Поделиться
Ирина Затуловская
В гостях у Петра Алешковского была художник Ирина Затуловская.
П. Алешковский
– Здравствуйте, это программа «Светлый вечер» с Петром Алешковским. И я в студии, и сегодня напротив меня сидит замечательный художник, Ирина Затуловская. Добрый день, Ирина.
И. Затуловская
– Добрый день.
П. Алешковский
– Или здравствуйте скорее, сообразно времени, в которое мы ведем беседу.
И. Затуловская
– Да.
П. Алешковский
– Скажите, пожалуйста, вот вы очень заметный художник на, скажем, московском фоне, у вас много выставок. И я знаю, мои друзья, которые дружат с вами, собирают вам старые филенки. Филенка – это часть, скажем, буфета, да, которая ну иногда похожа на картину в окладе, иногда на икону. Также двери, различные части какого-то быта. Вы недавно, я вот видел на фейсбуке (деятельность организации запрещена в Российской Федерации), нарисовали себя на сковородке, например. Вы сознательно не пользуетесь хостом, хотя я понимаю, что могли бы легко и просто. Вы, я бы не сказал даже, любите, вам важно запечатлеть какие-то моменты, которые некоторые люди запечатлевают фотоаппаратом. Ну, например, я помню похороны замечательного нашего искусствоведа и реставратора, Володи Сарабьянова. Вы немедленно откликнулись, потому что он нам всем был дорог, и это все понятно. Но, тем не менее, у вас какой-то свой счет со временем. Я прав?
И. Затуловская
– Ну наверное, у каждого человека я думаю, свой счет со временем есть. И действительно я очень благодарна людям, которые когда-нибудь и что-нибудь мне приносят. Но, к сожалению, идеи мне никто принести не может.
П. Алешковский
– Ну естественно, нет. Мы просто знаем, что вам нужна старая дощечка...
И. Затуловская
– Да, это прекрасно.
П. Алешковский
– Или там сиденье стула, желательно обрамленное. Это понятно.
И. Затуловская
– Да, но, с другой стороны, я не так уж сильно упираюсь в материал, понимаете. Этим просто, может быть, я показывают то, что мне любой материал...
П. Алешковский
– Может быть частью картины.
И. Затуловская
– И важен и неважен в то же время, понимаете. Потому что, конечно, всегда первый вопрос, ко мне направленный, это о материале. И немножко уже я устала от этого.
П. Алешковский
– Отвечать, наверное, надоело.
И. Затуловская
– Да. Потому что ну, конечно, это бросается в глаза. Но разве это важно, понимаете. Это не самое главное.
П. Алешковский
– Вы знаете, что я просто, может быть, отталкиваясь от того, что видел на ваших выставках, а может быть, и нет. Я, например, своему другу-художнику заказываю, приношу ему старое зеркало, а если вы помните, деревенские зеркала это большой прямоугольник и маленький наверху. И таким образом я даже диктую ему: нарисуй мне, говорю ему, диптих. Он отмахивается, отмахивается, а потом рисует, получается потрясающе. А я-то знаю, что он это пространство использует очень здорово.
П. Алешковский
– А что за художник?
И. Затуловская
– Петр Бронфин. Это неважно. Важно, что я уже вижу, я хочу, и мне нравится эта рамка. Меня не устраивает простая рамка, то есть прямоугольник или там какой угодно. У меня есть его работа, например, такой стакан на голубом фоне в роскошной барочной иконной раме, резное виноградье, да, но рама разбита. И я не стал ее восстанавливать, я, естественно, использовал то, как есть. И поскольку прошлое для меня тоже много значит, и моя бывшая работа в реставрации тоже для меня как-то значит, мне кажется, что таким образом ну я не знаю, что я делаю, но я понимаю, что мне важно, чтобы это была какая-то старая вещь. Вот у вас часть всплывают в памяти старые вещи, старые времена, это важно для вас?
И. Затуловская
– Конечно. Время очень важно. Но я вижу много художников, которые используют такие старые вещи сейчас. И даже мне кажется, есть и последователи у меня. Но не всегда это приводит к успеху, понимаете.
П. Алешковский
– Я не говорю сейчас про успех, я говорю об идее.
И. Затуловская
– Нет, я имею в виду, не всегда это встреча...
П. Алешковский
– Удачна.
И. Затуловская
– Происходит.
П. Алешковский
– Конечно.
И. Затуловская
– Встреча идеи и материала. То есть тут так тонко все устроено.
П. Алешковский
– Ну в искусстве вообще все тонко.
И. Затуловская
– Да, конечно.
П. Алешковский
– Но вот об этой тонкости мне и хочется говорить с вами, как с художником. Все-таки когда говоришь с человеком творческим, понятно, что у вас в первую очередь есть идеи. Люди очень часто смотрят на портрет или на автопортрет, и вот как я сказал сначала, говорят: ага, это фотографический момент. Но ничего подобного. Почему вам важно создавать череду портретов своих друзей, например?
И. Затуловская
– Ну идея портрета, мне кажется, в том заключается, что в идеале портрет должен быть больше похож на человека, чем сам человек на себя похож, понимаете. И, конечно, это страшно трудная задача такая. Вот я вас вижу перед собой. Вот фотограф вас может сфотографировать, но он не может сделать то, что художник обязан делать, понимаете.
П. Алешковский
– Ну вот давайте без околичностей, по-честному. Что вы должны сделать? Как рождается воспоминание, которое вы перекладываете на хост, на бумагу, неважно куда. Ведь когда вы рисуете своего старинного друга или человека, которого вы увидели, вот пять минут назад он вам показался важным, это все равно воспоминание, правильно? Воспоминание, которое вы, условно говоря, затормозили в голове. Вы сказали: вот, это важно. Или вы рисуете и вспоминаете параллельно? Что происходит, как рождается образ? От чего это зависит, что за задачи, можно ли это описать словами? Думаю, что можно.
И. Затуловская
– Ну я думаю, что самое простое объяснение, это если мы сравним образ и живопись с фотографией, то в фотографии время очень короткое, да, это мы не можем сделать иначе. То есть там очень-очень короткое время. И как противоположность этой шкале у нас есть икона, где время бесконечность. Вся живопись она находится между...
П. Алешковский
– Между.
И. Затуловская
– Двух этих точек. И в какой мы с вами окажемся точке, это зависит от нас. Есть стремление у меня это время продлить. Но как это сделать, не всегда понятно.
П. Алешковский
– А нет, просто дело в том, что у вас как раз для меня-то ваши портреты очень тяготеют к иконе, они очень тяготеют именно к бесконечности. Они на первый взгляд просты и такие бесхитростные, казалось бы. Но канон, который мы знаем в иконе, он тоже вроде бы бесхитростный, правда, а вместе с тем это действительно вот то, что смыкается с бесконечностью. Есть какая-то связь для вас, для художника Ирины Затуловской, с каноном, с древнерусской живописью? И если есть, то где.
И. Затуловская
– Ну у меня есть только бесконечное восхищение тем, как это им удавалось. Вы знаете, писали иконы очень быстро, с грандиозной скоростью. И, в общем...
П. Алешковский
– Подготавливались долго, а писали быстро.
И. Затуловская
– И даже я бы сказала, долго не задумываясь, вот такое у меня ощущение. Но вот как удавалось достичь этого времени, этой бесконечности. Ну я думаю, что это объяснить невозможно. И я тоже всегда могу только пытаться, понимаете, я только могу как-то...
П. Алешковский
– Потому что художник, он не говорун, обычно, понимаю.
И. Затуловская
– Нет, нет. Ну вы представьте себе, я сижу целыми днями одна в своей мастерской, я вообще разговаривать не умею, поэтому очень трудно это...
П. Алешковский
– Но, тем не менее, я понимаю, что работают другие какие-то органы – глаза там, память и прочее. Но у нас цель все-таки нашей беседы это именно память. И я пытаюсь от ваших вот изображений, от предметов, от важности и ценности для вас к сохранению чего-то или использованию чего-то, ведь вы же, скажем, когда берете там какую-нибудь, условно, прялку или что-то еще, вы старое связываете с тем, что вы делаете сейчас. Вот происходит это, потому что вам важно какая-то ваша юность или что-то, что было рассказано вам другими, или это просто такая эстетическая задача?
П. Алешковский
– Ну я думаю, что это не только эстетическая задача. Конечно, это задача связана с этим вот злополучным временем, о котором мы все думаем. И вот у меня тоже часто спрашивают, как вы отбираете свои вещи: вот эта вам подходит железка, а эта не подходит. Ну как, не знаю, как.
П. Алешковский
– Нет, это понятно: хочу это, а не хочу это, а потом захочу то, а может быть, и никогда не захочу.
И. Затуловская
– Да.
П. Алешковский
– Это понятно.
И. Затуловская
– Но даже современные живописцы, которые пишут на холсте, они говорят о том, что их задача сделать вот холст, сделать свою работу, ее продлить до того момента, когда она может жить самостоятельно. И у меня это всегда к какому-то минимальному усилию сводится. То, что очень раздражает людей, понимаете. Они считают, что это вот полчаса, и готово дело. Но это действительно так. Действительно полчаса, и готово дело. Но эти полчаса можно ждать полгода.
П. Алешковский
– В свое время один критик очень правильно мне сказал: мне совершенно все равно, как страдал автор – стоял ли он на коленях или бил лоб о паркет, валялся на диване, покуривая трубочку, голодал и прочее. Мне важно то, что он сделал. И конечно, на самом деле нам важно то, что сделано и то, что осталось или не осталось. Но вот давайте тогда все-таки перейдем к непосредственно воспоминаниям. Ирина Затуловская родилась и где?
И. Затуловская
– Ну мне кажется, что это самое сладкое, что может быть, это воспоминания, тем более воспоминания о детстве. Так что спасибо, что вы меня позвали об этом рассказать. И если мы думаем о том, я не знаю, правда это или нет, что зародыш человеческий, он проходит вот эти всякие стадии, лягушки...
П. Алешковский
– Рыбки.
И. Затуловская
– Да, там кого-то еще, то можно так себе представить, что жизнь наша тоже проходит такие стадии, но там ветхозаветные, какие угодно. Вот детство это райское состояние, конечно.
П. Алешковский
– Это программа «Светлый вечер» на радио «Вера» с Петром Алешковским. И в гостях у меня сегодня замечательный художник московский Ирина Затуловская. И мы, наконец, подошли к райскому блаженству, к райскому времени. Мне очень нравится, когда думающие и чувствующие люди сравнивают детство с райским садом, с райской жизнью, это правда так. Ну что же, давайте путешествовать по вашему райскому саду.
И. Затуловская
– Ну если можно, я начну издалека. Это было лет 20 назад, я решила пойти в кино со своей подругой-писательницей. Она говорит: пойдем в кино, но только зайдем в одно место, мне надо сначала по делу. Я говорю: ну хорошо, зайдем. Ну вышли из метро где-то на Рождественке, пошли по улице. И смотрю, спускаемся в мой переулок – это называется 3-й Кисельный переулок или в моем детстве назывался 3-й Неглинный переулок, идем по этому переулку вниз...
П. Алешковский
– Мой переулок – это уже хорошо. Ну-ну...
И. Затуловская
– Нет, ну правда.
П. Алешковский
– Да, я понимаю, что он ваш.
И. Затуловская
– Это же моя родина. И это мой рай. И идем вниз по этому переулку – уже сердце как-то, знаете, замирает. Заходим в мою подворотню. Такая подворотня очень глубокая. Я уже вне себя, просто глаза у меня вылезают куда-то, не знаю.
П. Алешковский
– А это случайно?
И. Затуловская
– Ну вот я вам рассказываю, как было дело.
П. Алешковский
– Специально вы не ходите туда?
И. Затуловская
– Ну иногда хожу, да, но это было случайно.
П. Алешковский
– Понятно.
И. Затуловская
– Заходим во двор. Замкнутый такой двор небольшой. Ну конечно, в детстве он мне казался огромным.
П. Алешковский
– Понятно.
И. Затуловская
– Это, естественно, такой штамп уже.
П. Алешковский
– Как и день бесконечным.
И. Затуловская
– Да. Заходим в мой дом, двухэтажный маленький флигель, где была конюшня до революции, а потом он был перестроен, и там были коммуналки. Поднимаемся на второй этаж, в мою коммуналку, и оказываемся там, представляете себе. Я понятия не имела. Оказывается, там Пен-клуб находится.
П. Алешковский
– О господи, понятно.
И. Затуловская
– И вот я этим, значит, местным людям, там охранникам каким-то, служителям начинаю рассказывать, что вот тут вот это было, тут это было. Они на меня смотрят, как на полную идиотку...
П. Алешковский
– А это что было?
И. Затуловская
– Ну тут такие жили люди, соседи...
П. Алешковский
– А, понятно.
И. Затуловская
– Тут была кухня, тут было это, это и так далее. И они говорят: ну у Ростовых-то получше особнячок был, ну и так далее, всякие такие штуки. Но это так, вступление к этому месту. Это действительно вот это место, угол Неглинной улицы и 3-го Неглинного переулка.
П. Алешковский
– Недалеко от Трубной.
И. Затуловская
– Да, но мне казалось, это огромное расстояние до Трубной, это было целое государство.
П. Алешковский
– На самом деле там метров 600, наверное.
И. Затуловская
– Ну да. И бульвар Неглинный, такой он небольшой, тоже был целый какой-то город на этом бульваре.
П. Алешковский
– А какой год вашего рождения?
И. Затуловская
– Я родилась в 54-м году.
П. Алешковский
– Понятно.
И. Затуловская
– И вот эти годы моего детства, в общем, для меня такие прекрасные прошли там, на Неглинной улице. Я всегда думая об этой реке, Неглинке, которую не видно.
П. Алешковский
– Которую не увидишь.
И. Затуловская
– Да, и которая, тем не менее, существует. И у меня есть такое сравнение, что я сравниваю эту реку с душой Москвы. Понимаете, вот есть Москва, вот у нее есть там сердце, мозг и так далее. А вот Неглинка, мне кажется...
П. Алешковский
– А мозг где?
И. Затуловская
– Ну мозг, я не знаю, это...
П. Алешковский
– Ну где-то есть.
И. Затуловская
– Ну наверное, где-то есть.
П. Алешковский
– Понятно.
И. Затуловская
– Я не имею ничего конкретного в данном случае. Но Неглинка это душа Москвы. Потому что она невидима, и в то же время как-то что-то там с ней происходит.
П. Алешковский
– Ну время от времени вдруг появляется. Вот когда Кузнецкий мост раскопали, ровно мы увидели мост, который пришлось спрятать снова. Замечательный белокаменный мост, удивительным образом сохранившийся. Помните эти раскопки, наверное, я думаю, ходили смотреть, это недалеко от вашего детства.
И. Затуловская
– Да. Ну когда я была маленькая, самое интересное событие было наводнение. То есть Неглинка...
П. Алешковский
– Вышла из трубы.
И. Затуловская
– Выходила из трубы, да, у меня есть много работ на эту тему.
П. Алешковский
– Какие это годы?
И. Затуловская
– Когда она выходила из трубы? Ну вот это конец 50-х – начало 60-х.
П. Алешковский
– И...
И. Затуловская
– Потом она как-то перестала это делать.
П. Алешковский
– Ну он отвели ее окончательно. Нет, и что делала молодая Ира? Просто сидела и наблюдала?
И. Затуловская
– Нет, я сидела в комнате на втором этаже, выйти было нельзя.
П. Алешковский
– Ах, прямо так даже?
И. Затуловская
– Да, была вода, которая, там у нас жили и соседи в полуподвальных таких квартирах. Затапливало все. И по двору по этому плавал хлеб из соседней булочной.
П. Алешковский
– Боже мой!
И. Затуловская
– И я пытаюсь всегда это нарисовать. Это, конечно, невозможно нарисовать. Но воспоминание потрясающее. Представьте себе: наводнение, выйти нельзя...
П. Алешковский
– И хлеб плавает.
И. Затуловская
– Да. То есть все вообще...
П. Алешковский
– Хорошо. А что еще такого важного запомнилось? А где была ваша школа?
И. Затуловская
– Школа была внутри Рождественского монастыря. Но я там училась только полгода первого класса, потом мы переехали оттуда. И самое было интересное это зимой по этому Неглинному переулку, там был лед, и спускаться на портфеле. Садились на портфели и съезжали, как с огромной горы. Потому что действительно берег там очень крутой. И это было тоже потрясающе здорово. Ну еще до школы я ходила в детский сад. А детский сад был на Мясницкой. Надо было пойти на Трубную площадь, сесть в трамвай, подняться. И вот этот знаменитый момент Рождественского бульвара, когда он такой крутой, я всегда боялась, что трамвай...
П. Алешковский
– Поедет назад.
И. Затуловская
– Назад поедет. Но потом я через много лет прочитала, что когда была конка, то третью лошадь пристегивали, что настолько там крутой подъем.
П. Алешковский
– Там да, очень крутизна большая.
И. Затуловская
– Да.
П. Алешковский
– Причем она стесана, временем специально дорога подстесана, и все равно очень круто. Понятно, хорошо. А что, еще раз возвращаюсь, вы любите предметы, артефакты. Вот какие предметы встают пред глазами из этого детства московского? Конец 50-х – начало 60-х годов.
И. Затуловская
– Ну там рядом с нашим подъездом была такая дверь, которая вела в подвал, это было овощехранилище. И вот она была обита железом кровельным. И тоже эти полозья, как бы спуск тоже был обит железом. Вот это первое впечатление от железа у меня.
П. Алешковский
– Вагонетку такую опускали, да?
И. Затуловская
– Ну вот вагонетку я не помню, но именно вот такой спуск, знаете...
П. Алешковский
– А, железный, да?
И. Затуловская
– Обитый, да. Потом трубы железные, вот эти водостоки тоже очень впечатляли. Ну предметы...
П. Алешковский
– А чем?
И. Затуловская
– Трубы?
П. Алешковский
– Тем, что их много?
И. Затуловская
– Ну форма такая необычная и содержание тоже прекрасное. Вода из них...
П. Алешковский
– Нет, мне просто очень интересно, как глаз художника с детства ловит что-то, на что ты обращаешь внимание или нет. Вчера я шел по двору, и рабочий нес как раз водосточную трубу, как бас-геликон, как что-то такое...
И. Затуловская
– Ну конечно, потрясающе.
П. Алешковский
– Я спросил: ты куда это тащишь? Он говорит: так это железо настоящее, старое. Я ее поставлю наверх, а вот то, что ты видишь, это, говорит, разбивается за год. А сейчас сделаем маленькую паузу, мы вернемся через минуту. Не уходите, пожалуйста, оставайтесь с нами.
П. Алешковский
– Итак, мы снова с вами. Я напоминаю, что это программа «Светлый вечер» с Петром Алешковским. И в гостях у нас сегодня замечательный московский художник Ирина Затуловская. И мы говорим о кровельном железе детства. Ну хорошо, вот кровельное железо. А чем занимались ваши родители?
И. Затуловская
– Ну папа был инженер, а мама была живописец.
П. Алешковский
– А, то есть у вас есть прямое наследство как бы.
И. Затуловская
– Ну да, я всегда говорю, что я впитала масляную краску с молоком матери в буквальном смысле этого слова.
П. Алешковский
– Мама работала дома или у нее была мастерская?
И. Затуловская
– Нет, она работала дома.
П. Алешковский
– А, то есть как вот действительно краска прямо...
И. Затуловская
– Да, вот стоял натюрморт. Она писала очень долго натюрморты. Ставила их сначала очень долго, потом их писала очень долго. Потом, когда уже все сгнивало, это назывался «искусство-быт». И нам давали зимой кусок какой-нибудь подгнившей груши или дыни. Это тоже было очень интересно. Но для меня это было естественным, ну как...
П. Алешковский
– А вообще груши и дыни давали?
И. Затуловская
– Нет, конечно.
П. Алешковский
– То есть в доме фрукта не было, только рисовать.
И. Затуловская
– Нет, всегда были яблоки, сколько я помню. Я помню, появился ананас, но это мне было лет 8, наверное.
П. Алешковский
– И какой он был на вкус?
И. Затуловская
– Ну, экзотический.
П. Алешковский
– Остался этот вкус? Это было что-то такое удивительное, да?
И. Затуловская
– Конечно, и вкус, и колючесть, и все это было потрясающе, конечно.
П. Алешковский
– А мама поощряла ваше рисование и как-то помогала, подталкивала или это был параллельный процесс? Вы ходили куда-то учиться?
И. Затуловская
– Ну мама очень много страдала со своим собственным рисованием, поэтому она скорей не поощряла. И она знала, насколько это трудно и тяжело. И вы знаете, 60-е годы это были ну такие годы науки, может быть, больше.
П. Алешковский
– Да.
И. Затуловская
– Она мечтала, чтобы я была биологом. Но этого не случилось. Я была очень упрямая.
П. Алешковский
– А где вы учились?
И. Затуловская
– Я училась в Полиграфическом институте.
П. Алешковский
– А маму кто учил?
И. Затуловская
– Ну у мамы такая история. Она училась в обычной школе, подала документы на физфак, и это был 41-й год, война. И она уехала в эвакуацию в Башкирию вместе со своим отцом. Сергей Павлович Михайлов, мой дедушка, он преподавал в средней художественной школе рисунок. И она уехала как член семьи. А там в эвакуации делать было нечего, поэтому ей пришлось начать писать. И вот она начала писать вместе со всеми. Они вернулись в 43-м году. Потом поступили все в Суриковский институт, она его закончила. Но в 48-м году ей поставили двойку по живописи и поставили условие, что она, значит, забудет эту всю французскую школу, Сезанн и так далее, и будет нормальным советским живописцем. Пришлось ей это сделать, что для меня всегда было большим уроком.
П. Алешковский
– И мама это переживала и рассказывала об этом или, наоборот, молчала?
И. Затуловская
– Ну конечно, она переживала и рассказывала. Потому что когда она закончила институт, то восемь лет она не могла найти себя, понимаете. Она писала что-то, пыталась туда, сюда, но...
П. Алешковский
– А откуда взялся Сезанн в 41-м году в эвакуации, в 45-м?
И. Затуловская
– Нет, ну это я так условно сказала. У них были прекрасные педагоги.
П. Алешковский
– Это преподаватели были.
И. Затуловская
– Да, которые в свою очередь учились у Шевченко, ВХУТЕМАС там, все это. Линия была очень...
П. Алешковский
– Была линия.
И. Затуловская
– Прямая, да. Живопись преподавал Василий Васильевич Почиталов у них, который совершенно вырос весь оттуда. И сохранились работы моей мамы, чудом, 40-х годов. Она начала писать, когда ей было 17 лет. И вот в 48-м году, значит, ей было 24 года, уже она закончила этот период. И я даже делала выставку в прошлом году, называлась «Старые работы», то есть это только работы 40-х годов. Мне кажется, что работы эти необыкновенно прекрасные. Но когда я ее спрашивала, почему как-то никто не обращал на нее внимания, ни дедушка, никто, она мне отвечала, что тогда все так писали. Но мне кажется, что это не так, что все писали по-разному, конечно.
П. Алешковский
– Ну всегда все пишут по-разному.
И. Затуловская
– Да.
П. Алешковский
– Есть, конечно, скажем, клеши в какой-то момент появляются и вытесняют там узкие брюки. Но, тем не менее, все равно каждый раскрашивает свои клеши, как умеет.
И. Затуловская
– Ну конечно, для них, для этих детей там 14, 15, 16 лет, которые уехали, многие без родителей, в эвакуацию, эти несколько лет, что они там прожили в селе, в староверческом селе в Башкирии, это был самые тоже главные годы их жизни.
П. Алешковский
– А вы туда не ездили?
И. Затуловская
– Они до сих пор их вспоминают, уже остались пять человек из...
П. Алешковский
– То есть вы ездили туда, в это село?
И. Затуловская
– Нет, я не ездила, к сожалению. Но по рассказам и по пейзажам знаю. А дедушка мой, он закончил Строгановку до первой войны. И пытался всегда между своей работой педагога писать. Носил это все на выставки, на Кузнецкий мост в (нерзб.) художник, его никогда не брали на выставки. И вот там, в эвакуации он писал маслом на бумаге, на обратных сторонах рисунков учеников своих. Я это все храню. Мне тоже кажется, что это очень интересно. Иногда удается это выставить. Но поскольку вот такая длинная семейная история, моя мама была в ужасе...
П. Алешковский
– От решения дочери стать художником.
И. Затуловская
– Да, и не хотела никогда, чтобы я была художником. Но потом она сказала: ну ладно, только не живописцем, а графиком, так уж и быть. Они все-таки книжки читают там, ну и так далее.
П. Алешковский
– А вы читали книжки в детстве?
И. Затуловская
– Да, конечно.
П. Алешковский
– То есть в доме было, что почитать, да. Приносилось или стояло на полках?
И. Затуловская
– Ну такие домашние книжки я читала, в основном, и лет в 12, наверное, я уже прочитала всю классику, которая положена. Но...
П. Алешковский
– А что любили читать вот в 12 лет? Что вы прочитали к 12 годам?
И. Затуловская
– Вы знаете, очень интересно. Я не знаю, все ли люди моего поколения так были устроены или нет, но...
П. Алешковский
– К 66-му году, как мы подсчитали быстро.
И. Затуловская
– У меня было странное такое, как бы сказать, все наоборот было. То есть я сначала прочитала Кафку, потом я прочитала Достоевского...
П. Алешковский
– В 12 лет?
И. Затуловская
– Ну да, в 12, в 13. И потом я прочитала Исаака Сирина. То есть, казалось бы, надо наоборот, в другой последовательности это делать, но нет.
П. Алешковский
– Неужели в 13 лет вы читали Исаака Сирина?
И. Затуловская
– Нет, конечно, нет. Много позже уже я прочитала Исаака Сирина, но...
П. Алешковский
– А Кафку в 12?
И. Затуловская
– Ну Кафку да, и Достоевского я прочитала в 13 лет, я помню.
П. Алешковский
– И что же вы поняли там? Это интересно.
И. Затуловская
– Я поняла очень многое.
П. Алешковский
– Да? Ну замечательно. А детские книжки были?
И. Затуловская
– Ну конечно. «Незнайку» мне читали.
П. Алешковский
– Ну «Незнайку», да.
И. Затуловская
– И все что полагается, все это было. Но как-то, когда я училась в Полиграфическом институте, это были уже 70-е годы, то очень было модно вот дизайн книжный. Все сходили с ума по дизайну. Ну я тоже как-то пыталась соответствовать, делала какие-то макеты, но не могу сказать, что очень мне это все нравилось. Ну скорее я такая более… Стара.
П. Алешковский
– То есть вы и не пошли даже заниматься, не выпускали книги, не стали художником книги?
И. Затуловская
– Ну как вам сказать.
П. Алешковский
– Или вы поработали все-таки?
И. Затуловская
– Это было невозможно для меня. Когда я закончила институт, я стала пытаться делать книги в издательствах. Но это было невозможно, никто меня не брал, не принимал и так далее. И я занималась живописью. Но вот в 2003 году вышла моя книжка такая большая, первая, и я участвовала тоже в дизайне, вместе...
П. Алешковский
– Какая?
И. Затуловская
– Это каталог большой выставки в Русском музее. И после этого я стала делать больше книг. И сейчас делаю книги.
П. Алешковский
– Ну вы делали «Библию для детей» я знаю, Кучерской, по ней, да.
И. Затуловская
– Ну это уже после этого. Да, я много для Японии делаю книг. Вот японцы меня любят и я их тоже. Делаю книги, рассказы Чехова.
П. Алешковский
– Вы делаете для японцев русские книги или всяко-разно что дадут, что предложат?
И. Затуловская
– Ну в основном я предлагаю им.
П. Алешковский
– А вы предлагаете им русских авторов?
И. Затуловская
– Ну они хотели делать Чехова, и десять лет, по-моему, каждый год я делала книжку, один рассказ Чехова. Можете себе представить, только один рассказ, и там на каждой странице картинки. Такого вообще нету, по-моему. И вот десять или ну да, не помню, сколько точно, но, в общем, много рассказов Чехова я сделала.
П. Алешковский
– Потрясающе. Это замечательный японский подход. Есть же у них желание и деньги на это.
И. Затуловская
– Ну это если бы вы видели это издательство. Это один издатель, у него один помощник...
П. Алешковский
– И они не спят никогда, это мы знаем.
И. Затуловская
– Они страшно бедные, но вот, тем не менее, они издают такие...
П. Алешковский
– А какой тираж у этих книг?
И. Затуловская
– Тысяча.
П. Алешковский
– Тысяча экземпляров. Понятно.
И. Затуловская
– Ну конечно, это подвижники настоящие. Такого в мире нет издателя, вот сколько я видела. Он не думает о прибыли, он думает о том, чтобы сделать книгу здорово. Когда я там ему рисунок на какой-то ужасной оберточной бумаги, не потому что я выбираю эстетически эту бумагу, а потому что это первое, что мне под руку подворачивается, он запечатывает свою прекрасную японскую бумагу, он запечатывает ее так, чтобы это был вид этой оберточной, на которой я рисовала. То есть он старается необыкновенно.
П. Алешковский
– Он принимает ваши условия, он понимает, что это должно быть так.
И. Затуловская
– Нет, не то что принимает, а просто он все делает, понимаете, чтобы максимально воспроизвести мои рисунки. Когда я первую увидела книгу это была «Скрипка Ротшильда», и увидела там вот размер этой колонцифры, понимаете, вот такой крошечный, то я просто заплакала. Потому что это настолько потрясающе. И с этой первой книжкой была интересная история. Вы знаете, японцы, они очень законопослушные и начальническопослушные. И там одна актриса японская знаменитая, она сделала передачу по телевидению. Там у них есть часовая передача, рассказывают о книге. Вот она рассказала об этой моей книге. На следующий день император купил книгу – весь тираж был раскуплен. Она приезжала ко мне, хотела сделать такой спектакль: она бы читала текст, а сзади там эти картинки. Но, к сожалению, этого не случилось, она умерла. Так что всякие бывают неожиданности и с русской классикой в том числе. Вот почему японцы любят Чехова, невозможно у них допытаться, понимаете. Я всегда у них спрашиваю, почему так, именно Чехов.
П. Алешковский
– Ну Чехова вообще любят. Вы знаете, как по-немецки Чехов? – Tschechow, и ничего. Произносят, наверное, «Чехов», а транскрипция невероятная просто. В библиотеке, когда вынимаешь карточку, с ума можно сойти. Dostojewski – нормально, а Tschechow – это ужас.
И. Затуловская
– Но все равно для меня до сих пор это загадка, почему именно Чехова выбрали.
П. Алешковский
– Ну потому что, наверное, особенно пьесы Чехова и короткие рассказы, и рассказы его, не короткие, скажем, рассказы, как-то сильно повлияли вообще на весь XX век, на литературу XX века.
И. Затуловская
– Если мы возвратимся к моему раю, то даже я сделала книжку Чехова, рассказ Чехова «В Москве на Трубной площади», где он описывает Птичий рынок, там вот это все, что там происходило.
П. Алешковский
– Ну вообще я понимаю хорошо, что есть места, которые безумно важны. Вот Трубная площадь и все что вокруг для вас специально важно, да?
И. Затуловская
– Ну мне кажется, для каждого человека первые пять лет его жизни и вот эти впечатления, которые он видел, это очень важно. И каждое лето мы ездили на дачу, три месяца проводили под Москвой. Когда я первый раз увидела, что люди в Москве продолжают летом жить, я была потрясена. Я думала, что Москва пустая.
П. Алешковский
– Позвольте напомнить еще раз, что это «Светлый вечер» на радио «Вера» с Петром Алешковским. В гостях у нас сегодня замечательная художница Ирина Затуловская. И мы так медленно движемся по волнам памяти, в основном кружа вокруг Трубной площади, где прошло детство художницы. А где вы жили на даче? Я тоже жил на даче, мне очень все это знакомо, естественно. Это нормальное московское интеллигентское детство. Вот где вы жили на даче и сколько времени вы жили на даче.
И. Затуловская
– Это тоже очень интересно. Деревня Рождествено это между Барвихой и Одинцово. Можете себе...
П. Алешковский
– Это то, что Солженицын упоминает, по-моему. По-моему, в Рождествене Солженицын тоже построил себе жизнь, кажется так. Ну-ну.
И. Затуловская
– Ну Рождествено очень много деревень, поэтому не знаю. Но вы представляете себе, что там творится сейчас.
П. Алешковский
– Ну сейчас это да...
И. Затуловская
– И я ездила туда недавно, даже в прошлом году, просто посмотреть, и...
П. Алешковский
– И ничего не узнала.
И. Затуловская
– Вы знаете, кое-что узнала. До сих пор есть дома, которые были...
П. Алешковский
– Которые были тогда.
И. Затуловская
– Тогда, да. Мне было страшно интересно посмотреть, там стоит такой небольшой памятник воинам, и там фамилии, которые я узнала. То есть не то что узнала, я их вспомнила. Моментально, понимаете. Вот это этот, это этот и так далее. Это было потрясающе здорово.
П. Алешковский
– Назовите их.
И. Затуловская
– Горюновы были. Были Емельяновы.
П. Алешковский
– То есть это фамилии жителей деревни, да?
И. Затуловская
– Жителей деревни, да, которые на войне погибли.
П. Алешковский
– Понятно.
И. Затуловская
– Но от них я вспомнила уже все. Ну конечно, там это как вырванные зубы такие среди, этих домов старых очень мало, а в основном там новые дома.
П. Алешковский
– Ну хорошо, вы выезжали, наверное, после мая, после июня, наверное, в начале июня вас отвозили туда.
И. Затуловская
– Ну это были самые последние дни мая, потому что еще майские жуки летали, я помню.
П. Алешковский
– Неужели до сих пор летают под Москвой майские жуки? Мне кажется, что это уже не существует.
И. Затуловская
– Да, очень мало. И у нас был рядом там, где конец деревни, был овраг такой. Я помню, когда мне было пят лет, такой светлый июньский вечер, длинный-предлинный, светлый-пресветлый. И вот я иду домой и плачу. И мне говорят: что ж ты, Ирочка, плачешь? Я говорю: что же я у вас такая хорошая девочка и без спросу в овраг ушла.
П. Алешковский
– А запрещали, да?
И. Затуловская
– Ну без спросу, конечно.
П. Алешковский
– А, в овраг нельзя. А что вы увидели в овраге, вы помните? Или вы помните только момент раскаяния?
И. Затуловская
– Момент покаяния только помню, да.
П. Алешковский
– А скажите, пожалуйста, вообще Церковь присутствовала в вашей юной жизни? Или наоборот, совсем нет, вы были пионером? Пионером вы, наверное, были.
И. Затуловская
– Нет, я, конечно, была пионером. И у меня как-то не было, во-первых, никаких иллюзий никогда. Во-вторых, у меня не было никаких вот таких противоречий что ли. Ну все было понятно. Там кесарево, тут это, тут это. Ну как-то ребенок все-таки, он как-то воспринимает все как данность, мне кажется.
П. Алешковский
– Нет, семья была религиозная или нет?
И. Затуловская
– Нет-нет, в семье ничего такого не было.
П. Алешковский
– Вот очень много из нашего поколения людей, которые сами пришли в Церковь.
И. Затуловская
– Да, да. Но вы знаете, что когда уже вот я ходила под Москвой там, в другом месте в церковь, и я была одна среди бабушек. Ну я уже очень была взрослая. И бабушки мне всегда говорили: а тебя что, мама послала? Или: тебя родители послали? Ну они не понимали этого обратного хода. Потому что, наоборот, я как бы свою маму послала потом, понимаете, туда. И у нас деревня Рождествено, там был рядом замок, настоящий замок, который до сих пор есть. Там жила баронесса Майнсдорф до революции, потом она уехала. В деревне у нас жил...
П. Алешковский
– Там, по-моему, где-то Подушкино рядом. Да, я знаю этот замок, да.
И. Затуловская
– Но в этот замок войти, к сожалению, нельзя сейчас, хотя это было очень интересно. У нас там было кино, библиотека.
П. Алешковский
– В этом замке.
И. Затуловская
– Да. А внутри была церковь. И там сделали баню. И мы ходили туда мыться. Но многие старухи из деревни не ходили в баню...
П. Алешковский
– Потому что церковь.
И. Затуловская
– Да. Это ужас. В деревне жил старик с такой огромной белой бородой, он был то ли лакей у баронессы, то ли что-то такое. Но вот я его помню как-то смутно, каким-то самым ранним таким воспоминанием. В общем, замок присутствовал.
П. Алешковский
– Как же мы не сохранили, вот это можно было, возможно было еще, понимаете. Я помню, у меня было задание, в начале 90-х годов еще я опрашивал кучера княжны Шаховской в Тульской области. А вот если бы в студенческие годы, скажем, как сейчас, устная история, детям задают задания, да. Мы могли бы таких мемуаров набрать вообще. Вот вы помните этого лакея. Спроси его, что бы он про баронессу сказал. Может быть, ляпнул бы что-нибудь недостойное. Потому что, может, она была баронесса-то не самая замечательная. А может, наоборот. Удивительно, что это как такое путешествие по сказке. Вот вы понимали, что он был лакеем баронессы, да?
П. Алешковский
– Конечно, все это знали.
И. Затуловская
– А что это значило для ребенка?
И. Затуловская
– Нет, ну время, ведь оно очень растянуто. И я помню, я увидела один раз на выставке Лилю Брик. И у меня было такое чувство, что вот памятник Пушкина сошел и гуляет. Потому что ну для меня одинаково было, в моем сознании, что Маяковский, что Пушкин, ну как-то так далеко. И Лиля Брик как-то живая она, очень было странно. Но мне кажется, свойство наше в том заключается, что мы не ценим все-таки, мы не ценим собеседников, когда они вокруг нас во множестве.
П. Алешковский
– Ну конечно, да. Моя тетушка точно также говорила, вспоминала, она, конечно, ходила веревочкой за Маяковским по молодости. Лучше бы за другими ходила поэтами. И тот однажды обратил на нее внимание, она была такая, видимо, эффектная девушка, и что-то сказал ей типа там «у-тю-тю», условно говоря, да, какая там, какая девочка. Ну и я, естественно, запомнил это на всю жизнь. А чтобы про Маяковского рассказать, например, так нет. Она запомнила этот комплимент, и я его слышал раза два или три эту историю. Один шаг, казалось бы, вот вообще много до кого у нас был один шаг. Но, к сожалению, мы действительно очень много не наверстаем уже никогда. Поэтому, наверное, и возник проект этой вот передачи, на которой мы с вами сидим, чтобы хоть что-то, хоть тень прошлого как-то возникла. И у нас еще есть какое-то время. Расскажите про школу, например. Вот все-таки советская школа это особое дело, об этом можно часами говорить, на самом деле. Как вам там жилось? Мне, например, я могу сказать, очень плохо.
И. Затуловская
– Мне тоже очень плохо. Ну это только школа это ужас, ужас, ужас, который надо как-то пересидеть, читать книжку под партой. Мне учиться не стоило труда никакого, я могла все делать по математике там и так далее.
П. Алешковский
– Я-то просто списывал.
И. Затуловская
– Уроки тоже дома как-то недолго были. Ну вот я читала книжки в основном, и в этом была жизнь.
П. Алешковский
– И какие книжки читала в 67-м году Ирина Затуловская в школе? Или вернее или дома. Вот что вы читали, помните?
И. Затуловская
– Да, я очень хорошо помню, что я в 10 лет или в 11, вот точно не помню, это был 64-й или 65-й год, когда вышел «Один день Ивана Денисовича», и я прочитала его вместе с родителями. Ну мне казалось это естественным, что родители читают...
П. Алешковский
– Конечно.
И. Затуловская
– И я тоже читаю такие книжки.
П. Алешковский
– Да, и для меня было также точно.
И. Затуловская
– Ну все...
П. Алешковский
– И вот что, разговоры дома какие были? Были разговоры дома ведь, наверняка, если вы прочитали.
И. Затуловская
– Ну да. Ну это было событие, конечно, огромное.
П. Алешковский
– А кто-то из семьи оказался репрессированным? Вообще вот были воронки вокруг или...
И. Затуловская
– Ну конечно, очень много. И там были какие-то драматические события. Ведь драма-то еще и для тех, кто остался, да, как они вот с родственниками.
П. Алешковский
– Я бы сказал, не драма, а травма.
И. Затуловская
– И то, и другое, да.
П. Алешковский
– Мы это слово мало произносим сегодня, мы от этой травмы не избавились до конца. И мы должны об этом много говорить, чтобы выговориться и выгнать, наконец, эту поганую крысу из нашего желудка навсегда. Попытайтесь вспомнить: вот «Один день Ивана Денисовича» и разговор за столом. У вас была традиция воскресного обеда, например?
И. Затуловская
– Ну да, даже завтрака больше.
П. Алешковский
– Воскресного?
И. Затуловская
– Да. Завтрак был всегда консервативный, очень традиционный. Это была картошка и селедка.
П. Алешковский
– Утром. Завтрак.
И. Затуловская
– Утром, да.
П. Алешковский
– Как интересно. А чай или кофе?
И. Затуловская
– Ну кофе никто не пил, по-моему, тогда. Чай, конечно. Ну конкретно вот про это не могу вспомнить ничего. Но свои воспоминания самые тоже ранние: мне было два года, и мне кажется, что я это помню. Я сидела на такой маленькой скамеечке детской под радио, а сверху вот радио, и там что-то такое было, что я не понимала, но я чувствовала по реакции людей вокруг меня, моих домашних...
П. Алешковский
– Что Гагарин полетел?
И. Затуловская
– Нет, это был 20-й съезд. Вот это самое раннее воспоминание. Но оно такое, как туман какой-то.
П. Алешковский
– Фотография есть, когда вы сидите?
И. Затуловская
– Нет, нету фотографии, есть только ощущения мои.
П. Алешковский
– Как интересно. Обычно у детей воспоминания начинают откладываться где-то с трех лет. Но мы знаем и более ранние истории.
И. Затуловская
– Да, но это понимаете, какое-то вот такое, как не знаю, что, как вот эта пыль водяная. А потом в три года меня отдали в детский сад. Это тоже было ужасно. И там было воспоминание, детский сад был рядом с домом Корбюзье, и вот эта стена стеклянная снизу, на которую я смотрю, и она уходит.
П. Алешковский
– Давайте вспомним, где это.
И. Затуловская
– Это на улице Кирова, сейчас это Мясницкая. А тогда действительно Гагарин полетел, потом уже, мне было шесть лет. И он ехал по этой улице Кирова. Мы стояли все на тротуаре, конечно.
П. Алешковский
– И это было событие.
И. Затуловская
– Это было необыкновенное событие.
П. Алешковский
– Ну что же, большое вам спасибо. Вот взяли ножницы и отрезали, и поставили точку. А я надеюсь, что мы еще с вами поговорим и, может быть, прямо продолжим беседу, и продолжим воспоминания. Но в таких историях, с одной стороны, очень важно пользоваться ножницами. А с другой стороны, а куда же ты денешься, потому что жизнь бесконечная. И мы начали со времени, которое осмысливается художником как-то специально, ну в общем, и точку мы ставим тоже, потому что время истекло. Большое спасибо Ирине Затуловской, что были в гостях у «Светлого вечера».
И. Затуловская
– Спасибо вам.
Как в катакомбах. Наталия Лангаммер
Поделиться
Наталия Лангаммер
Представьте себе: ночная литургия, в храме темно, только теплятся лампадки и горят свечи, блики играют на каменных стенах, подсвечивая изображение Христа — Пастыря Доброго. Как почти две тысячи лет назад, в катакомбах, где первые христиане совершали литургии.
Там они могли укрыться от гонителей и ночью молиться о претворении хлеба в плоть христову, а вина — в кровь. На стенах не было икон, только символические изображения как пиктограммы, как тайнопись, Виноградная лоза, агнец, колосья в снопах — это тот самый хлеб тела Христова. Птица — символ возрождения жизни. Рыба — ихтис — древний акроним, монограмма имени Иисуса Христа, состоящий из начальных букв слов: Иисус Христос Божий Сын Спаситель на греческом.
В стенах — углубления — это захоронения тел первых христианских мучеников. Над этими надгробиями и совершается преломление хлебов. Служат на мощах святых. Вот и сегодня, сейчас так же. На престоле — антиминс, плат, в который зашиты частицы мощей. Священники в алтаре, со свечами. В нашем храме — ночная литургия. Поет хор из прихожан. Исповедь проходит в темном пределе.
Все это есть сейчас, как было все века с Пасхи Христовой. Литургия продолжается вне времен. В небесной церкви, и в земной. Стоишь, молишься, так искренне, так глубоко. И в душе — радость, даже ликование от благодарности за то, что Господь дает возможность как будто стоять рядом с теми, кто знал Христа,
«Верую во единого Бога Отца, вседержителя...» — поём хором. Все, абсолютно все присутствующие единым гласом. «Христос посреди нас» — доносится из алтаря. И есть, и будет — говорим мы, церковь.
Да, Он здесь! И мы, правда, как на тайной вечерееи. Выносят Чашу. «Верую, Господи, и исповедую, что Ты воистину Христос, Сын Бога живого, пришедший в мир грешников спасти, из которых я — первый».
Тихая очередь к Чаше. Причастие — самое главное, таинственное! Господь входит в нас, соединяя нас во единое Тело Своё. Непостижимо!
Слава Богу, Слава!
Выходишь на улицу, кусаешь свежую просфору. Тишина, темно. Ничто не отвлекает. И уезжаешь домой. А душа остаётся в катакомбах, где пастырь добрый нарисован на стене, якорь, колосья в снопах, в которые собрана Церковь, где Господь присутствует незримо.
Ночная литургия — особенная для меня, удивительная. Такая физическая ощутимая реальность встречи в Богом и благодать, которую ночная тишь позволяет сохранить как можно дольше!
Автор: Наталия Лангаммер
Все выпуски программы Частное мнение
Первый снег
Поделиться
Фото: Melisa Özdemir / Pexels
Это утро было похоже на сотни других. Я вскочил с кровати от срочного сообщения в рабочем чате. Совещания, отчёты, созвоны...
Одной рукой я привычно крепил телефон на штатив. Другой — делал сыну омлет. Ещё не проснувшийся с взъерошенной чёлкой он неторопливо мешал какао, как вдруг неожиданно закричал:
— Папа! Первый снег!
Я вздрогнул, едва удержав тарелку:
— Угу! Ешь, остынет!
Звук на телефоне никак не хотел подключаться. Я спешно пытался всё исправить. Сейчас уже начнётся онлайн-совещание. А мне ещё надо успеть переодеться.
— Папа! Всё белое, посмотри! — сын заворожённо стоял у окна, а я не отрывал глаз от телефона.
Пять минут до созвона. Микрофон всё так же хрипел.
— Это же зимняя сказка! Папа, пошли туда! — сын тянул меня за руку, а я повторял под нос тезисы доклада.
— Ты где, почему не подключаешься? — коллеги в чате стали волноваться.
А я поднял глаза и увидел в окне настоящее нерукотворное чудо. Вчерашний серый и хмурый двор укрылся снежным одеялом. Как хрустальные серьги висели на домах крупные сосульки, а деревья принарядились пушистой белой шалью.
— Я в сказке, — ответил я в рабочем чате, и крепко обнял сына.
Текст Татьяна Котова читает Алексей Гиммельрейх
Все выпуски программы Утро в прозе
Тексты богослужений праздничных и воскресных дней. Часы воскресного дня. 29 марта 2026г.
Поделиться
Неде́ля 5-я Вели́кого поста́.
Прп. Мари́и Еги́петской.
Глас 1.
Иерей: Благослове́н Бог наш всегда́, ны́не и при́сно, и во ве́ки веко́в.
Чтец: Ами́нь. Сла́ва Тебе́, Бо́же наш, сла́ва Тебе́.
Царю́ Небе́сный, Уте́шителю, Ду́ше и́стины, И́же везде́ сый и вся исполня́яй, Сокро́вище благи́х и жи́зни Пода́телю, прииди́ и всели́ся в ны, и очи́сти ны от вся́кия скве́рны, и спаси́, Бла́же, ду́ши на́ша.
Трисвято́е по О́тче наш:
Чтец: Святы́й Бо́же, Святы́й Кре́пкий, Святы́й Безсме́ртный, поми́луй нас. (Трижды)
Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.
Пресвята́я Тро́ице, поми́луй нас; Го́споди, очи́сти грехи́ на́ша; Влады́ко, прости́ беззако́ния на́ша; Святы́й, посети́ и исцели́ не́мощи на́ша, и́мене Твоего́ ра́ди.
Го́споди, поми́луй. (Трижды)
Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.
О́тче наш, И́же еси́ на Небесе́х, да святи́тся и́мя Твое́, да прии́дет Ца́рствие Твое́, да бу́дет во́ля Твоя́, я́ко на Небеси́ и на земли́. Хлеб наш насу́щный даждь нам днесь; и оста́ви нам до́лги на́ша, я́коже и мы оставля́ем должнико́м на́шим; и не введи́ нас во искуше́ние, но изба́ви нас от лука́ваго.
Иерей: Я́ко Твое́ есть Ца́рство и си́ла и сла́ва Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.
Чтец: Ами́нь. Го́споди, поми́луй. (12 раз)
Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.
Прииди́те, поклони́мся Царе́ви на́шему Бо́гу.
Прииди́те, поклони́мся и припаде́м Христу́, Царе́ви на́шему Бо́гу.
Прииди́те, поклони́мся и припаде́м Самому́ Христу́, Царе́ви и Бо́гу на́шему.
Псало́м 16:
Услы́ши, Го́споди, пра́вду мою́, вонми́ моле́нию моему́, внуши́ моли́тву мою́ не во устна́х льсти́вых. От лица́ Твоего́ судьба́ моя́ изы́дет, о́чи мои́ да ви́дита правоты́. Искуси́л еси́ се́рдце мое́, посети́л еси́ но́щию, искуси́л мя еси́, и не обре́теся во мне непра́вда. Я́ко да не возглаго́лют уста́ моя́ дел челове́ческих, за словеса́ усте́н Твои́х аз сохрани́х пути́ же́стоки. Соверши́ стопы́ моя́ во стезя́х Твои́х, да не подви́жутся стопы́ моя́. Аз воззва́х, я́ко услы́шал мя еси́, Бо́же, приклони́ у́хо Твое́ мне и услы́ши глаго́лы моя́. Удиви́ ми́лости Твоя́, спаса́яй упова́ющия на Тя от проти́вящихся десни́це Твое́й. Сохрани́ мя, Го́споди, я́ко зе́ницу о́ка, в кро́ве крилу́ Твое́ю покры́еши мя. От лица́ нечести́вых остра́стших мя, врази́ мои́ ду́шу мою́ одержа́ша. Тук свой затвори́ша, уста́ их глаго́лаша горды́ню. Изгоня́щии мя ны́не обыдо́ша мя, о́чи свои́ возложи́ша уклони́ти на зе́млю. Объя́ша мя я́ко лев гото́в на лов и я́ко ски́мен обита́яй в та́йных. Воскресни́, Го́споди, предвари́ я́ и запни́ им, изба́ви ду́шу мою́ от нечести́ваго, ору́жие Твое́ от враг руки́ Твоея́. Го́споди, от ма́лых от земли́, раздели́ я́ в животе́ их, и сокрове́нных Твои́х испо́лнися чре́во их, насы́тишася сыно́в, и оста́виша оста́нки младе́нцем свои́м. Аз же пра́вдою явлю́ся лицу́ Твоему́, насы́щуся, внегда́ яви́ти ми ся сла́ве Твое́й.
Псало́м 24:
К Тебе́, Го́споди, воздвиго́х ду́шу мою́, Бо́же мой, на Тя упова́х, да не постыжу́ся во век, ниже́ да посмею́т ми ся врази́ мои́, и́бо вси терпя́щии Тя не постыдя́тся. Да постыдя́тся беззако́ннующии вотще́. Пути́ Твоя́, Го́споди, скажи́ ми, и стезя́м Твои́м научи́ мя. Наста́ви мя на и́стину Твою́, и научи́ мя, я́ко Ты еси́ Бог Спас мой, и Тебе́ терпе́х весь день. Помяни́ щедро́ты Твоя́, Го́споди, и ми́лости Твоя́, я́ко от ве́ка суть. Грех ю́ности моея́, и неве́дения моего́ не помяни́, по ми́лости Твое́й помяни́ мя Ты, ра́ди бла́гости Твоея́, Го́споди. Благ и прав Госпо́дь, сего́ ра́ди законоположи́т согреша́ющим на пути́. Наста́вит кро́ткия на суд, научи́т кро́ткия путе́м Свои́м. Вси путие́ Госпо́дни ми́лость и и́стина, взыска́ющим заве́та Его́, и свиде́ния Его́. Ра́ди и́мене Твоего́, Го́споди, и очи́сти грех мой, мног бо есть. Кто есть челове́к боя́йся Го́спода? Законоположи́т ему́ на пути́, его́же изво́ли. Душа́ его́ во благи́х водвори́тся, и се́мя его́ насле́дит зе́млю. Держа́ва Госпо́дь боя́щихся Его́, и заве́т Его́ яви́т им. О́чи мои́ вы́ну ко Го́споду, я́ко Той исто́ргнет от се́ти но́зе мои́. При́зри на мя и поми́луй мя, я́ко единоро́д и нищ есмь аз. Ско́рби се́рдца моего́ умно́жишася, от нужд мои́х изведи́ мя. Виждь смире́ние мое́, и труд мой, и оста́ви вся грехи́ моя́. Виждь враги́ моя́, я́ко умно́жишася, и ненавиде́нием непра́ведным возненави́деша мя. Сохрани́ ду́шу мою́, и изба́ви мя, да не постыжу́ся, я́ко упова́х на Тя. Незло́бивии и пра́вии прилепля́хуся мне, я́ко потерпе́х Тя, Го́споди. Изба́ви, Бо́же, Изра́иля от всех скорбе́й его́.
Псало́м 50:
Поми́луй мя, Бо́же, по вели́цей ми́лости Твое́й, и по мно́жеству щедро́т Твои́х очи́сти беззако́ние мое́. Наипа́че омы́й мя от беззако́ния моего́, и от греха́ моего́ очи́сти мя; я́ко беззако́ние мое́ аз зна́ю, и грех мой предо мно́ю есть вы́ну. Тебе́ Еди́ному согреши́х и лука́вое пред Тобо́ю сотвори́х, я́ко да оправди́шися во словесе́х Твои́х, и победи́ши внегда́ суди́ти Ти. Се бо, в беззако́ниих зача́т есмь, и во гресе́х роди́ мя ма́ти моя́. Се бо, и́стину возлюби́л еси́; безве́стная и та́йная прему́дрости Твоея́ яви́л ми еси́. Окропи́ши мя иссо́пом, и очи́щуся; омы́еши мя, и па́че сне́га убелю́ся. Слу́ху моему́ да́си ра́дость и весе́лие; возра́дуются ко́сти смире́нныя. Отврати́ лице́ Твое́ от грех мои́х и вся беззако́ния моя́ очи́сти. Се́рдце чи́сто сози́жди во мне, Бо́же, и дух прав обнови́ во утро́бе мое́й. Не отве́ржи мене́ от лица́ Твоего́ и Ду́ха Твоего́ Свята́го не отыми́ от мене́. Возда́ждь ми ра́дость спасе́ния Твоего́ и Ду́хом Влады́чним утверди́ мя. Научу́ беззако́нныя путе́м Твои́м, и нечести́вии к Тебе́ обратя́тся. Изба́ви мя от крове́й, Бо́же, Бо́же спасе́ния моего́; возра́дуется язы́к мой пра́вде Твое́й. Го́споди, устне́ мои́ отве́рзеши, и уста́ моя́ возвестя́т хвалу́ Твою́. Я́ко а́ще бы восхоте́л еси́ же́ртвы, дал бых у́бо: всесожже́ния не благоволи́ши. Же́ртва Бо́гу дух сокруше́н; се́рдце сокруше́нно и смире́нно Бог не уничижи́т. Ублажи́, Го́споди, благоволе́нием Твои́м Сио́на, и да сози́ждутся сте́ны Иерусали́мския. Тогда́ благоволи́ши же́ртву пра́вды, возноше́ние и всесожега́емая; тогда́ возложа́т на олта́рь Твой тельцы́.
Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.
Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа, сла́ва Тебе́ Бо́же. (Трижды)
Го́споди, поми́луй. (Трижды)
Тропа́рь воскре́сный, глас 1:
Ка́мени запеча́тану от иуде́й/ и во́ином стрегу́щим Пречи́стое Те́ло Твое́,/ воскре́сл еси́ тридне́вный, Спа́се,/ да́руяй ми́рови жизнь./ Сего́ ра́ди Си́лы Небе́сныя вопия́ху Ти, Жизнода́вче:/ сла́ва Воскресе́нию Твоему́, Христе́,/ сла́ва Ца́рствию Твоему́,// сла́ва смотре́нию Твоему́, еди́не Человеколю́бче.
Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху.
Тропа́рь прп. Мари́и (из Трио́ди), глас 8:
В тебе́, ма́ти, изве́стно спасе́ся е́же по о́бразу,/ прии́мши бо крест, после́довала еси́ Христу́,/ и де́ющи учи́ла еси́ презира́ти у́бо плоть, прехо́дит бо,/ прилежа́ти же о души́, ве́щи безсме́ртней.// Те́мже и со а́нгелы сра́дуется, преподо́бная Мари́е, дух твой.
И ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.
Богоро́дице, Ты еси́ лоза́ и́стинная, возрасти́вшая нам Плод живота́, Тебе́ мо́лимся: моли́ся, Влады́чице, со святы́ми апо́столы поми́ловати ду́ши на́ша.
Госпо́дь Бог благослове́н, благослове́н Госпо́дь день дне,/ поспеши́т нам Бог спасе́ний на́ших, Бог наш, Бог спаса́ти.
Трисвято́е по О́тче наш:
Чтец: Святы́й Бо́же, Святы́й Кре́пкий, Святы́й Безсме́ртный, поми́луй нас. (Трижды)
Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.
Пресвята́я Тро́ице, поми́луй нас; Го́споди, очи́сти грехи́ на́ша; Влады́ко, прости́ беззако́ния на́ша; Святы́й, посети́ и исцели́ не́мощи на́ша, и́мене Твоего́ ра́ди.
Го́споди, поми́луй. (Трижды)
Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.
О́тче наш, И́же еси́ на Небесе́х, да святи́тся и́мя Твое́, да прии́дет Ца́рствие Твое́, да бу́дет во́ля Твоя́, я́ко на Небеси́ и на земли́. Хлеб наш насу́щный даждь нам днесь; и оста́ви нам до́лги на́ша, я́коже и мы оставля́ем должнико́м на́шим; и не введи́ нас во искуше́ние, но изба́ви нас от лука́ваго.
Иерей: Я́ко Твое́ есть Ца́рство и си́ла и сла́ва, Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.
Чтец: Ами́нь.
Конда́к воскре́сный, глас 1, подо́бен: «Егда́ прии́деши...»:
Воскре́сл еси́, я́ко Бог, из гро́ба во сла́ве,/ и мир совоскреси́л еси́;/ и естество́ челове́ческое я́ко Бо́га воспева́ет Тя, и смерть исчезе́;/ Ада́м же лику́ет, Влады́ко;/ Е́ва ны́не от уз избавля́ема ра́дуется, зову́щи:// Ты еси́, И́же всем подая́, Христе́, воскресе́ние.
Го́споди, поми́луй. (40 раз)
Окончание часа:
И́же на вся́кое вре́мя и на вся́кий час, на Небеси́ и на земли́, покланя́емый и сла́вимый, Христе́ Бо́же, Долготерпели́ве, Многоми́лостиве, Многоблагоутро́бне, И́же пра́ведныя любя́й и гре́шныя ми́луяй, И́же вся зовы́й ко спасе́нию обеща́ния ра́ди бу́дущих благ. Сам, Го́споди, приими́ и на́ша в час сей моли́твы и испра́ви живо́т наш к за́поведем Твои́м, ду́ши на́ша освяти́, телеса́ очи́сти, помышле́ния испра́ви, мы́сли очи́сти и изба́ви нас от вся́кия ско́рби, зол и боле́зней, огради́ нас святы́ми Твои́ми А́нгелы, да ополче́нием их соблюда́еми и наставля́еми, дости́гнем в соедине́ние ве́ры и в ра́зум непристу́пныя Твоея́ сла́вы, я́ко благослове́н еси́ во ве́ки веко́в, ами́нь.
Го́споди поми́луй. (Трижды)
Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.
Честне́йшую Херуви́м и Сла́внейшую без сравне́ния Серафи́м, без истле́ния Бо́га Сло́ва ро́ждшую, су́щую Богоро́дицу, Тя велича́ем.
И́менем Госпо́дним благослови́, о́тче.
Иерей: Моли́твами святы́х оте́ц на́ших, Го́споди Иису́се Христе́, Бо́же наш, поми́луй нас.
Чтец: Ами́нь. Влады́ко Бо́же О́тче Вседержи́телю, Го́споди Сы́не Единоро́дный Иису́се Христе́, и Святы́й Ду́ше, Еди́но Божество́, Еди́на Си́ла, поми́луй мя, гре́шнаго, и и́миже ве́си судьба́ми, спаси́ мя, недосто́йнаго раба́ Твоего́, я́ко благослове́н еси́ во ве́ки веко́в, ами́нь.
Чтец: Прииди́те, поклони́мся Царе́ви на́шему Бо́гу.
Прииди́те, поклони́мся и припаде́м Христу́, Царе́ви на́шему Бо́гу.
Прииди́те, поклони́мся и припаде́м Самому́ Христу́, Царе́ви и Бо́гу на́шему.
Псало́м 53:
Бо́же, во и́мя Твое́ спаси́ мя, и в си́ле Твое́й суди́ ми. Бо́же, услы́ши моли́тву мою́, внуши́ глаго́лы уст мои́х. Я́ко чу́ждии воста́ша на мя и кре́пции взыска́ша ду́шу мою́, и не предложи́ша Бо́га пред собо́ю. Се бо Бог помога́ет ми, и Госпо́дь Засту́пник души́ мое́й. Отврати́т зла́я враго́м мои́м, и́стиною Твое́ю потреби́ их. Во́лею пожру́ Тебе́, испове́мся и́мени Твоему́, Го́споди, я́ко бла́го, я́ко от вся́кия печа́ли изба́вил мя еси́, и на враги́ моя́ воззре́ о́ко мое́.
Псало́м 54:
Внуши́, Бо́же, моли́тву мою́ и не пре́зри моле́ния моего́. Вонми́ ми и услы́ши мя: возскорбе́х печа́лию мое́ю и смято́хся от гла́са вра́жия и от стуже́ния гре́шнича, я́ко уклони́ша на мя беззако́ние и во гне́ве враждова́ху ми. Се́рдце мое́ смяте́ся во мне и боя́знь сме́рти нападе́ на мя. Страх и тре́пет прии́де на мя и покры́ мя тьма. И рех: кто даст ми криле́, я́ко голуби́не? И полещу́, и почи́ю. Се удали́хся бе́гая и водвори́хся в пусты́ни. Ча́ях Бо́га, спаса́ющаго мя от малоду́шия и от бу́ри. Потопи́, Го́споди, и раздели́ язы́ки их: я́ко ви́дех беззако́ние и пререка́ние во гра́де. Днем и но́щию обы́дет и́ по стена́м его́. Беззако́ние и труд посреде́ его́ и непра́вда. И не оскуде́ от стогн его́ ли́хва и лесть. Я́ко а́ще бы враг поноси́л ми, претерпе́л бых у́бо, и а́ще бы ненави́дяй мя на мя велере́чевал, укры́л бых ся от него́. Ты же, челове́че равноду́шне, влады́ко мой и зна́емый мой, и́же ку́пно наслажда́лся еси́ со мно́ю бра́шен, в дому́ Бо́жии ходи́хом единомышле́нием. Да прии́дет же смерть на ня, и да сни́дут во ад жи́ви, я́ко лука́вство в жили́щах их, посреде́ их. Аз к Бо́гу воззва́х, и Госпо́дь услы́ша мя. Ве́чер и зау́тра, и полу́дне пове́м, и возвещу́, и услы́шит глас мой. Изба́вит ми́ром ду́шу мою́ от приближа́ющихся мне, я́ко во мно́зе бя́ху со мно́ю. Услы́шит Бог и смири́т я́, Сый пре́жде век. Несть бо им измене́ния, я́ко не убоя́шася Бо́га. Простре́ ру́ку свою́ на воздая́ние, оскверни́ша заве́т Его́. Раздели́шася от гне́ва лица́ Его́, и прибли́жишася сердца́ их, умя́кнуша словеса́ их па́че еле́а, и та суть стре́лы. Возве́рзи на Го́спода печа́ль твою́, и Той тя препита́ет, не даст в век молвы́ пра́веднику. Ты же, Бо́же, низведе́ши я́ в студене́ц истле́ния, му́жие крове́й и льсти не преполовя́т дней свои́х. Аз же, Го́споди, упова́ю на Тя.
Псало́м 90:
Живы́й в по́мощи Вы́шняго, в кро́ве Бо́га Небе́снаго водвори́тся. Рече́т Го́сподеви: Засту́пник мой еси́ и Прибе́жище мое́, Бог мой, и упова́ю на Него́. Я́ко Той изба́вит тя от се́ти ло́вчи и от словесе́ мяте́жна, плещма́ Свои́ма осени́т тя, и под криле́ Его́ наде́ешися: ору́жием обы́дет тя и́стина Его́. Не убои́шися от стра́ха нощна́го, от стрелы́ летя́щия во дни, от ве́щи во тме преходя́щия, от сря́ща и бе́са полу́деннаго. Паде́т от страны́ твоея́ ты́сяща, и тма одесну́ю тебе́, к тебе́ же не прибли́жится, оба́че очи́ма твои́ма смо́триши, и воздая́ние гре́шников у́зриши. Я́ко Ты, Го́споди, упова́ние мое́, Вы́шняго положи́л еси́ прибе́жище твое́. Не прии́дет к тебе́ зло и ра́на не прибли́жится телеси́ твоему́, я́ко А́нгелом Свои́м запове́сть о тебе́, сохрани́ти тя во всех путе́х твои́х. На рука́х во́змут тя, да не когда́ преткне́ши о ка́мень но́гу твою́, на а́спида и васили́ска насту́пиши, и попере́ши льва и зми́я. Я́ко на Мя упова́ и изба́влю и́, покры́ю и́, я́ко позна́ и́мя Мое́. Воззове́т ко Мне и услы́шу его́, с ним есмь в ско́рби, изму́ его́ и просла́влю его́, долгото́ю дней испо́лню его́ и явлю́ ему́ спасе́ние Мое́.
Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.
Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа, сла́ва Тебе́ Бо́же. (Трижды)
Го́споди, поми́луй. (Трижды)
Тропа́рь воскре́сный, глас 1:
Ка́мени запеча́тану от иуде́й/ и во́ином стрегу́щим Пречи́стое Те́ло Твое́,/ воскре́сл еси́ тридне́вный, Спа́се,/ да́руяй ми́рови жизнь./ Сего́ ра́ди Си́лы Небе́сныя вопия́ху Ти, Жизнода́вче:/ сла́ва Воскресе́нию Твоему́, Христе́,/ сла́ва Ца́рствию Твоему́,// сла́ва смотре́нию Твоему́, еди́не Человеколю́бче.
Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху.
Тропа́рь прп. Мари́и (из Трио́ди), глас 8:
В тебе́, ма́ти, изве́стно спасе́ся е́же по о́бразу,/ прии́мши бо крест, после́довала еси́ Христу́,/ и де́ющи учи́ла еси́ презира́ти у́бо плоть, прехо́дит бо,/ прилежа́ти же о души́, ве́щи безсме́ртней.// Те́мже и со а́нгелы сра́дуется, преподо́бная Мари́е, дух твой.
И ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.
Я́ко не и́мамы дерзнове́ния за премно́гия грехи́ на́ша, Ты и́же от Тебе́ Ро́ждшагося моли́, Богоро́дице Де́во, мно́го бо мо́жет моле́ние Ма́тернее ко благосе́рдию Влады́ки. Не пре́зри гре́шных мольбы́, Всечи́стая, я́ко ми́лостив есть и спасти́ моги́й, И́же и страда́ти о нас изво́ливый.
Ско́ро да предваря́т ны щедро́ты Твоя́, Го́споди, я́ко обнища́хом зело́; помози́ нам, Бо́же, Спа́се наш, сла́вы ра́ди И́мене Твоего́, Го́споди, изба́ви нас и очи́сти грехи́ на́ша, И́мене ра́ди Твоего́.
Трисвято́е по О́тче наш:
Чтец: Святы́й Бо́же, Святы́й Кре́пкий, Святы́й Безсме́ртный, поми́луй нас. (Трижды)
Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.
Пресвята́я Тро́ице, поми́луй нас; Го́споди, очи́сти грехи́ на́ша; Влады́ко, прости́ беззако́ния на́ша; Святы́й, посети́ и исцели́ не́мощи на́ша, и́мене Твоего́ ра́ди.
Го́споди, поми́луй. (Трижды)
Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.
О́тче наш, И́же еси́ на Небесе́х, да святи́тся и́мя Твое́, да прии́дет Ца́рствие Твое́, да бу́дет во́ля Твоя́, я́ко на Небеси́ и на земли́. Хлеб наш насу́щный даждь нам днесь; и оста́ви нам до́лги на́ша, я́коже и мы оставля́ем должнико́м на́шим; и не введи́ нас во искуше́ние, но изба́ви нас от лука́ваго.
Иерей: Я́ко Твое́ есть Ца́рство и си́ла и сла́ва, Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в.
Чтец: Ами́нь.
Конда́к прп. Мари́и (из Трио́ди), глас 3, подо́бен: «Де́ва днесь...»:
Блуда́ми пе́рвее преиспо́лнена вся́ческими,/ Христо́ва неве́ста днесь покая́нием яви́ся,/ а́нгельское жи́тельство подража́ющи,/ де́моны Креста́ ору́жием погубля́ет./ Сего́ ра́ди Ца́рствия неве́ста яви́лася еси́,// Мари́е пресла́вная.
Го́споди, поми́луй. (40 раз)
Окончание часа:
И́же на вся́кое вре́мя и на вся́кий час, на Небеси́ и на земли́, покланя́емый и сла́вимый, Христе́ Бо́же, Долготерпели́ве, Многоми́лостиве, Многоблагоутро́бне, И́же пра́ведныя любя́й и гре́шныя ми́луяй, И́же вся зовы́й ко спасе́нию обеща́ния ра́ди бу́дущих благ. Сам, Го́споди, приими́ и на́ша в час сей моли́твы и испра́ви живо́т наш к за́поведем Твои́м, ду́ши на́ша освяти́, телеса́ очи́сти, помышле́ния испра́ви, мы́сли очи́сти и изба́ви нас от вся́кия ско́рби, зол и боле́зней, огради́ нас святы́ми Твои́ми А́нгелы, да ополче́нием их соблюда́еми и наставля́еми, дости́гнем в соедине́ние ве́ры и в ра́зум непристу́пныя Твоея́ сла́вы, я́ко благослове́н еси́ во ве́ки веко́в, ами́нь.
Го́споди поми́луй. (Трижды)
Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху и ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.
Честне́йшую Херуви́м и Сла́внейшую без сравне́ния Серафи́м, без истле́ния Бо́га Сло́ва ро́ждшую, су́щую Богоро́дицу, Тя велича́ем.
И́менем Госпо́дним благослови́, о́тче.
Иерей: Моли́твами святы́х оте́ц на́ших, Го́споди Иису́се Христе́, Бо́же наш, поми́луй нас.
Чтец: Ами́нь. Бо́же и Го́споди сил и всея́ тва́ри Соде́телю, И́же за милосе́рдие безприкла́дныя ми́лости Твоея́ Единоро́днаго Сы́на Твоего́, Го́спода на́шего Иису́са Христа́, низпосла́вый на спасе́ние ро́да на́шего, и честны́м Его́ Кресто́м рукописа́ние грех на́ших растерза́вый, и победи́вый тем нача́ла и вла́сти тьмы. Сам, Влады́ко Человеколю́бче, приими́ и нас, гре́шных, благода́рственныя сия́ и моле́бныя моли́твы и изба́ви нас от вся́каго всегуби́тельнаго и мра́чнаго прегреше́ния и всех озло́бити нас и́щущих ви́димых и неви́димых враг. Пригвозди́ стра́ху Твоему́ пло́ти на́ша и не уклони́ серде́ц на́ших в словеса́ или́ помышле́ния лука́вствия, но любо́вию Твое́ю уязви́ ду́ши на́ша, да, к Тебе́ всегда́ взира́юще и е́же от Тебе́ све́том наставля́еми, Тебе́, непристу́пнаго и присносу́щнаго зря́ще Све́та, непреста́нное Тебе́ испове́дание и благодаре́ние возсыла́ем, Безнача́льному Отцу́ со Единоро́дным Твои́м Сы́ном и Всесвяты́м и Благи́м и Животворя́щим Твои́м Ду́хом, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в, ами́нь.
