не сдерживаемой свободы и вот представьте себе его уже в году 18- 19-м. В 19-м он эмигрировал, это тот самый год, в котором Валерий Яковлевич Брюсов вступает в партию
Д. Володихин
— Да, и становится довольно крупным партийным функционером.
С. Арутюнов
— Да, там разных отделов и подотделов в этих наркоматах было много. Но в 24-м уже Валерий Яковлевич отходит ко Господу, а вот в 19-м году, скажем, Дмитрий Сергеевич Мережковский эмигрирует из страны, не вынося совершенно на дух вот этого самого насилия, развязанного, в том числе, при помощи вот этих огромного количества статей, огромного количества призывов и воззваний, даже листовок, которые многие русские литераторы писали от чистого сердца.
Д. Володихин
— Но как он сам в этом поучаствовал?
С. Арутюнов
— «Свобода, свобода, эх, эх, без креста!» дело в том, что Дмитрий Сергеевич как раз — это олицетворение такое, знаете русского духа, который вырвался на какие-то европейские вершины образованности. Наверное, правы его современники — это один из самых образованных людей вообще в России, и вот эта образованность — она как-то странно в России получается: чем образованней, тем не просто в бытовом смысле, а вообще человек как-то глупеет,
Д. Володихин
— Горе от ума?
С. Арутюнов
— Ну да, вот он переводит древних греков с Софокла, Эврипида, кого угодно, он пишет глубочайшие исследования и в результате он приходит к тому, что, в принципе, страна с 1000-летней верой немножко неправильно понимает Троицу.
Д. Володихин
— То есть иными словами, ему бы хотелось подправить в вере что-то по-своему.
С. Арутюнов
— Да, он начинает править. Вот Горький занимается на острове Капри потом с рабочими каким-то определенным избранным богостроительством, то есть давайте создадим божество из наших палок, тряпок и гвоздей, как будто Господа еще никто не создал, вот они придут сейчас на голое место, немножко глинки…
Д. Володихин
— Не то, чтобы не создал — как будто Он до сих пор не существует.
С. Арутюнов
— Кстати говоря, да, но надо же создать, давайте создадим. А вот у Дмитрия Сергеевича, у него другая модель: знаете, так как они все пели на фоне увлечения восточным мистицизмом о том, что «грядет святая София какая-то мудрость, какая-то вечная женственность» — это же болезнь просто была, болезнь умственная Блока, Белого и так далее…
Д. Володихин
— То есть иными словами, просто-напросто не то, что болезнь, а страстное желание отойти от пошлой обычной церкви, веры она внешне, а вот внутри-то настоящей и мы сейчас это придумаем и сформулируем.
С. Арутюнов
— Да дело-то в том, что на самом деле все эти левые интеллектуалы, а их можно назвать левыми интеллектуалами — это действительно какое-то такое массовое было отклонение — это поиск сначала мягкого, а потом уже и жесткого выхода из христианской цивилизации. Причем при замене ее на какую-то такую, знаете, пестрый такой аналог прежней жизни, но который приспособлен ко всем слабостям человеческим.
Д. Володихин
— Некое язычество, что ли, нового извода? Что вы имеете ввиду?
С. Арутюнов
— Я имею ввиду сейчас концепцию Дмитрия Сергеевича «О Третьем завете» так называемой — это совершенная ересь, вот совершенная ересь, он там говорит, что на самом деле есть, конечно, Христос — спасибо, что Он есть, вот это Сын, есть, конечно, Господь и Он, конечно, Отец, но вот по поводу Духа Святого есть сомнения: на самом деле — разъясняет невежественным современникам Дмитрий Сергеевич —вообще, наверное, это все-таки мать, ведь нормальная семья образована из трех человек, наверное, там где-нибудь женщина, вот этот Дух Святой — это, наверное, какая-нибудь там…слушайте, тут дистанция от этой вечной женственности до какой-нибудь Тиамат, простите за выражение, тут уже просто полшага остается с этой мистикой, с этими прозрениями, с этими великими зорями.
Д. Володихин
— С точки зрения православия ведь, в сущности, это хула на Духа Святого — один из тягчайших грехов, какие только можно придумать.
С. Арутюнов
— Вы знаете, уже было, видимо, некогда отлучать, потому что годы настали такие, что там бы не наотлучались, то есть надо было отлучить весь Петербург, всю Москву и некоторые крупные губернские города, вот целиком просто: заканчивал университет — получи отлучение, ну просто уже Церковь не могла, не справлялась чисто, наверное, по каким-то соображениям штатным, ну невозможно столько людей сразу.
Д. Володихин
— Скажем так, когда мы говорим о Дмитрии Сергеевиче Мережковском, речь идет не только о его каких-то квазирелигиозных выдумках, какой-то религиозной философии, которая выросла из образования, в которой не было ни крупицы действительного религиозного чувства, мы говорим еще о том, что в своих исторических романах, в частности, посвященных России он ведь показывал, что Российское государство — это такой тяжкий давящий груз, который под собой погребает все живое, например, его роман «Петр I и Алексей» — он ведь пронизан таким чувством.
С. Арутюнов
— Ой, лучше, наверное, читать сейчас не Дмитрия Сергеевича, а лучше, наверное, почитать сейчас Алексея Николаевича Толстого на эту тему, там есть какие-то натуралистические фрагменты, особенно либерально настроенные интеллигенты проклинают даже Алексея Николаевича Толстого за этот роман, потому что якобы там содержится оправдание вот этого сталинского тоталитаризма, якобы дорого яичко к Христову дню, но умоляю: прекраснейший роман Алексея Николаевича, но вот Дмитрия Сергеевича читать порой занятно, но я бы, честно говоря, не строил по этим построениям, как по калькам представление о том, чем была страна, это несправедливо глубоко, во-первых, а во-вторых, это все очень тенденциозно и в угоду именно концепции написано, зачем брать вот эти периоды и специально их подверстывать под свое представление о том, что «Россия, скажем — тюрьма народов», зачем?
Д. Володихин
— В сущности вы говорите о том, что хорошо бы в сознании провести определенную антитезу, есть богатый в смысле художественном, мастер — Алексей Николаевич Толстой, который взял реальность Московской Руси, превращающуюся в Петровскую империю, и ничего не сокращая в ней, удобное-неудобное, живое и он это пустил на страницы. И есть Дмитрий Сергеевич Мережковский, который сделал вещь тяжелую, которая, в общем, создает образ темной империи, державы, которая лежит на народе каменной глыбой и даже такие прекрасные одухотворенные люди, как царевич Алексей, будучи представителем династии, гибнут под этой тяжестью.
С. Арутюнов
— Ай-яй-яй.
Д. Володихин
— В сущности, именно так и сделан роман и почему, действительно, Дмитрий Сергеевич Мережковский, очень много знающий, но для него история России — это то, что можно и нужно подправлять и корректировать так, как подправляет и корректирует он христианскую веру, разве нет?
С. Арутюнов
— Достаточно сказать о том, что Дмитрий Сергеевич, проживший дольше Горького чуть-чуть и, конечно, дольше Валерия Яковлевича Брюсова, скончался он, я напомню, в 41-м году. Перед начало Великой Отечественной войны он уже успел заработать себе репутацию ну самую невыгодную, в том числе даже в эмигрантской среде — это благодаря той пламенной вере в то, что Россия недостаточно хороша, да недостаточно хороша была и Европа, в которой он жил с 19-го года, а дело в том, что он начал сближаться там не просто с Гитлером и Муссолини, он начал вести с ними восторженную переписку, вот эти письма уцелели и остались, его обозвали коллаборантом. Все, что угодно сейчас можно говорить об этой коллаборации и жажде познания Дмитрия Сергеевича, но вот признавать в Дуче Муссолини образ Данте — это нужно ухитриться, вот нужно ухитриться еще признавать в Гитлере, наверное, что-то, потом разочаровываться в них и потом призывать на наши головы немецкие бомбардировщики и считать, что только немецкая армия, только немецкая военная машина наведет порядок в царстве антихриста, которой стала для Дмитрия Сергеевича Советская Россия.
Д. Володихин
— Ну что ж, мы говорим сейчас вещи, достаточно неприятные, может быть, но, понимаете, если держать в голове прекрасный романтизированный образ серебряного века, как бесконечной радости творящих личностей, которые сделали жизнь красивее, изящнее, который были утонченны, изысканны в своем творчестве, то, в общем, получается половинка серебряного века, мы смотрим на реальность серебряного века такова, какой она была. Мы не ищем там врагов, в сущности, все радио «Вера» не против кого, но против греха, но грех-то мы как раз находим, мы видим странное богостроительство и, в общем, открытый призыв к революционной борьбе у великого классика Горького, мы обнаруживаем мистицизм и спиритизм у Брюсова — такого же великого классика, мы обнаруживаем у Мережковского крайнее неуважение к собственной истории, крайне критическое радикальное отношение к собственному государству и такое же критическое отношение к христианской вере и желание как будто влезть туда с кочергой и передвинуть и то, и другое так, как ему представляется более правильным. Это оборотная сторона серебряного века, это, что называется другая сторона луны, ее не видно, на первый взгляд и, может быть, кому-то и не хочется видеть, но ведь от этого она не перестанет существовать.
Д. Володихин
— Дорогие радиослушатели, несмотря на все вышесказанное, у нас здесь все-таки светлое радио — радио «Вера», в эфире передача «Исторический час», с вами в студии я, Дмитрий Володихин и мы обсуждаем со замечательным знатоком русской литературы предреволюционной эпохи Сергеем Сергеевичем Арутюновым духовный кризис, который прочно угнездился на страницах книг, статей и стихотворений наших замечательных классиков того времени. Но вот вопрос, который, наверное, беспокоит многих: да, действительно, в литературе, наверное, много скверного, много порчи пошло от того, что значительная часть писателей, поэтов отшатнулись от христианства, не чувствовали в нем некое духовное родство, нечто для них родное, важное и, отшатнувшись от христианства и от церкви, они поддались всем этим страшным вещам, но ведь, наверное, оставались и те, кто существовал в культуре, как волноломы, которые противостояли общему настроению, которые оставались внутри христианского мироведения, можем ли мы кого-то назвать из тех, кто своим творчеством противостоял нарастанию духовного кризиса?
С. Арутюнов
— Здесь традиционно называются имена, которые известны, наверное, сейчас чуть ли не больше, чем такие деятели, скажем так, разрушительного толка — это и Леонтьев, и Розанов, там довольно много людей, которые как-то стремились подпереть вот эти самые устои, которые начали крениться, но крениться они начали не в народной жизни, они начали именно трещать в своем, как это в марксизме принято: базис и надстройка, вот надстройка начала очень влиять на этот самый базис…
Д. Володихин
— То есть иными словами, в общем, это явление было скорее верхушечное, а, скажем, культура народная низовая фактически не была им затронута.
С. Арутюнов
— Было посеяно семя сомнения и если уж рассматривать какие-то экономические, может быть, причины, то люди чувствовали, что там, наверху, нет опоры больше, то есть это страшные вещи происходят с народом, который не убежден в том, что в Москве все, как и было, Москва стоит, златоглавая, белокаменная, какая угодно, но такой столп веры…
Д. Володихин
— То есть получается так, что крестьянин не декаденствовал, разумеется и столоверчением не занимался, но он смотрел на своих господ умудренных и видел, что они занимаются чем-то неподобным и переставал понимать, а почему, собственно, они им управляют?
С. Арутюнов
— Когда из усадеб доносится женский визг по ночам, когда в усадьбах, заглядывая в освещенные окна, они видели то же самое столоверчение и Бог его знает, что — они, конечно, разуверивались на местах, как это принято говорить в партийной лексике, на местах-то, они же приезжали из городов.
Д. Володихин
— Хорошо, вот вы назвали Леонтьева, я с этим абсолютно согласен, действительно, Константин Николаевич был таким волноломом, в своих статьях, в своих публикациях журнальных, своих эссе он многократно говорил, что камнем, на котором должна строиться культура, должна быть Церковь и вера, если христианская вера существует в культуре, то поэзия ее побеждает собою всякую поэзию безнравственности и если нужно найти опору для охранения, то есть, условно говоря, для сохранения всего того лучшего, что есть в культуре, то без веры обойтись в принципе невозможно и опереться нужно только на нее. Сказано было неоднократно и Леонтьев — человек, в общем, смолоду ведший достаточно рискованный образ жизни, он любвеобилен, он скорее, поклонялся прекрасной эстетике, для него больше значили алмаз, тигр, чем писания святых отцов или догматы веры, позднее уже в зрелом умудренном возрасте он сделался молитвенником и начал говорить своим современникам: «Боже мой, в России главное, что есть, единственное, в сущности, по-настоящему прочная основа русской цивилизации — это православие, если мы от него отказываемся, у нас все превратится в хаос, все расточится», все, по его словам, придет в состояние вторичного упрощения. Вторичное упрощение — это ведь превращение живого тела в мертвое, но, помимо Леонтьева, я думаю, кого-нибудь еще мы можем назвать. Насколько я понимаю, по современным представлениям такой замечательный классик, как Гончаров в своих произведениях был христианином.
С. Арутюнов
— Абсолютно, это как раз те романы, которые, может быть, были не на первых местах по чтению, есть статистика, кстати, из читален, она велась довольно подробно. Может быть, это не тот автор, которого брали в первую очередь, потому что первое место буквально с 80-90-х до 10-х там занимал граф Толстой, но все-таки как-то читая, пусть это будет пять процентов от общего числа читающих люди понимали, что вот эти герои — они как раз не собираются никого ломать о колено, то есть это не какой-то Данко Горьковский, который вырывает из груди, несет куда-то племя все за ним следует, пусть даже спасения не наступает, но обязательно какая-то кровавая жертва должна быть принесена, обязательно какой-то порядок должен быть радикальнейшим образом пересмотрен.
Д. Володихин
— Ну и, конечно же, стоит несколько слов сказать, что очень хорошо видел эту ситуацию, причем видел на самых сложных уровнях Федор Михайлович Достоевский, поэтому не напрасно, не на пустом месте появился роман «Бесы», очень хорошо вскрывающий настроение образованного строя, великая могучая Россия по внешней видимости, а внутри герои, которые желают ей зла, хотят ее разрушить и в сущности, они оказываются в состоянии омраченности, действительно какого очарования тьмой, бесовщиной.
С. Арутюнов
— На каждой вехе найдется своя смена вех, скажем так, это интеллектуализм, как оторванный вообще в принципе от религиозного сознания, проникнутый только каким-то каббалистическим духом арифметики он способен на много, ей богу, он способен убедить, например, огромное количество просвещенных образованных людей в том, что дальше терпеть нет мо́чи, а что делать при этом интеллектуализм не разъясняет, то есть, как взять в руки палку или камень и куда идти, на Кремль идти? На Зимний идти? Он ведь не разъясняет, он потом устраняется и потом он начинает сам же, Горький заламывал руки в «Несвоевременных мыслях»? Заламывал: как вы можете? Бунин заламывал руки? Заламывал, хотя он написал ту же «Деревню» и «Суходол», где описал нравы русской деревни, как дальше терпеть нет мо́чи, заламывал руки при виде революционного насилия? Заламывал. А все они, которые описывали Россию, как тяжеловесное, сырое, давящее, все они заламывали руки, когда стало очевидно, что разбуянившаяся матросня выкидывает рояль Рахманинова с третьего этажа его собственного имения? Когда жгли книги, когда уничтожали скульптуры, когда во дворцах наполняли вазы нечистотами — они ужасались? Да, ужасались, некоторые ужасались до того, что они уехали, но ведь не вы ли подталкивали ситуацию к тому, чтобы совершенно озверевшие от голода и лишений (это уже военные лишения были) люди, кто-то дезертировал с фронта, а кто-то был уже демобилизован с него по законным основаниям, громили все то, что вам дорого.
Д. Володихин
— У нас остается не так много времени и я думаю, что надо постепенно переходить к резюме. Резюме таково: русская литература последних десятилетий перед революционным катаклизмом 1917 года не была единой, мы видим в ней очень разные элементы, она не перестала быть великой от всех тех критических слов, которые мы сегодня произнесли, потому что писатели, поэты были наделены от Бога колоссальным даром, но другое дело, что порой этот дар, даже не порой, а достаточно часто направлялся на вещи разрушительные, то есть у творца литературных произведений появлялась устойчивая идея: то, что он волен делать со своим даром все, что угодно и крушить все, что ему не нравится. Можно, действительно, создать настроение «некуда идти, надо обучить людей тому, что все, что им осталось — это взрыв, это мятеж и мятежная личность — это настоящий герой и мятежная личность идет против чего-то темного, страшного, косного, давящего и так далее и так далее, добавьте по вкусу, можно так». А можно было все-таки осознав то, что дар — это ведь не только возможности, это еще и обязанности, труд, созидательный труд положить себе на плечи, даже сгибаясь под его тяжестью делать свое дело, не освобождая себя от него, не рушить, а созидать, так делал Достоевский, так делал Гончаров, так делал Леонтьев, так последние годы жизни делал Николай Степанович Гумилев, который создал замечательное стихотворение «Слово» и в этом стихотворении, как в капле, может быть, отразился целый океан переменчивых настроений нашей интеллигенции: какая-то часть идет к Богу, какая-то часть громко и шумно с ним расстается, какая-то часть готова воспринять учение церкви, какая-то часть просто не видит, зачем ей это надо. Вот и получилось, что та, достаточно мощная платформа умов разрушительных — она сыграла на руку революционерам. Иногда мне говорят, что, конечно, в русской революции нельзя ни в коем случае винить русскую литературу — это несусветная глупость, как может литература быть в чем-то виновна, она доктор-диагност, который просто-напросто описывает состояние болезни, но это лишь в идеале, а в реальности доктор может быть на кого-то зол, не трезв, доктор может набраться странных идей и, стоя над пациентом со скальпелем, он не пытается остановить течение болезни или хотя бы определить эту болезнь, а сам этим скальпелем полосует распростертое тело. Я хотел бы, чтобы этот образ запомнился. Мне остается от вашего имени, дорогие радиослушатели, поблагодарить Сергея Сергеевича Арутюнова за эту замечательную беседу о серебряном веке, о его величии, о его язвах и мне остается еще сказать вам спасибо за внимание, до свидания.
С. Арутюнов
— До свидания.
«Иннокентий Сибиряков». Дмитрий Толоконников
Поделиться
Гость рубрики «Вера и дело» — Дмитрий Толоконников, председатель фонда имени Иннокентия Сибирякова, председатель правления ГРК «Западная» — группы компаний в области золотодобычи.
Разговор посвящён Иннокентию Михайловичу Сибирякову — русскому предпринимателю и благотворителю XIX века. Он помогал студентам, научным и просветительским проектам, библиотекам, школам, церковным и общественным начинаниям и воспринимал богатство не как привилегию, а как ответственность и служение.
Отдельной темой становится духовный путь Иннокентия Сибирякова: от наследника богатой сибирской купеческой семьи до человека глубокой веры, самоотречения и монашеской жизни на Афоне. В беседе также звучит рассказ о том, как сам Дмитрий Толоконников впервые узнал о Сибирякове во время поездки на Святую гору Афон.
Также речь идёт о работе фонда имени Иннокентия Сибирякова, поддержке семей, образовательных и просветительских проектов, теме демографии и помощи женщинам, оказавшимся перед выбором сохранить жизнь ребёнка. В завершение обсуждается премьера спектакля в театре «Ленком», посвящённого жизни и духовному преображению Иннокентия Сибирякова.
Ведущая программы: кандидат экономических наук Мария Сушенцова
Все выпуски программы Вера и дело
Свято-Троицкий Серафимовский женский монастырь
ПоделитьсяВ живописном месте в предгорье Эльбруса, в Кабардино-Балкарии, расположен Свято-Троицкий Серафимовский женский монастырь.
История его создания связана с историей любви двух человек, принадлежавших разной вере, Екатерины Алексеевны Хомяковой и Астемира Шериева. Полюбив друг друга, они смогли создать на этой земле удивительное пространство. В центре всего возвышается величественный храм в честь Пресвятой Троицы, созданном в древнем грузинском стиле, вокруг располагались монастырские постройки, прекрасный огромный сад, при обители был построен кирпичный завод, сыроварня, организовано молочное хозяйство и ремесленные мастерские.
Екатерина Алексеевна, дочь религиозного философа, богослова, писателя и поэта, основателя движения славянофилов Алексея Степановича Хомякова, вложила все свои средства, создав здесь центр культуры и Православной веры. Для местных жителей была открыта амбулатория, школа, мастерские. В наши дни обитель возрождается трудами монахинь, горячо полюбивших эту землю. Приехав сюда однажды, несомненно, вам захочется сюда обязательно вернуться, чтобы насладиться бесконечной далью гор, простором и неповторимой атмосферой, созданной в любви ко Господу и друг ко другу. В монастыре всегда ждут и паломников и прихожан, и всех желающих потрудиться на ниве Христовой.
А. Шалыгина
— Как человек созидает свой дом? Он старается сделать его красивым и уютным, наполняет множеством любимых вещей, украшает фотографиями близких, приглашает родных и друзей на памятные даты, торжественные события, чтобы порадовались вместе с ним. Каждый дом неповторим, он отражает жизнь тех людей, которым принадлежит. Они оставляют в нём своё тепло, свою радость и боль. Они вкладывают в него свои мечты и надежды. И чем человек становится старше, он любит свой дом всё больше и больше, как будто все те события, которые в нём произошли, те переживания и встречи, наполнив эти стены, никуда отсюда не уходят, так и остаются главным содержанием, богатством этого дома. Но не только свои дома стараются создать люди для себя и своих потомков. Многие из тех, кто жил повсюду на нашей земле, и в центре России, и на её окраинах, старались украсить свою жизнь присутствием рядом со своим домом храма — дома Божьего.
Здравствуйте, дорогие друзья. У микрофона Анна Шалыгина. Сегодня мы с вами отправляемся в очень необычное путешествие. Если нам улыбнётся погода, по дороге мы будем видеть вершину Эльбруса. А если вокруг Тамбуканского озера разольётся плотный туман, будем пробираться сквозь дымку в предгорье Кабардино-Балкарской республики, в Свято-Троицкий Серафимовский женский монастырь. Он расположен так живописно, что, приближаясь, забываешь, что находишься на территории Российской Федерации — всё необычайное: и названия посёлков, и бесконечные яблоневые сады, и разлетающиеся на все стороны света склоны и отлоги гор. Это ещё не скалистые великаны, а мягкие, пушистые холмы, бархатные предгорья, по которым взгляд летит быстрее птицы. Вот в этих красочных местах, неподалёку от станицы Зольской и посёлка Залукокоаже, в нынешнем селе Совхозное около 150 лет назад дочь религиозного философа, мыслителя, богослова, писателя и поэта Алексея Степановича Хомякова Екатерина Алексеевна Хомякова стала одной из самых богатых помещиц этого края. Она купила здесь 500 десятин земли и решила связать этими местами свою жизнь. Почему? Об этом, наверное, расскажет самое главное здание, возведенное в её поместье, которое называли «Хутор Хомяковой», «Хомячиха». Это Троицкий храм, построенный в стиле древних грузинских храмов. Он возвышается над всей округой мощно и в то же время невероятно изысканно. О том, как устраивался монастырь, о том, что побудило московскую дворянку приехать в Кабарду и зачем, об этом мы говорили с настоятельницей Свято-Троицкого Серафимовского монастыря игуменией Тамарой (Ушаковой).
Игум. Тамара (Ушакова)
— Когда я сюда заступила, года три спустя после того, приехал глава местный и предложил мне проехаться по селу — как бы познакомить меня с селом. С одной стороны проехали, поехали вот туда, вниз, с другой стороны, вниз спустились. И вы знаете, какая красота, как смотрится наш прекрасный храм оттуда, снизу — такой маленький, но какой-то всё равно величавый. И невольно вспоминается Хомякова Екатерина Алексеевна, которая долго искала это место, чтобы здесь воздвигнуть храм, когда она стала обладать землями местными, а их довольно много было. Те поля вот там — это всё были монастырские. Она здесь захотела выстроить храм.
А. Шалыгина
— Как переплетаются судьбы людей в сложный орнамент, в причудливый рисунок. В семье Хомяковых воспитывался мальчик с Кавказа — Лукман, крестник Алексея Степановича, впоследствии видный представитель российской администрации на Кавказе, этнограф, историк Дмитрий Степанович Кодзоков. В его доме останавливались члены семьи Хомяковых, приезжая на курорт, а затем младшая дочь Алексея Степановича Хомякова, замечательного человека, верного сына России, основателя движения славянофилов, разностороннего религиозного мыслителя и благочестивого христианина. Софья Алексеевна стала владелицей дачи в Кисловодске. Она жила здесь подолгу и завещала устроить в своём доме после её кончины благотворительное заведение — лечебницу для детей, больных туберкулёзом. И домик этот сохранился до наших дней. Как претворились идеалы Хомякова в его семерых детях, которые очень рано остались без мамы, и своего папу они потеряли совсем в юном возрасте. Например, Сони было 13, а Екатерине всего 17 лет. Но неистощимая энергия отца преобразилась в них таким ярким действием — созиданием многих прекрасных начинаний. Екатерина Алексеевна, вероятно, приехала в гости к сестре на воды. Ей было уже около 36 лет, и вдруг её жизнь совершенно переменилась. В Кисловодске состоялась встреча, которая положила начало монастырю, о котором мы рассказываем.
Игум. Тамара (Ушакова)
— Внутреннее какое-то вот желание возгревается. Откуда оно берётся — мы не можем этого понять, но откуда-то оно берётся. И вот ей надо было его встретить на рынке, познакомиться с этими бурками. Сначала он на неё не обратил никакого внимания. Какой-то генерал подошёл, покупал последнюю бурку, он с ним был занят. А она встряла как бы: «Эта бурка продаётся?» — а она у него уже последняя была, эта бурка. А он через плечо так кинул ей: «Эта бурка уже продана». А потом, когда он обернулся и увидел её, не сказать, что она была красавицей, что она поразила его внешними какими-то качествами, но вот что-то пробежало между ними, какая-то стрелочка, вот от сердца к сердцу, как говорят. И всё, и пошло, и завязалось, вот ниточка по ниточке завязалось знакомство, а потом такое общение, а потом тесное общение. И удивительная была у них жизнь, хотя у него она, конечно, была короткая. И главное, что он чётко понимал, что он мусульманин, а завёл как бы отношения с православной. Он чётко понимал, что отношения не узаконены и понимал, что он грешен. И он говорил, когда заболел, когда лежал уже в этой качалке: «Я знаю, это Аллах меня наказывает, попускает мне вот эти страдания взамен очищения от моих грехов». Как бы он всё чётко понимал, представлял и всё это знал. Но, может быть, Бог его помиловал. Он очень хорошо ей помогал, был правой рукой, был управляющим и по строительству, и по хозяйству. Во всех отношениях она могла спокойно опереться на его плечо и знала, что надёжно и во всякое время. И здесь она ему построила небольшой домик, он цел до сих пор — это интересно — в 400 метрах отсюда, от храма, так, чтобы можно было видеть одному другого и другому первого. Они друг друга видели на расстоянии — тогда ещё так не было застроено всё. И наш местный глава Харабий Муштафаевич возил меня и показывал тот дом. И это удивительно, как оно всё связано. Я даже объяснить не могу и понять ничего не могу. Принимай просто, как даётся, и всё.
А. Шалыгина
— В этот день мне посчастливилось встретиться с человеком, который помнит самые первые шаги по возрождению обители в наши дни. Его мама, первая настоятельница Свято-Троицкого Серафимовского монастыря, игумения Антония (Бобылева) начинала здесь всё с нуля. Протоиерей Валентин Бобылев, благочинный Нальчикского церковного округа, вспоминал, как они вместе с мамой приехали сюда. И, не соглашаясь ни на какие уговоры, потому что от монастыря сохранились только стены храма без кровли, жить было негде, она всё равно осталась. Что движет человеком в особые минуты его жизни, когда он понимает, что это и есть его судьба, место, куда его привёл сам Господь? Батюшка Валентин тоже рассказал об этой встрече, которая положила начало обители — о встрече Екатерины Хомяковой и Астемира Шериева.
Прот. Валентин Бобылев
— Дело в том, что приезжали люди на лечение на воды — курорт уже тогда был, в те времена. И вот однажды там отдыхала Екатерина Алексеевна Хомякова, дочь известного славянофила Алексея Хомякова. И Астемир Шериев, местный житель, соседнее село здесь недалеко было — он, может быть, какие-то изделия сувенирные предлагал, бурки и так далее. В общем, произошла их встреча, которая переросла в дружбу, дружба — в чувства. И Екатерина Алексеевна покупает здесь землю. Она приезжает сюда, обустраивается. Астемир Шериев становится её помощником. Строится здесь кирпичный завод. Она начинает строить здесь поместье, он управляющий у неё был. Здания, которые сохранились вот здесь неподалёку — это есть одно из технических помещений её усадьбы и одно из зданий жилищ. Вот как местные люди сохраняют эту историю, а я близко знаком с прямым потомком Астемира Шериева. Это его правнучатая племянница Валентина Борисовна Шериева, начальник ЗАГСа Кабардино-Балкарии. И она хранит мечту здесь сделать такой памятный монумент этой романтической любви, этой истории, этой встречи.
А. Шалыгина
— Рассматривая страницы дореволюционной истории Свято-Троицкого Серафимовского женского монастыря, не перестаёшь удивляться тому, как он в столь короткое время вырос в такую заметную обитель. Думается, что её духовное покровительство святым преподобным Серафимом Саровским сыграло при этом немаловажную роль. Утверждённый Святейшим Синодом в 1907 году приход при Свято-Троицком храме, выстроенном на хуторе помещицы Хомяковой, был преобразован в монашескую общину. Если заглянуть в историю семьи Хомяковых, известно, что сам Алексей Степанович очень почитал старца Серафима, считая Саров одним из главных духовных центров России. В их родовом поместье в Богучарово в Тульской области в доме находилось множество литографических портретов батюшки Серафима. Вероятно, мама Хомякова, Мария Алексеевна, ездила с детьми в паломничество в Саров, когда ещё преподобный Серафим не был прославлен. Дома она всегда носила шапочку, освещённую на могиле саровского старца, и пила воду, не иначе как кладя в неё кусок от камня, на котором святой Серафим проводил ночи в молитве. А игумения Тамара рассказала о том, что Екатерина Алексеевна, дочь Хомякова, могла присутствовать в Сарове на прославлении святого преподобного Серафима Саровского в 1903 году.
В храме, выстроенном в честь Пресвятой Троицы, сохранились каменные киоты, в них вставлены замечательная икона преподобного Серафима Саровского и образ Пресвятой Богородицы «Умиление», перед которым молился батюшка Серафим в своей келье в Саровской пустыне. Храм, построенный Екатериной Алексеевной Хомяковой, стал для этих мест воплощением православия на Северном Кавказе. Он был возведён из местного камня травертина-ракушечника и сохранился внешне практически неповреждённым. Владелица усадьбы пригласила известного архитектора академика Сергея Соловьёва для создания проекта и предложила выполнить его в стиле грузинской архитектуры. Наиболее близким является прообраз храма, расположенного в селении Казбеги напротив горы Казбек. А также Троицкий храм многим напоминает собор Гелатского монастыря в Грузии. Но это, скорее, обобщённый образ в стиле грузинского зодчества. Храм был несказанно красив: резные золочёные иконостасы и царские двери, утварь из чёрной воронёной стали, напрестольное Евангелие, одежда для Престола — всё было выполнено с особым изяществом. Трудно представить, что в центре бедных кабардинских и ингушских поселений стоял православный храм такого величия и красоты.
Но со временем Екатерина Алексеевна удивила всех не только богатством и изысканностью храма. Она создала на этих землях центр культуры садоводства, животноводства, ремёсел для местного населения. Их союз с Астемиром, вероятно, в обоих пробудил такие созидательные силы, что, казалось, они соревновались друг с другом в изобретении всё новых и новых идей. Прежде всего, Екатерина Алексеевна насадила вокруг своих построек прекрасный сад. Кто путешествовал к Эльбрусу, знает, что дорога в горы идёт вдоль многочисленных яблоневых садов Кабардино-Балкарии. А когда мы спустились из монастыря к источнику, я увидела, что такое сады алычи.
— Это что такое?
Игум. Тамара (Ушакова)
— Алыча.
А. Шалыгина
— Я первый раз вижу, как зреет алыча.
Игум. Тамара (Ушакова)
— Алыча почти созрела — жёлтая. Здесь есть ещё такая тёмная, бордовая, есть зелёная. Вот несколько видов — и вся такая вкуснячая. Это всё старания Хомяковой.
А. Шалыгина
— Ой, ну надо же какая красота. Первый раз вижу — у нас так абрикосы растут, а тут такая красота — алыча.
— Матушка Тамара мечтает о том, что земли вокруг обители вновь вернуться к монастырю, потому что садом совсем некому заниматься — он постепенно стареет и вырождается. Но Екатерину Алексеевну можно смело назвать родоначальницей садоводства в Кабардино-Балкарии. Она ещё в 80-х годах XIX века выписывала саженцы из-за границы и создавала здесь райский угол. Впоследствии, когда приход, для которого в округе было слишком мало дворов с православным населением, преобразовался в монастырь, здесь была создано образцовое молочное хозяйство, а затем различные мастерские. И когда в обители после начала Первой мировой войны было размещено 150 детей-сирот, девочки трудились в мастерских, которые приносили огромную пользу и монастырю и окрестным жителям. Об этом рассказал отец Валентин.
Прот. Валентин Бобылев
— Вот здесь сохранился в архиве устав женской художественно-ремесленной учебной мастерской Свято-Троицкой Серафимовской общины в городе Пятигорске. У них были ткацкие станки, на которых они ткали какие-то полотенца, скатерти и так далее. Здесь были привезены коровы швейцарской породы. И когда девочка подрастала к замужеству, ей как бы в приданное давали корову и ткацкий станок. И вот есть здесь же из журнала 1911 года, когда проверялась деятельность монастырей, это место — хутор Хомяковой — хотя и не было обителью всё-таки ещё по документам как монастырь, а тем не менее как хутор Хомяковой и обитель с детским приютом он отмечается как пример по всей России для вот такой деятельности. В документах переписки, где вот просят оказать помощь из консистории — ассигновку какую-то, видимо, передать — он указывается не только как духовные центр, но и как очень важный для этих мест культурный и государственный объект для укрепления вот межнациональных, тогда уже межконфессиональных, взаимоотношений.
В 1909 году новая настоятельница отстроила большой корпус 12 на 18 сажень. Министерство земледелия и промышленности назначило пособие для оборудования при общежитии мастерских, чулочно-вязальной и трикотажной. При общине существовала школа со сроком обучения четыре года, после обучение продолжалось в ремесленной школе.1911 году здесь уже обучалось 17 девушек. За счёт госказны были приобретены машинки, наняты учителя, устроена пасека, посажены тутовники, разбит фруктовый сад, приобретено 20 породистых коров из Швейцарии, открыты сыроваренный завод, ремесленная башмачная и переплётное отделение. В общине культивировались многие передовые методы земледелия, садоводчества и тому подобное, что оказывало благотворное влияние на окружающие адыгские аулы. В конце XIX века рядом с хутором действовал кирпичный завод Астемира Шериева, о котором я говорил, построенный при содействии Хомяковой. Жители селения Кармово, откуда был Астемир Шериев, были управляющими хутором Хомяковой со дня его основания. Астемир Шериев имел и собственный хутор в двести саженей. Вот такие сведения.
А. Шалыгина
— В наши дни Свято-Троицкий Серафимовский монастырь, славившийся до революции на всю округу и храмом, и своими садами, и мастерскими, начал возрождаться в 1998 году, когда сюда, по благословению митрополита Ставропольского и Владикавказского Гедеона приехала одна матушка — игумения Антония (Бобылева). По рассказам прихожан монастыря, которые приехали в обитель в этот день, чтобы поделиться своими воспоминаниями, матушка жила какое-то время даже в шалаше, пока местные жители, занимавшие долгие годы монастырский корпус, ни пустили её в одну из комнат в доме. Вот что рассказала прихожанка обители Валентина Герасимовна Жорова.
В. Жорова
— В каком году, я уже не помню, но приехали мы когда, то храм уже был восстановлен. Матушка Антония очень скромно всегда рассказывала, очень бедно рассказывала, как она восстанавливала, как она здесь одна жила. Ещё же никого не было, ничего, а колокол уже повесили. И она выходит и звонит в колокол. Долго звонила, и вдруг так резко подъезжает на лошади кабардинец и с возмущением говорит: «Ты что делаешь, зачем звонишь?» Она говорит: «Я славлю своего Бога. Ты же своего Бога славишь, а я своего Бога славлю. Вот этим звоном в колокол я славлю своего Бога». И он тогда к ней по-другому стал относиться, как-то с лаской, с доверием, как-то с любовью, что, значит, она верующая. И потом они подружились уже.
А. Шалыгина
— Мы стояли с Валентиной Герасимовной недалеко от храма, где расположены хозяйственные постройки монастыря. Представьте себе: выложенные из небольших камней, как крупная галька на морском побережье, пригнанных один к другому в образцовом порядке, крышу небольшого сарайчика. Валентина Герасимовна вспоминала матушку Антонию, почившую после стольких трудов по восстановлению храма, возрождения церковной жизни обители, собиранию сестёр — 28 ноября 2018 года.
В. Жорова
— Мы приезжали всегда помогать. У нас группа небольшая была из Ессентуков. Мы приезжали — в огороде, в основном, прополем, посадим — помидоры, там всё, что надо было полоть, потом вокруг храма, цветы, чтобы траву вот эту всю. Весной обязательно приезжали, осенью, ну и летом. Нас кормили — у них там газовая печка стояла небольшая в этой пристройке, там как сарай был.
А. Шалыгина
— А сейчас такой корпус красивый.
В. Жорова
— А сейчас, конечно, уже. И там эти комнаты были, конечно, такие. Ну, понимаете, например, мне напоминало это моё детство, потому что после войны мы так же жили: такие кроватки были металлические. Собственно, матушка на два или на три года старше меня была. Она очень здесь много и с такой любовью трудилась. И даже было так: дождя нет всё — она помолится и дождь пойдёт. Мы переживаем: матушка, вот мы посадили, а как поливать? Воды же не было — это сейчас вода. Вот они тогда бочки ставили, и дождь когда идёт, собиралась эта вода. А воды не было же. И вот она: «Да не переживайте — дождь пойдёт». Потом звоним или приезжаем, и она говорит: «Ну вот я помолилась — и дождь пошёл».
А. Шалыгина
— Как это перекликается с тем далёким временем, когда был образован монастырь. Екатерина Алексеевна Хомякова приехала на голое место. Вокруг были небольшие кабардинские селения, не было ни воды, ни света, ни крова над головой. Но что-то удерживало её здесь, видимо, сила Божия, желание быть рядом с любимым человеком.
Отец Валентин вспоминал, как он впервые привёз свою маму, игумению Антонию, в обитель.
Прот. Валентин Бобылев
— В 1983 году, готовясь к тысячелетию крещения Руси, наших храмы здесь, которые старинные: Екатериноградка, Майский храм, Симеона Столпника в Нальчике, в Прохладном Никольский собор, где хранится наша кавказская святыня — Моздокская икона Божией Матери чудотворная, и вот этот храм, который просто здесь вот стоял в поле, здесь было жилое помещение — их внесли в реестр памятников культурного наследия Кабардино-Балкарской республики. А в 1998 году один из наших режиссёров, кинематографистов, который, кстати, возглавлял потом празднование тысячелетия Руси в Кабардино-Балкарии, организовывал эти события, он был директором Фонда культуры Кабардино-Балкарии, Владимир Халидович Вороков снял фильм об этом храме, о его появлении. И после этого было принято решение правительством Кабардино-Балкарии, первым президентом её Валерием Мухамедовичем Коковым передать этот храм Русской Православной Церкви. И вот тогда благочинный Кабардино-Балкарии, старый друг семьи отца Николая и матушки Марии-Антонии привёз ей как-то вечером указ о том, что она назначается исполнять послушание о восстановлении здесь храма и монастырского общежития в этом месте. Мы, конечно, дети, зная, как это не обустроено — ну, маму как отпустишь из дома, когда она всегда рядом? Её отговаривать пытались, но она настояла, чтобы мы её привезли.
Это был февраль. Когда мы сюда приехали, лежал вокруг белоснежный такой покров снега, и небо было голубое-голубое, синее было прямо, и одно облачко беленькое. Мама обошла вокруг храма один раз, прослезилась и сказала, что это место здесь теперь её пребывание. И как мы ни пытались её отговорить... Кстати, тоже чудным образом, я говорил, что давайте заедем, посмотрим и поедем к архиерею, скажем, что нет, пусть другую подыщет. А выехали рано, чтобы сюда заехать — потом ехать в Ставрополь надо было. По дороге в Новопавловке брата среднего, священника, тоже хотели забрать. И вот у меня там машина сломалась, и часа три мы её ремонтировали. И уже когда сюда приехали, уже было после обеда. Уже в Ставрополь никакой ехать по времени было невозможно. Но дело в том, что и матушка сказала: «Я отсюда никуда не уеду». Вот с того времени и началось вот это возрождение.
А. Шалыгина
— Замечательно, как к этому месту сразу располагается душа человека, и особенно духовных лиц. Наверное, любовь, заложенная в основе создания этого храма, затем монастыря, невидимым покровом окутывает эту землю. Мы разговаривали с матушкой-настоятельницей обители игуменией Тамарой (Ушаковой), которая в 2018 году приняла на себя труды по руководству монастыря. За эти годы здесь был отремонтирован сестринский корпус, возведена новая летняя кухня с настоящей русской печкой внутри, монастырская лавка, подготовлен к великому освящению храм. И главное, что в этом месте продолжает звучать эта красивая мелодия любви к Богу, монашеская песнь, проникновенность которой трудно передать. Матушка поделилась, что чувствует здесь своё призвание. А что можно ещё пожелать человеку, который всей душой стремится угодить Господу? Я спросила матушку: за что она любит это место?
Игум. Тамара (Ушакова)
— За всё. Я не могу объяснить это словами, это можно только чувствовать. Я не хочу отсюда никуда уезжать, потому что знаю, что это моё. Наверное, это бывает с каждым, кого Господь касается в своё время перстом Своим, что объяснить нельзя, можно только вот чувствовать и этим жить, зная, что без этого просто нельзя. Как оно будет дальше? Как Бог устроит, пусть так и будет. А пока вот так — люблю и всё: и это место, и всё, что на этом месте, и даже эти развалины.
А. Шалыгина
— Развалины вокруг, потому что храм уже производит впечатление очень мощное.
Игум. Тамара (Ушакова)
— Это хорошо, я очень рада это слышать от посторонних.
А. Шалыгина
— Развалины мы как-то не заметили, мы заметили храм, прежде всего, который восстановлен.
Игум. Тамара (Ушакова)
— Это хорошо. Слава Богу, если чувствуется разница глазами как бы постороннего человека. Значит, не зря потрачено время, силы. Будем надеяться, что с Божией помощью и закончим начатое. Насельниц нет — вот это скорбно.
А. Шалыгина
— Нужны помощницы, конечно.
Не раз приходилось замечать, что люди, приезжая в монастыри, как-то особенно себя в них чувствуют. Часто они не могут объяснить своего впечатления. Но так как мне хочется всегда передать его другим людям, я попросила тех, кто приезжает в Свято-Троицкий Серафимовский монастырь постоянно, поделиться своими чувствами. Мы приехали в обитель вместе с генеральным директором и с основателем туроператорской компании «Лайт» в городе Пятигорске Юлией и Наталией Пархоменко. Оказалось, что уже очень давно эта компания помогает обители — привозит сюда паломников. Часто, отдыхая на кавказских минеральных водах, люди выбирают ту или иную экскурсию. А вот в Серафимовский Троицкий монастырь можно поехать бесплатно. Эта экскурсия не просто познавательная. Вот что рассказала об этом президент турфирмы «Лайт» Наталия Вячеславовна Пархоменко.
Н. Пархоменко
— Это тепло, которое вот он даёт, хочется, чтобы и другие испытали. Вот мы от нашей фирмы, от нашей семьи уже много лет каждый понедельник привозим паломников абсолютно бесплатно. Это люди из санаториев, это наши туристы. То есть не так, как там другие говорят, что вот если вы поедете с нами на три экскурсии, мы вам дадим эту бесплатно. Нет, вот хотите — пожалуйста, с радостью мы их привозим. Матушка их встречает, интересную экскурсию внутри храма проводят. Как бы шаг за шагом учатся, угощают чаем. А матушка Антония пекла такие лепёшки с зеленью, чай на травах. И люди, конечно, были очень счастливы. И они брали и номер её телефона, и номер счёта. Потом многие переписывались, очень многие люди возвращаются за разом в раз сюда — где-то поговорить с матушкой Тамарой, помолиться перед иконами, которые есть. Потому что здесь есть некоторые очень такие уникальные иконы, которые мало где в храмах есть. Но люди даже говорят, что они приходят в этот монастырь, как будто под крылышко к Господу. И это так приятно слышать, что это действительно место, где человек вот успокаивается, как-то находит себя — это очень важно.
А. Шалыгина
— Генеральный директор туристической компании «Лайт» Юлия Пархоменко поделилась, чем её привлекает Троицкий монастырь.
Ю. Пархоменко
— На мой взгляд, монастырь и любое святое место, можно так сказать, это должно быть нечто близкое с Богом, это должно быть уединённое место, где ты можешь предаться размышлениям, молитве. И вот, например, в монастырях, которые в городской черте, это найти сложно. А именно там — это вот как раз то пение птиц, тот ветер, тот простор, который оттуда открывается. Быть может, небольшая территория, но настолько она уютная, настолько она располагающая, настолько, видимо, изначально ей положили историю добрые всё же люди, что вот это, спустя века, только приумножается — уже века, можно сказать. И вот там для меня то место, где, может быть, человек, не столь воцерковлённый, может приехать и вот этот путь начать. Начать его с тишины и далее погрузиться уже в какую-то молитвенную историю. То есть мне там тепло, мне там спокойно, мне там думается, мне там молится. И какие-то светлые мысли и чувства приходят, и успокаиваешься после вот этой всей суеты, которая у нас происходит здесь. Вот там вот именно умиротворение происходит — это моё восприятие этого места. Я даже не буду сейчас через призму того именно, какие святыни там находятся, чьи иконы. То есть я его воспринимаю же иначе. То есть я тот человек, не знаю, из многих или немногих, который видел просто руины и который с радостью созерцает то, во что он сейчас претворяется и превращается.
А. Шалыгина
— В этот день мне посчастливилось поговорить со многими очень разными людьми. И я подумала, насколько в этом месте воплощаются идеи Алексея Степановича Хомякова о русской жизни, об особом пути России. Его дочка Катя, которая была названа именем его горячо любимой супруги Екатерины Михайловны, смогла многое в этих далёких краях сделать, чем бы её отец несомненно гордился. Екатерина и Астемир, благодаря своей встрече, заложили здесь основы такой насыщенной, плодотворной жизни, о которой мечтал её отец. Он был и изобретателем, и философом, и поэтом, и врачом. Скончался он, помогая своим крестьянам во время эпидемии холеры, заразился и скоропостижно умер. Астемир почил в 1902 году, в год освящения Троицкого храма. В память о нём Екатерина Алексеевна построила в его селении мечеть. И всю свою последующую жизнь она посвятила тем начинаниям, которые они вместе с любимым человеком смогли осуществить на этой земле. Какие удивительные плоды созревают на ниве любви. Она пробуждается, она благоухает, она рождает новую жизнь. И даже сквозь времена забвения она пробивается животворным ростком. И под сенью её райских цветов тепло и светло каждому человеку.
Оставайтесь на волнах Радио ВЕРА, через несколько минут мы продолжим нашу программу о Свято-Троицком Серафимовском женском монастыре Пятигорской и Черкесской епархии.
Прот. Валентин Бобылев
— Любовь — это, безусловно, дар от Бога. И, знаете, вот посредством земной любви, вот этого чувства, которое человеческим языком описать невозможно, я полагаю, что, в том числе, Господь приоткрывает завесу над тайной бытия нашей души в раю. Если человек когда-то полюбил, вот это чувство он ощутил в себе — он был в раю. Приоткрыта завеса чуть-чуть — это только кусочек того состояния, как будет душа чувствовать себя в раю. Вот поэтому, если Господь дарует эту любовь земную, нужно её не только беречь, но и приумножать и сохранять как подарок от Бога. Но вот так когда-то и соединила любовь Екатерину и Астемира.
А. Шалыгина
— Что они захотели принести благодарность Богу за этот дар.
Прот. Валентин Бобылев
— Построили храм и мечеть.
А. Шалыгина
— Как издревле повелось на Руси, люди приходили в монастыри к животворным источникам веры, любви и молитвы. Они искали в них помощь и утешение, тепло и поддержку, спешили окунуться в эту дивную атмосферу тишины, мира, Христовой любви. Как в наши дни человек, наэлектризованный со всех сторон происходящими событиями, обретает душевный мир, радость, благодаря тихой, сокровенной молитве, монашеской песне Богу, — это тайна. Как сквозь толщу земли, глины и камней пробивается чистый и звонкий ручеёк, который долгие годы потом продолжает звенеть в нашем сердце. Мы спускались с матушкой Тамарой и прихожанами монастыря к святому источнику, который был назван в честь святого преподобного Серафима Саровского: «А расскажите историю возникновения этого родника».
Игум. Тамара (Ушакова)
— Местный художник сюда спустился однажды для нанесения своих эскизов. Он разложился и не успел приступить к работе, как заметил чьё-то присутствие рядом с собой. Он только краем глаза успел заметить чью-то согбенную фигурку, силуэт, приподнявшийся от земли на невысокое расстояние, и в дымке, то ли в облаке, как в тумане. И как только он попытался разглядеть, видение исчезло. Но в это время он обнаружил, что начала земля намокать потихоньку и пошёл ручеёк. И когда спустя какое-то время дней или недель он заглянул в монастырь, там увидел изображение на иконе святого преподобного Серафима — уже его прославили к тому времени. И когда он подошёл к иконочке и спросил у сестёр, у насельниц, кто этот дедушка, ему начали объяснять, что это не дедушка, это уже преподобный, его уже прославили, а он так пренебрежительно как бы рукой махнул: «Что вы мне рассказываете? Вот я его видел две недели назад там-то. И на том месте, где я его видел, сейчас пошёл ручей, сейчас идёт вода». Вот с тех пор так водичка эта до нашего времени и продолжала идти. И причём поначалу шла очень обильно, а в последние вот годы стала как бы заметно меньше, источник стал истощаться. И потом в одно прекрасное время совсем истощился, даже камешки высохли. Но внутри, конечно, есть желание заняться источником.
А. Шалыгина
— Прихожане монастыря, приехавшие из города Ессентуки, весело черпали воду из источника, рассказывая, что эта вода многим помогает и в исцелениях глазных болезней, и при заболеваниях кожи. Но происходили здесь случаи совершенно чудесные. Александр Михайлович Галкин помогает по всем хозяйственным вопросам настоятелю храма святителя Николая Чудотворца в Ессентуках и с радостью приезжает с семьёй в монастырь помочь матушке и помолиться. Он поделился рассказом об одном происшествии с чудесным концом.
А. Галкин
— Поработаем, потом покушаем, и пошли на источник вниз. Тогда он хорошо бежал. Мы раздевались, снимали верхнюю одежду и обливались холодной водой. Три ведра наберём, обольёмся — как на свет родился. Потом набрали и домой поехали. Такой случай был интересный, можно сказать, как чудо. Я колол дрова, и топорик у меня упал и по ноге ударил. Ну, ударил и ударил. Пошли на источник. Я разулся, босячком по ручью, пообливался, попил. И там большой палец рассечён немного был. Обулись, набрали воды и пошли. Половину расстояния прошли, уже на подъём, я остановился, глянул на ногу, а раны нет. Подходит женщины, говорят: что такое? Я говорю: посмотрите, вот такое чудо — даже места не осталось, незаметно, где это всё было. Так что вот такое чудо здесь произошло.
А. Шалыгина
— Паломники приезжают в монашескую обитель, видят восстановленные храмы, живописные уголки, украшенные цветами и деревьями, любуются природой, гуляют, прикладываются к святыням, заказывают требы. И часто и не задумываются о том, как здесь всё было всего лишь пару десятилетий назад. По словам матушки Тамары, картина, открывшаяся первой настоятельнице монастыря игумении Антонии (Бобылевой) могла бы напугать каждого. Но, вероятно, матушка Антония смогла увидеть здесь и цветущий сад, и будущее благолепие храма, и дружных насельниц, и заботливых прихожан. И всё это здесь осуществилось. Ведь новых насельниц в монастыре очень ждут.
Игум. Тамара (Ушакова)
— Матушка, видимо, несла такой подвиг. Спрашиваю: «Матушка, как вы тут?» Она говорит: «Да как — утром сегодня встала, а у меня в келии сугроб», — так по-детски, залихватски как-то так. Думаю: «Господи, как же здесь жить?» Надо сказать, что она вообще терпеливая была и подвижница своего рода. Как-то вот нас уже присылали из Ессентукского монастыря сюда помогать. Мы сидим здесь — вот здесь стульчики стояли, — и я говорю: «Матушка, расскажите, как вы жили?» Она говорит: «Да как жила — вот заступила зимой», — особенно не любила она рассказывать. И говорит: «Здесь жгли шины — костёр, штукатурили стены. Купола не было, окна наполовину были без стекол. Там крыши нет, кровли, здесь тоже небо светится, видно. А здесь уже стену эту приступили к штукатурным работам. Всё было закопчено, чёрным». Они брали глину — вот небольшой карьерчик, как сюда ехать, проезжаем, напротив заправки — вот оттуда. Была у них ослица. По-моему, матушка купила ослицу. Но упёртая была, упрямая — не сдвинешь. Они, значит, что придумали: огромную такую орешину, а на конце на верёвочке привязали у неё перед носом морковку, чтобы она запах чувствовала. И только так вот она за этой морковкой соглашалась как-то и что-то делать. Но тем не менее работы начались.
А. Шалыгина
— Матушка Тамара рассказывала, что здесь творилось после закрытия обители, как местные жители использовали опустевший храм.
Игум. Тамара (Ушакова)
— Здесь сначала была обсерватория, потом был клуб — веселились так (это местные говорили), что падали светильники даже, потом зернохранилище. Был, наверное, интернат ещё для ребят. Я не помню по очерёдности, что за чем следовало, но это всё было. И последнее уже — зернохранилище, перед тем, как матушке заступить для восстановления. И здесь, соответственно, от ядохимикатов, от сырости штукатурка полностью была нарушена, всё почерневшее, всё в плесени, и мусора было по самые окна. Пришлось людям здесь, конечно, поднатужиться. Но всё-таки был такой дух воодушевления — вот все на одном дыхании помогали, кто чем мог.
А. Шалыгина
— К рассказу о восстановлении Свято-Троицкого Серафимовского монастыря хотелось бы присоединить воспоминания благочинного Нальчикского церковного округа протоиерея Валентина Бобылева. Батюшка поделился, как совершался первый организованный субботник в обителе.
Прот. Валентин Бобылев
— Сначала были наездом. Здесь жили, в этом доме, несколько семей, несколько квартир было пустых. Вот одну из квартир любезно предложила хозяйка — Марина её зовут, в школе она работала. И она предложила место. В этой комнате была оборудована и келья для жизни, и молитвенная комната, потом немножко переоборудованная под возможность совершения Литургии. Начались богослужения. А как потеплело, тогда вот отец Иоанн Куба, настоятель собора святителя и чудотворца Николая, старый тоже друг семьи отца Николая и матушки Марии, вместе со своей матушкой Татьяной собрали прихожан с города Прохладного, женщин, взяли автобус «Икарус», полный был, и машину «КАМАЗ». И вот здесь была такая генеральная уборка первая. Женщины, старушки в основном, в цепочку выстроившись из самого храма, пол очищали от строительного мусора, земли. И вот мы вывезли отсюда на определённое администрацией место специальное 11 КАМАЗов вот этого строительного мусора. Нужно заметить, что храм хоть и был эти годы закрыт, не действовал, но он был только истрёпан, как говорится, временем. А вот люди всё-таки бережно, богобоязненно относились к этому зданию. Не было никаких надписей, как бывает там на стенках, или царапин каких-то, вот только от времени, так скажем. На большом куполе росла берёза, сантиметров 20 диаметром уже. И вот так вот постепенно тогда и началось это движение.
А. Шалыгина
— Что привлекает человека в поездке в монастырь? Каждая обитель — это загадка Божия. Только внимательному и осторожному взгляду приоткрывается эта дверь в неизведанный мир. Мне вспомнилась русская народная сказка «Морозко». Какие подарки мы привозим домой из обители и успеваем ли получить главный подарок от Бога — Его невидимую, но явную помощь?Прихожане из Ессентуков, только приехав, стали сразу помогать сёстрам. Кто-то собирает необыкновенно вкусный боярышник, кто-то подметает дорожки, усыпанные золотой листвой. А потом мы вместе пошли в монастырский огород, откуда раскрывается потрясающий вид с возвышенности, на которой расположена обитель, на разлитые вокруг море зелени, неба, уплывающие вдаль отлоги гор. Матушка Тамара вспоминала, как пришло время заниматься картошкой, другими овощами. Я любовалась как в саду на яблонях красовались огромные яблоки — таких в миру и не увидишь.
Игум. Тамара (Ушакова)
— Матушке-то было ещё тяжелее. Мы сюда приехали — вот дальняя часть огорода была заросшая, как бы дуговая. И так хочется вот разработать — своя земля вроде бы, ограда хоть хилая, но всё-таки есть. И мы взялись за этот огород. Пригласили вспахать нам, потом начали траву эту всю вытаскивать. В первый год ничего не посадили, ещё раз под осень вспахали, потом весной вспахали. И на второй год мы отважились посадить — картошки наросло, но немного, мелкая, потому что в траве вся. А вот потом уже вот такая была картошка. И думаю, хоть потрудились мы, конечно, в поте лица — как завещал Господь, что в поте лица будешь добывать хлеб свой, — так мы как бы и спасались, так вот и держались. Устал, хочется уже как-то вот отдохнуть, вспоминаешь слова Господни, что завещал, когда гнал из рая. Так что давай, вперёд и вперёд — сами себя вот так и подстёгивали. И получилось — разработали с Божией помощью. А потом начали овощи всякие разные. Меня ещё одна мысль, которая подстёгивала к этому: может быть, из-за того, что сёстры уже как бы в возрасте, их и жалко, хочется пожалеть, а с другой стороны, уметь-то надо — времена неизвестно, какие грядут, надо, чтобы умели сами себя кормить. Поэтому вот это была и платформа основная. И потом, как в старину деток учили: что потопаешь, то потом и полопаешь. И детки, кто умеет, кто обучен труду на земле, тот никогда страдать не будет, найдёт как себя прокормить — думаю, что так.
А. Шалыгина
— Не только себя. Всегда удивляюсь тому многообразию угощений, которые готовятся в российских обителях для паломников. Так приятно потом дома заварить чай на травах, когда настроение бывает невесёлое, или вспомнить про баночку мёда, привезённую из монастыря. Как человек старается сохранить частицу тепла, молитвы, вложенной в эти труды, как он чувствует эту заботу о себе, радость, любовь, накопленную огромными трудами и дерзновением. По мнению Александра Михайловича, всё это называется одним, иногда таким загадочным для многих, словом.
А. Галкин
— Знаете, здесь особая как бы благодать и воздух. Здесь приезжаешь и здесь, не знаю, как это объяснить... благодать. Что-то здесь особое есть — и помолиться здесь, и всё. Место такое, что как бы очищает здесь тебя всё.
А. Шалыгина
— Как это часто бывает в беседах людей, когда они раскрывают друг другу своё сердце, им хочется поделиться своими переживаниями. Ведь они, наверное, для каждого из нас являются самыми главными. Как разные люди по-разному чувствуют. Как вы думаете, это вот особое какое-то у человека должно созреть время, что ли? Или это воспитание так его подготовило?Как человек вот становится верующим, как вот он это чувствует? Молиться начинает.
А. Галкин
— Я тоже такой был. Начинал с того, что просто приходил в церковь. В 40 лет я крестился, потом, гораздо позже, мы уже обвенчались с супругой. Дети все крещёные, внуки крещёные. Ну, я не знаю, как это произошло. Но вот прихожу в храм, на входе возле дверей стою, просто смотрю и слушаю. Ещё молиться не умел. Потом как-то я даже не помню — оно как бы само собой. Родители у меня же были другой веры — они были молокане. Но что-нибудь там по-своему молиться они никогда не заставляли. Даже двоюродная сестра настолько верующая была в те годы, когда ещё, наверное, и при Сталине, она начала веровать. Она пришла и комсомольский билет положила на стол и сказала: «Я верую». Секретарь райкома, или кто там, за оружие хватался, его за руки держали, но она всё равно не забоялась, ничего. А я как-то само собой.
А. Шалыгина
— Александр Михайлович рассказал, как откликаются люди на просьбу что-то сделать в храме. Становится даже для самих служителей удивительным то, как будто сам Господь через них привлекает людей к Себе.
А. Галкин
— Придёшь и надо что-то делать. Думаешь: как это всё? Николай Чудотворец, наверное, помогает. Думаешь: ну всё, вроде бы ничего не получится. Смотришь — ко времени всё так Господь управил. Нам, допустим, привезли гуманитарный груз — надо будет раздать. Звонишь ребятам, кто может. И думаешь: как же это всё? Потом приходит время, приезжаешь, вроде бы и никого нет. Заходишь в храм, а там двое, там двое ребят, мужчин: «Мужчины, физически не хотите помочь?» — «А что надо сделать?» — и с удовольствием помогают. Даже люди благодарят, что их позвали. Да и прихожане есть постоянные, которые разгрузили груз, всё. Я говорю: «Благодарю вас» — «Да это тебе спасибо, что нас позвал», — взялись дружно, и всё.
А. Шалыгина
— То есть их нужно позвать?
А. Галкин
— Надо позвать.
А. Шалыгина
— На Кавказских минеральных водах сейчас отдыхает такое несчётное число людей, что, побывав в нескольких монастырях Пятигорской и Черкесской епархии, я была поражена, какой интерес вызывают монашеские обители. Правда, паломники, по словам настоятелей монастырей, очень отличаются друг от друга. Сразу видно и просто любопытствующих, и воцерковлённых людей. У меня сложилось такое впечатление, что каждый, приезжая в монастырь, всё равно чего-то от этой поездки ждет. Может быть, действительно приглашения, что он тоже здесь окажется нужным?
Мы разговаривали с генеральным директором туристической компании «Лайт» Юлией Пархоменко о тех экскурсиях, которые проводит туроператор «Лайт» для жителей и туристов Пятигорска и других городов Кавказских минеральных вод.
Ю. Пархоменко
— Это даже, наверное, не экскурсии, хотя сопровождают экскурсоводы, это поездки. И очень бы хотелось, чтобы об этом месте многие знали. Поскольку оно отдалённое, мало кто знает. То есть знают люди, которые более сведущие, более погружённые — так или иначе где-то от кого-то слышали. Но для многих это место загадка, то есть удивляются, как в таком месте, среди мусульманской республики, есть вот такая святыня православная. И, во-первых, это какой-то пассивный момент и радость для обитателей монастыря, что приезжают люди, посещают. И есть другая сторона — люди, которые туда ездят. А ездит любой житель нашего региона, гость нашего региона. Едут с разным: кто-то ради праздного любопытства, кто-то на самом деле понимая, что можно чем-то порадовать. То есть кто-то что-то везёт, какие-то подарки, кто-то, может быть, даже бывает такое, что более серьёзные какие-то моменты, кто-то требы заказывает. Матушка красочно рассказывает про святыни, которые там находятся, приглашает помочь, в том числе, приехать, составить компанию, чтобы обжить этот монастырь. То есть на сегодняшний день просто все привыкли.
Проектом это сложно назвать. Этой истории семь лет. И все местным просто уже как отпечаталось, что каждый понедельник едут машины в монастырь, поэтому они присоединяются — кто-то просто помолиться, кто-то, может быть, даже за эти час-два успевает даже помочь немножко. Такие тоже есть, огромное спасибо им за это. Что-то там на кухне сделать, что-то элементарно подмести, там какую-то грядочку, цветочек какой-то посадить. То есть это тоже всё имеет место быть. Как говорится, с миру по нитке, поэтому, я думаю, с учётом количества людей, всё должно сложиться благополучно. Ну, и в любом случае матушке это радостно, когда кто-то приезжает с чистым сердцем, с желанием помочь. Потому что, познакомившись, потом есть такой момент, что местные сами приезжать начинают уже на своих машинах, с родственниками и так далее. Ну, либо пользуясь вот этой историей, присоединяются к общим группам.
А. Шалыгина
— Вернувшись из поездки на Кавказ, я с огромным интересом перечитала роман «Герой нашего времени» Михаила Юрьевича Лермонтова и подумала: а каким же станет герой нашего с вами времени? Несомненно, это будет воин, это будут те, кто его ждал с войны, это будут все те, кто сейчас за нас молится, восстанавливая, где-то с помощью благотворителей, где-то своими непрестанными трудами, российские монастыри. Вглядываясь в их лица, дерзновенные, мужественные, радостные и добрые, я не сомневаюсь, что и многим из нас захочется спросить: а чем и мы можем поучаствовать в этом деле? Как мы можем быть рядом на этом замечательном празднике православной веры? Этот монастырь, расположенный в Кабардино-Балкарии, созданный 120 лет назад, когда сюда пришли первые монахини — монахиня Сидония и послушница Екатерина, инокиня Ольга, которые взяли на воспитание нескольких детей-сирот.
В годы Первой мировой войны это число увеличилось до 150 детей. И монахини начали здесь такое большое дело, которое можно назвать торжеством нашей веры. Каждый находит в этой обители что-то своё. Мне посчастливилось встретить здесь необыкновенных людей: Александра Михайловича с его супругой Таисией, Валентину Герасимовну, матушку Тамару, отца Валентина, Юлию и Наталью, с глазами, полными этого горного воздуха, синего неба, широты чувств, гостеприимства, какой-то детской, чистой веры в Бога. Валентина Герасимовна вспоминала, как она ходила в школу, стараясь сохранить свою веру.
В. Жорова
— У меня была бабушка очень-очень верующая. Конечно, я её не знаю — я родилась позже. Она отсюда — мы в Стародубке жили, здесь вот недалеко, возле Будённовска — дважды пешком ходила в Киев на поклонение. Поэтому мама была очень верующая. В то время моего отца посадили и маму хотели посадить, потому что она была очень верующая, у неё детей много было, у неё молитва очень сильная была. Даже самый старший брат мой, он 1918 года, воевал, и отец даже раненые не были, до Берлина дошли. И брата ещё как молодого оставили ещё Польшу освобождать — и пришёл. И вот откуда у нас вера ещё пошла. Значит, это от бабушки, от мамы. Я, когда была в школе, не помню, в каком классе принимали в пионеры, но мама настолько тогда была очень серьёзно сказать, что верующая, потому что её хотели посадить, но она пряталась. И чтобы мне сказать, почему в пионеры не надо — вот сейчас люди грамотные, а тогда умные были, — она мне объясняла. Я пришла, говорю: «Мама, сказали галстук купить, что в пионеры будут всех принимать». Она говорит: «Дочка, у тебя же туфли порвались парусиновые. Я деньги собрала, чтобы тебе туфли купить. Но если я тебе галстук куплю, то туфли не куплю. Ты босиком будешь в школу ходить?» Я говорю: «Нет, мам. Как я босиком буду в школу ходить? Все в туфлях, а я босиком». Она мне не купила галстук. И за то, что у меня не было галстука, учитель — она была очень такая атеист — стала говорить: «Выйди из класса». Я стою, молчу. Она одного мальчишку попросила меня вывести — я уцепилась за парту, держусь. Четверо мальчишек меня тащили с партой за то, что галстука у меня нет, что меня в пионеры не принимают без галстука. И потом оторвали от парты и вытолкали за дверь в коридор. А я плачу — тогда не понимала, что такое. Сейчас-то я понимаю и благодарю Господа Бога, что Господь ещё тогда меня уже отвёл — галстука нет, и в пионеры не приняли.
А. Шалыгина
— Вот мама вас как защитила от пионеров!
В. Жорова
— А потом и в комсомол меня не приняли. Так вот у меня получилось.
А. Шалыгина
— Президент туристической компании «Лайт» Наталия Вячеславовна Пархоменко вспоминала свою семью, как, благодаря бабушке, она стала верующим человеком.
Н. Пархоменко
— Дело в том, что у меня, в общем-то, очень верующая бабушка моя, Ксения, которая меня воспитывала. Она всегда молилась, ходила в храм, и её сёстры. У нас дома всегда были иконы, и как бы всегда мне об этом рассказывалось, хотя было советское время. Мы жили недалеко, буквально один квартал, от храма, тогда он ещё был молитвенным домом. Мы бегали в школу и иногда туда забегали, смотрели как там свечки горят, как там люди — всё это. Ведь раньше было очень сложно, даже на Пасхальную ночь когда мы ходили. Дежурные какие-то там проверяли, говорили, что вы пионеры, вы же комсомольцы, вам нельзя. Но всё равно как-то всегда тянуло. Потом, наша семья очень дружна была и есть с семьёй протоиерея Филиппа. Это мой духовный отец, потому что с его сыном я в одном классе училась, мы жили рядом. Действительно, вот они как очень близкие и духовные, как вот родственники. И вы знаете, настолько ненавязчиво, настолько как-то спокойно шаг за шагом они открывали мне именно вот мир православия. У меня мама очень тоже верующий человек была. Она у меня держала все посты, и среду, пятницу, и молилась, она жила в этом.
А. Шалыгина
— Какую роль играет в воспитании религиозных чувств у детей их родители, семья? Лишь начиная читать труды Алексея Степановича Хомякова, я поняла, какое значение он уделял религиозной атмосфере в доме. И сам воспитанный в крепкой вере своей мамой Марией Алексеевной — она построила в родовом имении Богучарово в Тульской области храм в ознаменование победы над Наполеоном. Его освятили в честь праздника Сретения Господня. Когда у человека случается эта встреча с Богом, но что несомненно, она происходит в жизни каждого человека, в глубине его сердца, и монастыри в этом освобождении нашего сердца от всех ненужных наростов и баррикад очень помогают. Я спросила Наталию Вячеславовну, отличается ли паломничества в Центральной России от поездок по монастырям и храмам на Северном Кавказе?
Н. Пархоменко
— Я думаю, что ничем они не отличаются абсолютно. Православные люди, наверное, везде одинаковые. Если, допустим, сравнить паломничество у нас, оно такое более домашнее. Вы сюда приехали, вот видите, что, как дома, маленькое, уютненькое, что-то строится, что-то доделывается, что-то как-то. То есть мы не имеем таких вот масштабов, как в Центральной России. А когда попадаешь туда, там, конечно, дух захватывает. Конечно, всё это благолепие, там красота такая. Но вот как-то чувствуешь себя — ко двору ли? А здесь ты пришёл просто, ты пришёл домой. Может быть, этим отличается немного паломничество. То есть тебе может и настоятель уделить какое-то время, если есть вопросы, и кто-то там из монахов. Да и просто ты можешь зайти, как вот сегодня, в храм — там монахини поют свои молитвы, там потрескивают свечи, а ты можешь сесть и просто поговорить с Богом, тихо-тихо, сосредоточившись, не отвлекаясь ни на что. Ты там, ты вместе с Ним. И ты чувствуешь, как твои слова, как твоя молитва доходит до Господа. Вот, может быть, это тоже какая-то наша уникальность, что бывают такие моменты, возможности, когда ты можешь так вот позволить себе поговорить с Господом.
А. Шалыгина
— Я стояла ранним утром, только приехав в Свято-Троицкий Серафимовский монастырь, у могилки первой настоятельницы обители игумении Антонии (Бобылевой), ждала батюшку Валентина. Он спешил в свой храм в Нальчике, храм в честь святого преподобного Симеона Столпника, на престольный праздник. Он приехал в обитель рассказать о возрождении Свято-Троицкого Серафимовского монастыря. Отец Валентин поставил рядом с красивым гранитным крестом корзину с изысканным букетом цветов и рассказал о своей маме. Я подумала том, что если в жизни каждого человека на нашей земле будет желание прийти и помолиться в монашескую обитель, чтобы помянуть своих родителей, чем-то потрудиться ради их памяти, попросить молитв у монахов и монахинь за тех, кто нам дорог, это и будет наш путь возвращения к вере. Пусть ещё долгий, несуетливый, не как на майскую демонстрацию, но верный, простой, каким шли наши предки. И где бы ни захотел человек построить храм, он станет там очень нужным. Этот храм, возведённый в таком прекрасном месте, посвящённый Пресвятой Троице, ставший воплощением любви, очень нужен, как звон колокола, в который звонила матушка Антония, доносимый до самых белоснежных вершин Кавказа.
Прот. Валентин Бобылев
— Когда человек растёт, ему хочется больше самостоятельности, чего-то он в жизни начинает добиваться, познавать. И чем он становится старше, тем яснее понимает, как необходимы ему те люди, на чей жизненный опыт он может опереться. И чем старше становится, нужны такие люди, с которыми можно просто душевно поговорить или просто помолчать, как говорят, отогреться. И в это время так хочется, чтобы время остановилось, уже перестать взрослеть и возле тебя перестали стареть. И чтобы всегда это было вот так тепло и уютно, как, знаете, в детстве, когда младенчик чего-то увидит опасное, он бежит, маму находит и так к коленкам её между юбки спрячется, и там ему покойно. Да, хочется, чтобы это время остановилось и всё было так долго, но жизнь нас зовёт вперёд. Приходят новые поколения, новое время, но для каждого времени Господь определяет своих людей. Когда-то время позвало сюда одних людей, поколения. Здесь они молились, здесь жили здесь, здесь они любили, здесь они были счастливы, печали какие то преодолевали, но жили, трудились. Приходили другие поколения, что-то рушили, что-то до основания, чтобы затем. Потом пришло это «затем» и стало вот возрождать всё. И вот так сегодня мы здесь под этой берёзкой, посаженной тоже заботливыми руками здесь насельниц.
А. Шалыгина
— Такой русской берёзкой на Кабардино-Балкарской земле.
Прот. Валентин Бобылев
— Да. Когда мы приезжаем, молимся здесь, служим, конечно же, здесь мы опять душой и сердцем соединяемся с родным и близким человеком, мамой. «Мама» — слово дорогое, счастлив ты, коль на земле, есть кому в тишине помолиться о тебе.
А. Шалыгина
— Возвращаясь в Пятигорск поздним вечером, не хотелось уезжать. Матушка с сёстрами собрала множество подарков. Я подумала: как же мы ждём этого тепла, как мы благодарны друг другу, когда нас заботливо встречают и провожают. Сколько радости в этих коротких мгновениях нашей жизни от встреч с близкими по духу людьми. Ведь, приезжая в монастырь, нас обязательно встречают его небесные покровители, которых мы просто не можем видеть. Хотя мне становится очевидным, что за всеми нашими беседами и прогулками в Серафимовском Свято-Троицком монастыре, счастливо улыбаясь, присматривал батюшка Серафим, нежно укутывая нас своей молитвой со словами, обращёнными к каждому человеку: «Радость моя, Христос Воскресе!»
Фотографии предоставлены Свято-Троицким Серафимовским женским монастырем.
Все выпуски программы Места и люди
Московские госпитали в Отечественную войну 1812 года
Поделиться
В ночь с 23 на 24 июня 1812 года французская армия императора Наполеона Бонапарта перешла реку Неман на западных рубежах Российской империи. До этого французский правитель подчинил себе монархов почти всех европейских держав, а теперь хотел склонить перед собой Россию, её царя и народ. С началом войны русское общество сплотилось, и многие добровольно отправлялись на фронт. В городах готовили провиант для военных частей и разворачивали госпитали для раненых. Главным местом, где сосредоточилась помощь пострадавшим военным, в этот период стала Москва.
В Московском военном госпитале в Лефортово персонал мог разместить и оказать помощь сразу полутора тысячам человек, однако к августу стало понятно, что раненых намного больше. Поэтому генерал-губернатор города Фёдор Ростопчин приказал обустроить в качестве госпиталя Екатерининский дворец в Лефортово. Лечением раненых занимались лучшие врачи своего времени. Среди них был и придворный медик императора Александра I, доктор медицины Христиан Лодер. В разных госпиталях Москвы, устроенных в больницах, казармах и дворцах трудились преподаватели и воспитанники Московского отделения медико-хирургической академии. Среди них был и отец писателя Фёдора Достоевского — Михаил. К началу войны его произвели в студенты четвёртого класса, но он не успел пройти учебный курс из-за начавшейся войны и помогал раненым в Екатерининском дворце.
26 августа 1812 года произошло Бородинское сражение. Многих тяжёлых раненых отправляли подводами в Москву, и вскоре город уже с трудом справлялся с потоком пострадавших солдат и офицеров. Русский писатель и публицист Сергей Глинка вспоминал: «Около Смоленского рынка <...> множество воинов, раненных под Смоленском и Бородином, лежали на плащах и на соломе. Обыватели спешили обмывать запекшиеся раны и обвязывали их платками». К концу августа в Москве находилось более тридцати тысяч раненых, а уже в сентябре Фёдор Ростопчин приказал эвакуировать население города. Военное командование русской армии приняло решение оставить Москву. Теперь перед врачами стояла сложная задача перевезти раненых в госпитали других городов страны.
По распоряжению главнокомандующего Михаила Кутузова лейб-медик Христиан Лодер заранее подготовил временные госпитали в городах Касимов и Елатьма Рязанской губернии и городе Меленки во Владимирской. Туда тяжелых раненых вывозили на подводах, а пострадавшие с лёгкими ранениями шли пешком. К моменту подхода вражеской армии к Москве, в городе оставалось несколько тысяч тяжелораненых солдат и офицеров. Их пытались эвакуировать до самого последнего момента, когда враги подступили к Москве. Профессор и врач Фёдор Гильтебрандт, рискуя жизнью, покидал город в день вступления армии Наполеона в Москву, сопровождая подводы с ранеными. Однако всех спасти не удалось, часть пострадавших осталась в городе и погибла от рук врага или сгорела в пожаре, охватившем Москву.
И всё же, за время войны героический труд московских врачей и фельдшеров спас тысячи жизней русских военных. Память об их подвиге хранят страницы воспоминаний и архивов, посвящённых Отечественной войне 1812 года.
Все выпуски программы Открываем историю
