«Роман «Авиатор» — исторический контекст». Анастасия Чернова

Гостьей программы «Исторический час» была писатель, кандидат филологических наук, доцент Московского государственного университета технологий и управления имени К. Г. Разумовского Анастасия Чернова.

Разговор пойдет о романе Евгения Водолазкина «Авиатор», как через фантастическую судьбу персонажа этого романа показано изменение людей и общества после революционных событий в России в начале ХХ века, как на месте Соловецкого монастыря возник один из самых страшных лагерей для заключенных и как даже в после падений человек может снова обрести себя через покаяние и обращение к Богу.

Ведущий: Дмитрий Володихин

---

Д. Володихин

— Здравствуйте, дорогие радиослушатели! Это Светлое радио, Радио ВЕРА, в эфире передача «Исторический час», с вами в студии я, Дмитрий Володихин. Сегодня мы поговорим об одном необычном явлении нашей культуры. Широко известен роман Евгения Водолазкина «Авиатор» и вот относительно недавно по большим экранам страны прошел фильм «Авиатор». Мы не будем заниматься на нашем радио рекламой этого фильма, не будем говорить о киноязыке, не будем говорить о том, как кто сыграл. Для нас другое важно: что роман, что фильм затрагивают фундаментальные вопросы русской истории и русской культуры — вот что важно. К фильму повернулись, решили его сделать и какой был яркий отклик, сколько было дискуссий о фильме, потому что роман задел сознание многих людей. Хорошо, когда в литературе появляется роман задевающий, тревожащий, заставляющий задуматься, может быть, поспорить или, наоборот, утвердиться в своем мнении более глубоко и ясно. И, поскольку фильм от романа отличается примерно как балет от бронепоезда, мы поговорим еще и о том, что иначе звучит в фильме по сравнению с романом. Итак, наша нынешняя тема — «Два «Авиатора», оба водолазкинские, один — роман, другой — фильм. У нас в гостях кандидат филологических наук, доцент университета имени Разумовского, ответственный секретарь журнала «Вестник МГУТУ» — Анастасия Евгеньевна Чернова. Здравствуйте!

А. Чернова

— Здравствуйте!

Д. Володихин

— И мы сегодня поговорим с настоящим профессиональным филологом о тех категориях, которые затрагивают и время, и вечность в этих двух вещах. Но вот что в романе, что в фильме объясняют следующее: авиатор — это вовсе не тот человек, который летает на самолете или на воздушном шаре. Дело-то совершенно в другом. В обоих случаях центральный персонаж должен полететь всего один раз за всю свою жизнь. Фраза, которая звучит рефреном: «Бог сохраняет всё» и Авиатор — это человек, в котором Бог сохранил знания о предшествующих временах, которые неведомы никому из ныне живущих, и он взлетел над временем для того, чтобы это знание было передано ныне живущим. Вот что такое Авиатор. Ну, а теперь давайте посмотрим, Анастасия Евгеньевна, как это получилось у нашего авиатора передать знания, которые он обрёл в начале XX века, людям, с которыми он встретился в конце XX века, получив как бы вторую жизнь.

А. Чернова

— Да, это удивительное произведение. Если читать книгу «Авиатор», мы видим несколько сюжетных линий и как они пересекаются, откликаются одна в другой. Первая линия — это дореволюционное время, потом уже будет революция, первые годы после революции, 20-е года, Соловки, наконец, — лагеря советского времени. Вот это всё вмещается в первую линию романа, в жизнь героя до того, как его заморозили. Этот роман не считается фантастическим, но есть такое допущение научно-фантастическое, что героя заморозили, используя новые технологии, вот проверили технологии на животных, теперь пора проверить на людях, а на ком проверять? На соловецких заключенных, они подписывали согласие, но, по сути, у них не было выбора — остаться жить в лагере или заморозиться, особо никто даже не спрашивал.

Д. Володихин

— И относительно недавно — в фильме это 2026 год, а в романе это 1998 год — найденные люди получают шанс, и один из них вновь вступает в жизнь, как будто он заснул только вчера.

А. Чернова

— Именно так. Засыпали они без всякой надежды, были уверены, что это такого рода смерть, но удивительным образом клетки одного оживают, и более того, он не только хорошо видит, может двигаться — он может и вспоминать.

Д. Володихин

— Здесь важный момент. Формально это чудеса науки и техники, но Водолазкин — крепко верующий православный писатель, который за всеми этими научными чудесами раскрывает волю Божью. Бог дал этому человеку шанс на вторую жизнь — значит, для чего-то Он предназначил его.

А. Чернова

— Да, не случайно там звучит наименование таких людей — Лазари: как Лазарь, четыре дня был в гробу и воскрес, так и эти люди, только они не четыре дня, а столетие практически были вне жизни, и вот он вернулся в земную реальность. Это будет вторая важнейшая тема романа, очень глубокая тема: человек еще дореволюционного типа, попав в нашу эпоху, что бы он увидел, воспринял, его взгляд на нас самих, но с новой точки зрения. Там будет очень много сравнений.

Д. Володихин

— Что важного, самого главного он видит? Не напрасно же он смотрит с другой точки зрения?

А. Чернова

— Кажется, на первый взгляд, что его должны впечатлить достижения техники: телевизоры, компьютеры, ноутбуки, самолеты летают, метро — ничего подобного. То есть это, конечно, его немножко удивляет, но он вспоминает, что что-то аналогичное уже намечалось, наука развивалась, но это внешнее, но больше его поражают внутренние изменения нашего мира, которые мы, возможно, сейчас и не замечаем. И у Водолазкина есть очень много тонких наблюдений того, что изменилось: изменилась речь. На радио, на телевидении стали очень быстро говорить, как будто пинг-понг перебрасывают, появились лаконичные слова, краткие. «Но, — замечает герой, — раньше-то на речи не экономили». Появились новые звуки, какие-то звуки вообще ушли в прошлое, и, наверное, даже самое главное — это звучание, мир по-другому звучит. Есть такое понятие: «экология звука», такого рода исследования, как меняется звук улицы, уходит в прошлое звук конки, как лошадь цокает по мостовой, приходит на смену больше технических звуков, постоянный шумовой фон.

Д. Володихин

— Вот он говорит в частности: «Не подумайте, что мою личность сформировали лагеря, хоть я там был. Мою личность, формировал звук птичьего пения каждый день за окном. Это есть что-то, связанное с творением Божьим, вечное, от начала времён и до конца. А то, в чём мы живём — это время, которое может быть разным способом раскрашено. Но вечность всегда над временем». Вот у Водолазкина есть такие элементы сочетания вечности и времени. Вечность — это мотылёк на твоей руке, который был до тебя и который будет после тебя, он растворяется в море мотыльков. А твои мысли о политике, о войне, какие-то идеи, как переустроить будущее — это всего-навсего время. Мотылёк важнее, чем твои бесконечные утопии и утопии твоего общества. Ну, давайте посмотрим, что глобальное в культуре сдвинулось в истории.

А. Чернова

— Глобальные темы сюжета тоже поднимаются. Что сдвинулось в культуре современной? Ну как — современной, уже, получается, 25 лет назад действия романа происходили, если брать современную часть. Но, между тем, эти сдвиги, пожалуй, касаются и современной жизни. Во-первых, раскрывается роль медийной культуры, усиления рекламы, коммерции, успеха. Такие вот категории, они тоже новые. Может быть, они присутствовали, но в каком-то ещё скрытом виде, а сейчас уже в полной мере выражаются. Герой, вернувшись в реальность, стоит перед выбором, что ему вспоминать: записывать свои воспоминания, как поют те же птицы, как звучит калиточка, как ручеёк журчит и читать серьёзные книги, думать о своей душе, или же ему участвовать в рекламных кампаниях, получать деньги — а что делать? Ему надо содержать семью, у него появится жена, нужно как-то дальше жить.

Д. Володихин

— Получается так, что душа — вечность, хлопоты — время. Но не обойдёшься без времени, даже пытаясь жить в одной вечности.

А. Чернова

— Не обойдёшься. Но бывает, что какой-то здесь тоже должен быть предел, а предел — не грань циничности. Например, ему предлагают сниматься в рекламе, рекламировать замороженные овощи, как будто он питался заморозкой. То есть бывает, что это уже пошлость идёт, цинизм. И человек современный нередко беззащитен перед этими предложениями, потому что сначала герой отказывается, но потом он принимает решение, что должен как-то соприкасаться с современной жизнью.

Д. Володихин

— Что в его времени, в том, что ушло, ушло безвозвратно? Ему хочется сохранить, ему хочется вспоминать, говорить об этом. Вот что важно, но чего уже больше нет?

А. Чернова

— Важна, во-первых, личная, частная жизнь. Это он постоянно подчёркивает, это такой лейтмотив, что переживание одного человека, его личный опыт, пусть это будет совершенно не громкое событие, где-то на лавочке, на лужайке, но зато настоящее, твоё личное переживание, оно важнее даже, чем глобальные исторические потрясения. Ну или, по крайней мере, они равнозначны: история, масштабы, что-то такое большое и частная жизнь маленького человека. Маленького, в смысле, что он не герой, не кто-то известный, а такой обычный, простой человек.

Д. Володихин

— То, что происходит внутри личности сопоставимо с тем, что происходит внутри целого государства и, может быть, даже важнее.

А. Чернова

— Именно, потому что душа человека вечна, эти события касаются его души. Он помнит своих родителей, он много чего и кого вмещает, и если разрушается его мир и его жизнь, то одновременно рушатся и очень много у кого ещё и судьбы, и миры.

Д. Володихин

— Выходит, для него то время, старое время более удобно для того, чтобы разобраться в себе, в человеке, для самоуглубления, для исследования себя, собственной личности, собственной души — что важнее, потому что роман чётко христианский, без всяких оговорок и скидок. Но время, которое он видит вокруг себя, при всех технических новинках, стало менее удобным для того, чтобы погружаться в собственную душу, разве не так?

А. Чернова

— Возможно. Но тут ещё такой момент, что там он всё-таки был ребёнком, потом взрослел и подчёркивается, что это мир глазами ребёнка. А здесь он уже взрослый человек, плюс он много чего испытал, как он говорит о своей жене Насте, что «у нас настолько разный опыт: я пережил бездну, а она об этом ничего не знает; она знает мир лишь как сад». То есть накладывается отпечаток, что он уже человек взрослый и много чего переживший.

Д. Володихин

— Но здесь это даже и хорошо в какой-то степени. Он видел трагедию, в которой играли важную роль массы, классы, стальные тиски государства, сверкающие штыки, война, кровь, а она — только сад. Но она не меньше него, потому что её сад — часть её души, воспринимаемой чрезвычайно нежно, чрезвычайно любовно, может быть; и чем плохо то маленькое, что есть в ней, по сравнению с тем большим, но ужасающе страшным, что есть внутри него? Ну что ж, давайте доберемся до того, что уж точно было и для автора, и для читающей аудитории исключительно важно. Главный герой пережил когда-то революцию, Гражданскую войну, годы репрессий, сам под них попал. Что для него важное отложилось относительно тех времен? Как он их оценивает?

А. Чернова

— Времена репрессий или его детство?

Д. Володихин

— Нет-нет, в детстве все понятно. Детство у него в сознании выглядит как рай, а вот революция и то, что за ней последовало.

А. Чернова

— Он говорит, что это настолько страшно, что это просто невыразимо и никак не соотносится с жизнью обычной. Только, пожалуй, если он поднимал голову, видел край неба или море видел (там Белое море), то он понимал, что где-то, видимо, есть другая жизнь, но это действительно бездна. И более того, там есть такой сюжет, что герой позднее смотрит фильм, который сделан про его судьбу, уже успели снять, и он, как когда-то Дон Кихот встречался со своим книжным вариантом, встречается с вариантом в кино. И он говорит: «Постойте, всё же приукрасили, не было такого! Жизнь на Соловках не была такой, как показана в фильме». Фильм приукрасили, упростили. То, что он пережил, очень сложно представить. Например, зима, морозы страшные, у заключённых, которых гоняют на работу, нет сапог, они ходят в лаптях, рваных, перевязанных по снегу. У человека температура под сорок, и всё равно его отправляют на работу. Я просто даже не рассказываю жестокости, описанные там, которые герой вспоминает. И вот это начинают как бы обходить молчанием, забывать стараются, «давайте не вспоминать плохое...»

Д. Володихин

— «Давайте сгладим, давайте разбавим, стоит смягчить, стоит скруглить» и так далее.

А. Чернова

— Иннокентий, главный герой, говорит: «Это ложь. Правда, показанная не полностью, это уже не правда, не истина». Я приведу цитату: «Для того, чтобы словам вернулась сила, нужно описать неописуемое». Его воспоминания, то, что он записывает в свои дневники, это не просто творчество для себя, для близких, но это процесс возвращения смысла в наш мир, в жизни. И он готов взяться за то, чтобы «описать неописуемое».

Д. Володихин

— То есть самую страшность того, что было. То есть, с его точки зрения, как показывает Водолазкин, свидетель времени говорит, что время было наполнено злом, революция и то, что за ней последовало — безусловное зло в этой трактовке.

А. Чернова

— Да, «описать неописуемое». Там очень много тонких впечатлений от дождика, пения птиц, но вот «неописуемое» как раз касается лагерной жизни. Тонкие лица смолянок под слюнявыми губами ГПУшников, под их немытыми руками, вопль женщины, у которой расстреляли мужа, отняли пятерых детей, отправили на Соловки и так далее. Дальше встают очень страшные картины, описания, чему он был свидетель, с чем сам соприкоснулся.

Д. Володихин

— И, насколько я понимаю, одна из тех двух, если угодно, задач или одно из двух предназначений, которые дарованы ему Богом во второй жизни, это быть свидетелем рассказывающим. Я это видел, я это пережил, вы этого не знаете, вы об этом не помните — ну послушайте, что происходило, запомните, не обманывайте себя.

А. Чернова

— И очень характерная реакция журналистов: он именно это и рассказывает, об этом напоминает, из первых уст свидетельства, но они в недоумении, они как будто бы ждут что-то другое, другие воспоминания. И еще приведу цитату касаемо нашей темы. «Говорят, неполная правда — ложь. Лживость этой кинохроники даже не в том, что это прямая туфта, снятая по заказу ГПУ. Никого в лазарете я не видел в чистом белье, никто в комнате отдыха не читал газет, не играл в шахматы. Дело, повторяю, не в этом, просто черно-белые фигуры, что мечутся по экрану, странным образом перестали соотноситься с действительностью, они лишь выцветшие ее знаки».

Д. Володихин

— Ну вот важный момент. В наше время, действительно, как-то чураются ужасов, которые создала революция, Гражданская война, эпоха репрессий. Не знать, не помнить, не говорить текущий момент не предполагает. Надо знать все, все помнить, не отворачиваясь смотреть и понимать. Водолазкин призывает к этому прямо: не отворачивайтесь от того, что есть ваше прошлое, и в значительной степени ваше настоящее выросло из этого прошлого. Есть очень характерная сцена: когда-то представитель органов, некто Воронин, жестоко терзал, посадил в лагерь и там еще отправил на мучительную процедуру заморозки главного героя. Времена этих репрессий давно прошли, нет у нас сейчас ни чудовищных лагерей, нет у нас на Соловках какого-нибудь там страшного бесчеловечного штрафного изолятора, ну нет. Но в мировидении сохраняется то, что это возможно и, чем лукавый не шутит, а вдруг оно оправдываемо? Вот происходит встреча воскресшего Иннокентия и его губителя Воронина, что же происходит? Какие речи вкладывает Водолазкин в этих людей? Что о времени своем они хотят сказать?

А. Чернова

— Да, Воронин — это просто как воплощение зла в чистом виде, потому что Иннокентий мог найти объяснения разным злым поступкам, но здесь даже не было объяснений такой чрезмерной жестокости. Просто человек творит зло, наслаждается чужим страданием, ему неведомо какое-то сочувствие, и вдруг оказывается, что он жив, что ему уже за 90 лет, и Иннокентию захотелось с ним встретиться, увидеться, это свидетель того времени, когда он жил, таких людей почти не осталось.

Д. Володихин

— То есть такой же свидетель, как он сам, только для одного это свежо, было вчера, а для другого это было полстолетия назад.

А. Чернова

— Да, для другого прошла уже большая-большая жизнь, которой наш герой был лишён, он вернулся в современный мир, но ведь прошлое и своих близких он не может вернуть. Когда я читала, как они встречаются, то с нетерпением ждала, что же это будет за сцена, изменился ли как-нибудь Воронин — оказывается, нет. Во-первых, манера его говорить, он уже человек очень старый, поэтому говорит мало, кратко, но характерно. Первые его слова: «Знаю, что ты воскрес, — шелестит Воронин, — захотел на тебя посмотреть». То есть это он захотел посмотреть на него. И далее, что основное: Воронин в упор смотрит на Иннокентия и говорит: «Покаяния не жди». Это почти его единственные слова, окончательные. «Почему?», — спросил Иннокентий, закрыв глаза. Воронин тихо, но внятно произносит: «Я устал». Это «устал» по-разному можно истолковать: он всё-таки душевно устал или просто устал говорить, или ему надоела вся эта жизнь, он уже слишком долго живёт, Господь его не забирает, он должен тут остаться пока, на земле.

Д. Володихин

— Да он и не верит в Бога. Но здесь есть, по-моему, ещё одна важная составляющая — это сознательный уход от покаяния, потому что душа и ум не расположены меняться. Сказано же, что человек может изменить свой ум, раскаяться и быть спасённым хоть за ничтожный срок до своей смерти. Это работники двенадцатого часа, которым можно обрести ещё Царствие Небесное, но надо постараться. И Воронин таким работником становиться не хочет, это его сознательный выбор. Он причинял зло, он знает, что причинял зло, и, тем не менее, ничем не стесняемый в своём свободном виде — ему же не будет никакого наказания, он не хочет покаяться за зло, которое совершил. Он не устал, не болен, не сумасшедший, он не устал от беседы — он просто не хочет покаяться, это сознательный выбор. Кто-то готов это сделать, а кто-то принципиально не готов это сделать, и основа здесь — нежелание. Не обстоятельство, а именно нежелание. В конечном итоге главный герой понимает, что от того времени кое-что дожило и до времён новых.

А. Чернова

— Да, внешне этот Воронин, конечно, сильно изменился, стал уже стариком, но внутренних мы не видим никаких перемен, и, возможно, автор здесь подводит к мысли, что это одна из причин, почему и в киноленте пытаются более так светло, радостно показать соловецкую действительность, чем это было в реальности, в чём причина.

Д. Володихин

— Как там: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью...»

А. Чернова

— Кстати, это ещё одна тема, ведь наш герой Иннокентий пытается наверстать то, что он пропустил в советской жизни: он смотрит советские фильмы и его поражает, что все жизнерадостные, все улыбаются, идут стройки, и он понимает, что это же идёт одновременно, пока за кулисами творится то, что происходило в лагерях, нечто кошмарное, и это никак не отражается на радости этих людей. Он говорит: «Посмотрите, но они же искренни, они улыбаются, они счастливы, они идут вперед, это же они не играют!» Его поразила эта деталь.

Д. Володихин

— Ну да, и в общем, это его признание вроде бы наивное по нынешним временам, но оно очень многое показывает. С одной стороны, вроде бы искренность одних, а с другой стороны, оплата за эту искреннюю радость жестокое страдание других. В этом страдании залог того, что лишние, ненужные для веселого мира будущего люди могут и пропасть, но раз не нужны — давайте спишем их в расход. Расход-то большой, лес рубят — стружки летят, и если эти «стружки» размером с людей — ну, тем хуже этим «стружкам».

Д. Володихин

— Дорогие радиослушатели, это Светлое радио, Радио ВЕРА. В эфире передача «Исторический час», с вами в студии я, Дмитрий Володихин. У нас в гостях замечательный филолог, знаток современной литературы, доцент университета имени Разумовского — Анастасия Евгеньевна Чернова. И мы обсуждаем сейчас, ну вот было «Два капитана», а у нас сегодня «два «Авиатора»: «Авиатор» — роман и «Авиатор» — фильм. И вот показав, что в истории все не в порядке, Водолазкин старается показать, что хотя бы в душе человеческой можно навести порядок. Его герой — не образец христианского благочестия, он много чего совершает мимо этого благочестия, но он не отказывается от покаяния. Ну, давайте поговорим, посмотрим, как он себя ведет и в ранней жизни, и в жизни новой.

А. Чернова

— Это вот, кстати, одна из самых таких основных особенностей, отличие от того же Воронина, который не желает каяться. Как только Иннокентий пришел в себя, он просит ему принести Покаянный канон Андрея Критского, спустя несколько дней у него такое возникает желание. А у нас, у читателей, возникает вопрос: за что ему каяться? Он жертва, он пострадал, в дело он попал совершенно случайно, такое сначала складывается впечатление. Но время от времени поднимается вопрос причин революции, почему это всё случилось, как мы дошли до таких событий, до такого всеобщего очерствления сердец? И тут же звучат ответы, они лейтмотивом повторяются, что причина-то и в нас самих, в том числе, не стоит перекладывать вину на кого-то другого, на кого-то внешнего. Значит, были какие-то грехи, скопилось зло, и вот оно вырвалось наружу. Революцию автор однозначно оценивает отрицательно, как такое всеобщее безумие, разрушение. И контрастные даны картины, просто отдыхаешь душой, радуешься, когда читаешь сцены детства, описание детства на Иннокентия и совсем иное — это послереволюционные годы, Соловки. Тут такой принцип, прием контраста.

Д. Володихин

— Вот он показывает то, что он лично, хотя и был молодым человеком, подростком, но и его вклад в это всеобщее зло есть. Он не ведет себя образцово, он не ведет себя как христианин, он в делах любовных достаточно вольно общается с женщинами.

А. Чернова

— Присутствует такой тоже момент: со своим братом он пошел к обитательницам «желтого дома», подобные заведения он посещал ради любопытства. Ну и ты сразу вспоминаешь, что, конечно, не все было благополучно, общество уже было больно, высший свет, разные явления существовали в открытом виде.

Д. Володихин

— То есть, условно говоря, рай, но уже покрытый сетью трещинок. Здесь вспоминается фильм Михалкова «Солнечный удар»: все, конечно, красивы, чудесно хороши, но, тем не менее, есть блуд, есть жадность, есть неуважение к Церкви, есть обман, и все это скрыто под красотой дореволюционного мира, а потом все это зло, все эти трещины начинают двигаться к поверхности, и от них рассыпается вроде бы великолепное здание — но ведь он же сам в этом участвовал, да?

А. Чернова

— Получается, что да.

Д. Володихин

— Он сам берет на себя какую-то часть вины.

А. Чернова

— И если мы вспомним то, что говорили в начале про значение частной жизни, личных впечатлений жизни души, что они не меньше весят, чем события крупные исторические мировые, то становится понятно, почему, связь прямая. Это был твой личный выбор, твоя жизнь, но все вместе складывается, а это повлияло и на большие сдвиги исторические.

Д. Володихин

— Твое личное согрешение плюс сто миллионов таких же личных согрешений, и вот тебе реальность ада, который пришел на землю. Но вот если мы поговорим о той вине, которая затрагивает главного героя лично, персонально, не его вместе с братом озорные интересы, а нечто более страшное, ведь в какой-то момент он становится убийцей. Христианин, верующий человек, хорошо воспитанный, образованный, культурный человек убивает другого человека. Что здесь делать? Почему это произошло? Это ведь его личная катастрофа. Как революция — катастрофа для страны, так убийство — катастрофа для личности.

А. Чернова

— Тут есть своя предыстория. Сразу после 1917 года семью Иннокентия уплотняют, на их жилплощадь вселяют других жильцов, делают большую квартиру, разбитую на разные отдельные комнатки, коммунальные квартиры. С одной стороны, вселяется прекрасная семья профессора Воронина — и здесь важно не путать с тем самым страшным Ворониным из Соловков, руководителем, начальником, потому что это уже профессор, просто у них фамилии одинаковые по странным стечениям обстоятельств оказались. У Воронина-профессора есть замечательная дочка, её зовут Анастасия. Кстати, значение имени — «Воскресение» тоже будет в романе подчёркиваться. Ну а, с другой стороны, им поселяют очень неприятного типа по фамилии Зарецкий — рабочий, работает он на колбасной фабрике, ворует колбасу, съедает её втихаря в своей комнате. Он ведёт жизнь, скорее, не человека, а какого-то существа, он почти не умеет говорить, просто заработал — съел.

Д. Володихин

— Ну, скажем честно, это вариация Евгения Водолазкина на тему Шарикова булгаковского. Вариация, где-то очень близкая к оригиналу, где-то абсолютно самостоятельная, но можете себе представить, что это за человек.

А. Чернова

— Он совершенно неинтересен, лишён какой-то внутренней жизни, кажется он безобидным, никому не делает зла, просто неприятен. Но именно по его доносу арестовывают и потом расстреливают Воронина. Зарецкий этого даже не скрывает, он радуется, говорит людям, пришедшим с обыском: «Вот, проверьте тут, ещё на кухне они хранят свои вещи». Почему он это сделал? — там ставится вопрос, — а не почему, просто такое время, все доносят, и он тоже посмотрел по сторонам: на кого бы донести? А, вот есть соседи, донесу-ка я на них.

Д. Володихин

— И тогда его разуплотнят, то есть дадут ему больше жилой площади.

А. Чернова

— «Будет меньше народа в квартире — больше кислорода». Нет каких-то серьёзных причин, никто его не обижал, конфликтов тоже не было. Ну а далее всё идёт как по цепочке, одно за другим, Иннокентий и Анастасия не только любят друг друга и дружат, но Анастасия уже его невеста, они готовились к браку, но тут случились события с арестом, неизвестность, поэтому брак всё откладывается. Иннокентий замыслил отомстить этому человеку, там есть даже сравнение, что он «как червь, как слизняк, настолько он безразличный, настолько он неинтересный», — может быть, это глазами главного героя.

Д. Володихин

— Здесь есть особенность. С одной стороны — «да, такой плохой человечишка, недочеловечишка, он передо мной виноват, поэтому буду считать в глубине себя, что он вообще червяк», но всё это ради нехристианского поведения. Месть ничего христианского в себе не содержит, и Водолазкин чётко показывает: главный герой звереет, утрачивает образ Божий. Вот в чём вина — он позволил себе озвереть, и само время, озверевшее время, подтолкнуло его к этому, но выбирал своё поведение и виноват всё-таки он сам.

А. Чернова

— Да, и нельзя здесь оправдывать, что этот Зарецкий был как бы не сильно развит. Вспомним Достоевского, старуха-процентщица, такая вся непривлекательная, «с шеей, как куриная нога», но это не важно, ты мстишь, ты готовишься убить человека, а по сути, делаешь приговоры самому себе и своим близким одновременно, потому что, потеряв Иннокентия, как дальше сложится жизнь его невесты, его мамы, то есть тут сразу идёт цепочка невосполнимых утрат. Мы постепенно понимаем, кто был причастен к убийству Зарецкого, что это сделал Иннокентий. Кстати, далеко не сразу это в книге открывается, сначала держится интрига, но потом, уже вернувшись сюда, в нашу жизнь, в 98-й год, Иннокентий приносит покаяние. Он не только молится и ходит в храм, он посещает кладбище и Зарецкого ищет, и других, вспоминает своё прошлое. И он пишет портрет Зарецкого, это при том, что он вроде как утратил навыки художника, но они к нему в определённый момент возвращаются, он умел прекрасно рисовать. Есть очень проникновенное описание взгляда Зарецкого, когда все увидели портрет, там у человека в глазах была такая мука, тоска, страдание, что, смотря на этот портрет, ты испытываешь сожаление. Мотив жалости в книге тоже постоянен, если Воронин — представитель власти — безжалостен, он не кается, здесь Иннокентий жалеет, он вспоминает Зарецкого уже по-новому, начинает как-то иначе видеть ситуацию, и это тоже, думаю, связано с его покаянием, то есть он сумел по-новому взглянуть и на человека, и на ту ситуацию, в которой все они были.

Д. Володихин

— А вот давайте взглянем на эту ситуацию еще раз с дистанции, которая уже нас отделяет от главного героя. Он получил от Бога второй шанс спасти свою душу. Спасти ее можно через покаяние, и он сознательно выбирает покаяние, а Воронин-злодей сознательно выбрал отказ от покаяния, и здесь достаточно жестко прописана в романе разница между ними. Но вот одна важная вещь: а в первой-то жизни он ведь тоже мог это сделать. Он мог это сделать до лагеря, в лагере, да хотя бы за секунду до заморозки — мысленно обратиться к Богу и попросить простить. Сделал ли он это тогда?

А. Чернова

— У меня в целом есть ощущение, что что-то было, но поскольку эти воспоминания из современности, они немножко окрашиваются. То есть он вспоминает Зарецкого, вот эти дни, когда мы еще не знаем, кто убил, он говорит, что «вот жалко его, за что его убили?» — пока еще не признается, что это он сделал.

Д. Володихин

— Да-да, но что-то он в 20-х годах себе этого не говорил. Он говорит это только после вот этого странного научного воскрешения. Что выходит: когда-то у него было много лет, чтобы раскаяться — он не раскаялся. Бог дал ему еще одну жизнь, позволив спасти душу, и главный герой сообразил, что в его жизни есть неоконченное дело и оканчивает его. Ну это же красиво, это же очень-очень глубоко правильный выбор, надо было сделать его и главный герой его сделал, но только сейчас, в 98-м году.

Д. Володихин

— Вот вопрос: Анастасия Евгеньевна, мы все про роман да про роман. Роман получил хороший резонанс, вызвал споры, и это породило идею создания фильма, фильм породил еще большие споры. Что отличает фильм от романа? Есть некое движение идей, технически, конструктивно это как гармошка, знаете ли, роман — гармошка растянутая, а фильм — гармошка сложенная. Но ведь там еще и идейная, смысловая часть несколько поплыла и изменилась.

А. Чернова

— Да, в фильме очень много изменений, там, собственно, на другом аспекте будет акцент, и чтобы пояснить, я еще перечислю, какие важные мотивы присутствовали в книге. Какие-то из них мы назвали: тему жертвы и палача, тему покаяния, одиночества — лишний человек тоже в книге присутствует, там постоянно вспоминается Робинзон Крузо на острове, аналогично Иннокентий, как Робинзон Крузо, теперь в современной жизни.

Д. Володихин

— Но больше это все-таки тема свидетельства о прошлом.

А. Чернова

— И еще удивительный фрагмент есть, когда Иннокентий встречается со своей невестой Анастасией, только той уже за 90 лет, и она умирает, она старушка, очень плохо выглядит, и он ее по-прежнему любит, она ему дорога, он за ней ухаживает. Так что тема вечной любви в книге тоже присутствует.

Д. Володихин

— Любви, прежде всего, незамутненной ничем скверным, любви небесной, божественной, которая может быть в современной жизни, все равно она может быть.

А. Чернова

— Да, но понятно, что язык кино другой, невозможно воплотить сразу столько линий, столько пластов сюжетных, в фильме все иначе. Тема репрессий представлена, но как бы отзвуком, кратко достаточно она вплетена, там героя арестуют — нужно же объяснить, как он попал на Соловки, а потом почему его заморозили. Но главный акцент делается на чувствах, на любовном треугольнике. Вернувшись в современность, а это уже 2026 год в фильме, у него возникает чувство к медсестре Анастасии, которая за ним ухаживает, но у нее есть муж, поэтому возникает...

Д. Володихин

— Возникает определенное совмещение персонажей: два персонажа в романе превращаются в одного в фильме. Но важно не то, что изменились инструменты, важно то, что покаяние героя передано бегло, он как бы обязан был сделать, он сделал это быстренько, и поэтому в фильме тема личной веры сделана промельком, не так сильно, как в романе, и это, к сожалению, огорчает. В романе все было ясно: верующий, грешащий, мучающийся, кающийся человек, а здесь что: верующий, ну, слегка немного мучающийся, ужасающийся своим временем и бегло, мельком, кающийся человек. Вроде бы количественные изменения выросли в новые качества, не очень, может быть, хорошие.

А. Чернова

— Остается ощущение, что он, вернувшись в жизни, несколько остается в замороженном состоянии, в своих воспоминаниях. Кладбище он все-таки один раз посетил и что-то есть про покаяние, но это лишь отзвук. Вопрос поиска бессмертия ярко проявлен, является одной из высоких тем в фильме. Вот был проходной герой в книге — Желтков, он теперь становится центральным персонажем, спонсирует этот проект, он очень богатый человек, и он мечтает сохранить себе вечную жизнь путем заморозки, что его заморозят, а когда-нибудь вернут в жизнь и от всех болезней вылечат. Сейчас он болен, а тогда уже будет наука другого развития, и он счастливо будет жить дальше, перепрыгнет это время. Соответственно, он большие силы, деньги тратит, чтобы достичь такого состояния.

Д. Володихин

— А в итоге ему говорят: «Бесполезно это открытие, технология это бесполезна, и тебе тоже бесполезно все это, потому что ты своими деньгами будешь в этом по смерти выглядеть как шут гороховый».

А. Чернова

— Ну и Суд Божий звучит в фильме, потому что Желтков умирает неожиданно, вот какие бы человек не строил планы: «я себя и заморожу, и сделаю вечным», он смертен, в любой момент Господь может забрать душу, о душе надо было подумать. И есть поразительная в какой-то степени сцена в фильме: умирает Желтков, он показан таким живым персонажем, человечным, но во время праздника, когда кругом все смеются, танцуют, ему становится плохо, он падает, но никто даже не замечает этого, кроме его девушки, а все вокруг продолжают веселиться. Человек умирает, но общество привыкло радоваться, удовольствие получать, это не та радость, к которой призывал апостол Павел — «всегда радуйтесь», просто удовольствие, и в любой момент смерть может настичь. Кстати, этот мотив чем-то напомнил «Господина из Сан-Франциско» Бунина, тот тоже готовился жить долго и счастливо, но нет.

Д. Володихин

— Время таково, оно показано таким, что некогда переживать и некогда откликаться на чужие страдания. Вихрь удовольствий — символ нашего времени. Здесь очень важный момент: в романе показано то, что реклама, журналистика, бесконечная погоня за сенсацией, некое мельтешение, суета — враг человечества, а в варианте, когда всё действие перенесено в 26-й год, показано другое. Наше время в какой-то степени заражено временем предыдущим, оно было бесчеловечно до смертоубийства, до лагеря, до пыток, до терзаний других людей в массовом порядке. Сейчас нет терзаний таких вот страшных, которые были в 20-30-х годах, но сейчас абсолютное равнодушие к другому человеку, абсолютная холодность души, погоня за удовольствиями в ущерб минимальному вниманию к ближнему — это своего рода наследие. Это, условно говоря, разбавленный, утихомиренный, но всё-таки XX век, который остаётся в нашей крови. Водолазкин в фильме, я уж не знаю, насколько он прикладывал усилия к тому, чтобы сделать сценарий в этом месте, но показано очень хорошо, что в вечности есть образ Божий в творении и в людях, а время есть в какой-то степени искажение образа Божьего на разные лады, но всегда это одни и те же сюжеты грехов. Что ещё изменилось, помимо этого? Отношение к революции, на мой взгляд, осталось тем же. В фильме оно такое же отрицательное, ярко выраженное отрицательное, какое и в романе, или вы считаете, что что-то иное?

А. Чернова

— Нет, я думаю, что оно выражено отрицательно, но просто уже оно кратко, сцена Соловков практически единична, это уже не основная тема того, что в книге Иннокентий рассказывает, чему посвящает своё выступление и интервью, в фильме сокращен как раз этот пласт, но присутствует. При этом кадры семей традиционных очень располагают, когда ты кусочки этой жизни видишь, прошлого. Меняется и образ Зарецкого контрастно. Тут мы говорили, что он безвольный, тихий человек, который колбасу ест всегда в одиночестве — в фильме он противоположный, человек рабочий...

Д. Володихин

— Тот же Шариков, но буйный.

А. Чернова

— Да, буйный, играет на гармони, веселится, пытается себя навязать...

Д. Володихин

— ... из штанов у себя колбасу вынимает, выкладывает на стол — «Жрите, дарю!»

А. Чернова

— Да, но замысел это не меняет, просто разное воплощение идеи, тут оно всё равно сохраняется, и связано с Зарецким, с преступлением Иннокентия, с его доносом, то есть вот эта линия в фильме сохранилась.

Д. Володихин

— Но, понимаете, какая вещь, изменилось количественно и, опять же, качественно произошло изменение. С одной стороны, есть пронзительный момент: в этой райской детской жизни звучит пластинка, и на ней высоким красивым голосом певица выводит какой-то великолепный романс (простите, запамятовал его). А потом зима после 1917 года, и они опять слышат эту мелодию, слышат этот голос и видят, как безобразная старуха на морозе поёт всё тем же великолепным соловьиным голосом, и никто уже к ней не подходит, всем всё равно, она не нужна, со всей своей красотой. Время ожесточилось, не время для соловьиных песен, это ужасающе. Но, с другой стороны, вот именно то, чего не хотели журналисты в 1998 году в романе, того и не стало в фильме. Роман был актом обвинения. Фильм — ну, обвинение, конечно, но как-то помягче-помягче, «не будем нагнетать», такое ощущение.

А. Чернова

— И тема преступления тоже сглаженная. В романе это всё — продуманное действие, а в фильме явно подчёркивается, что это случайное убийство. Он же его просто толкнул, рассердился.

Д. Володихин

— Но он толкнул его, держа в руке статуэтку Фемиды тяжёлую, да?

А. Чернова

— Да, но это был момент такого эмоционального всплеска, поскольку Зарецкий плохо повёл себя по отношению к девушке, к его невесте, то есть тут такая была ярость мгновения.

Д. Володихин

— Ярость мгновения... То есть, иными словами, роман концентрированнее, мощнее в своих смыслах, чем фильм. А фильм эти смыслы подаёт в разбавленном несколько виде, чтобы аудитория не ужаснулась. Понимаете, роман — это было описание неописуемого. Фильм — ну, давайте всё-таки неописуемое возьмём как-то помягче и добавим туда пару весёлых картинок, может быть, съедят и не будут плакать прямо в кинозале.

А. Чернова

— Да, и мне ещё такой образ пришёл: фильм — это о том, как мечты сбываются. Книга — о том, как сбиваются. Сейчас поясню, что это такое. Действительно, в фильме у героев всё складывается, вот героиня Анастасия хочет ребёнка — будет ребёнок, врач Гейгер ищет рецепт бессмертия — он его реально найдёт, откроет этот рецепт.

Д. Володихин

— И сам от него откажется.

А. Чернова

— Да, откажется, но всё равно найдёт. Но в книге этого нет, в книге врач бессилен, там это подчёркивается, он не знает, как герой сохранился. Иннокентий хотел полететь в книге, вот почему мечты сбиваются: вроде бы да, вроде он полетит, но мы не знаем, приземлится он или нет, и это не тот полёт, о котором он мечтал. В фильме прекрасные вот эти финалы — он летит, и орёл парит. В общем, мечта сбылась.

Д. Володихин

— Всё хорошо и солнечно.

А. Чернова

— Да, есть такое смещение: показать, как наши желания, наши мечты претворяются в жизнь, но это, оказывается, не совсем то, что мы ждали и хотели, это намного сложнее и страшнее, наверное, для человека. Это не столь приятно увидеть и об этом подумать.

Д. Володихин

— Дорогие радиослушатели, время нашей передачи подходит к концу, хотелось бы напомнить вот о чём: роман «Авиатор» Евгения Водолазкина — это тяжёлая, глубокая, фундаментальная книга о русской истории, русской культуре, о необходимости христианского покаяния, о том, что в нас всех живёт образ Божий, вечность его в нас поддерживает, а время его в нас пытается размыть, и бывают такие времена, которые сокрушают в огромном количестве людей образ Божий, но его всё равно надо в себе сохранять. Фильм — ровно всё то же самое, но фильм — это разбавленные смыслы, их легко потреблять, в них нет такой глубины, но, может быть, достоинство в том, что неописуемое легче вобрать в себя вот так, в лёгкую, чем погрузившись в него до конца. Мне остаётся поблагодарить от вашего имени Анастасию Евгеньевну Чернову, она сегодня с нами великолепно поработала и меня заодно просветила во многом, и спасибо вам за внимание, до свидания.

А. Чернова

— Спасибо, до свидания.

---

Все выпуски программы Исторический час

• «Христианские корни русского фольклора». Анастасия Чернова
• «Афанасий Афанасиевич Фет». Сергей Арутюнов
• «Адмирал Д.Н. Вердеревский». Константин Залесский

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов