«Поэт Эдуард Асадов». Сергей Арутюнов

Гостем программы «Исторический час» был доцент Литературного института имени Горького Сергей Арутюнов.

Разговор шел о судьбе и творчестве поэта, участника Великой Отечественной войны Эдуарда Аркадьевича Асадова, о его подвиге во время войны, после которого он потерял глаза и часть лица, о том, как в своем творчестве он говорил о нравственности и почему был так востребован у читателей.

Ведущий: Дмитрий Володихин

---

Д. Володихин

— Здравствуйте, дорогие радиослушатели. Это Светлое радио, Радио ВЕРА. В эфире передача «Исторический час». С вами в студии я, Дмитрий Володихин. Сегодня мы поговорим о необычном поэте советских времен. Ей Богу, я не знаю человека, который в большей степени делил бы общественное мнение о его творчестве на строго черное и строго белое. То есть огромное количество людей и любителей литературы, критиков говорят: Это чудовищная бездарность. Это какая-то детская пропись. И не меньше, а может быть и большее количество людей говорили: Вот оно, проникновенное. Вот оно, что трогает нас за струны нашей души и ничего лучше мы давным-давно не видели. Между прочим, этот человек, наверно, самые большие тиражи в нашей поэзии брал в период, когда была на пике своего развития, ну вот в советское время, именно в послевоенный период. Итак, это Эдуард Асадов. Поговорим о нем. Понимаете, для православного радио, наверное, уместно поговорить о человеке, который с крайней жесткостью ставил нравственные вопросы и при этом обладал огромной популярностью у женщин, девушек, девочек, у сего женского пола, но был в семейном отношении человеком абсолютно чистым. И с ним просто не могло случиться ничего из, так называемых, историй, рассказываемых, как правило, о современных литераторах и литераторах советской поры. Поговорим об этом человеке. Поговорим о том, что он внес в поэзию из разговоров, из великого или прописного, уж мы определим, по части нравственности. И у нас в студии замечательный поэт, литературный критик и публицист, главный редактор литературного портала «Правчтение» Сергей Сергеевич Арутюнов. Здравствуйте.

С. Арутюнов

— Здравствуйте.

Д. Володихин

— Ну что ж, давайте начнем с маленькой визитной карточки. Буквально пару-тройку фраз: что нужно помнить об этом поэте так, чтобы оно моментально всплывало из глубин памяти, когда о нем заходит речь или сетевая полемика.

С. Арутюнов

— Ну Эдуард Аркадьевич Асадов — это поэт-фронтовик. Это первое и, наверное, основное. Во-вторых, это, наверно, такой нравственный моралист советской поры. Можно сказать: советский Омар Хайям.

Д. Володихин

— Объясните.

С. Арутюнов

— Дело в том, что в поздние годы не очень уже такой распространяемый советской печатью, а, потому что это уже 90-е годы, да, эта история мало известна.

Д. Володихин

— Это уже постсоветский период.

С. Арутюнов

-Постсоветский период, да. Эдуард Аркадьевич перешел на такие, знаете, ну если это газеллами нельзя назвать, ну на четверостишия нравственного такого, значит, порядка. И вот они-то как раз в списках получили даже порой большее хождение, нежели его длинные такие, знаете, монументальные, похожие на маленькие поэмы стихотворения, вот которые ложились на музыку часто, и так далее. И вот когда он уже в общем в такой, такими уколами, такими, знаете, укусами шершня разил, это имело очень такое хождение. Это удивительное явление, как бы, да. Человек должен был уже 30 лет как пережить свою славу, но он ее не пережил.

Д. Володихин

— Да, это действительно удивительное явление. Краткие его произведения расходились действительно в списках, главным образом в тетрадках у барышень, и слава его не меркла, вплоть до самой его смерти. А он в глубокой старости скончался. Но, тут любопытное явление. Он был издан в чудовищных, повторяю, тиражах, и тем не менее все равно расходился в списках. То есть, иными словами, при таких тиражах его все равно не хватало. Но, это своего рода такое, ну светское чудо что ли. Давайте начнем от истоков. Собственно, поэт-фронтовик родился в 20-е, помнится, годы.

С. Арутюнов

— Родился в 23-м году. И многие официальные биографии указывают город Мерв. Но, честно говоря, просматривая город Мерв и его современные фотографии, я не представляю, как в этом городе можно родится. Потому, что город Мерв представляет собой титанические развалины. Там не менее трех, совершенно апокалиптически огромных зданий какой-то домонгольской поры, с колонами. Вот. Это вот руины какого-то одного из восточных царств, которое монголы осадили, разрушили, и с тех пор они в таком состоянии, как вот древняя Пальмира в Сирии, стоят. Я не представляю, как так можно было родится там, но очевидно речь идет все-таки не о городе Мерв, а о соседствующим с ним городе Марей Туркменистана. Вот там можно родится. Там это довольно еще оживленный город Туркменистана, туда был послан учителем его пламенный, неистовый отец. Ну, конечно, значит Эдуард Аркадьевич, он просто Аркадьевич на русский манер, и Асадов тоже на русский манер. На самом деле он, конечно, Эдуард Артошесович, вот. и на самом деле.

Д. Володихин

— Асадьянц.

С. Арутюнов

— Да, Асадьянц, да. Это фамилия его родовая. Его отец, пламенный и неистовый прожил всего 30 лет. Это он полный ровесник моего деда. Вот мой дед тоже 1898 года рождения, так на минуточку. Это лен партии эсеров, эсеров, который, значит, попав в тюрьму и будучи оттуда силовым образом освобожден, перековался в большевика, участвовал в гражданской войне в качестве, значит, заместителя, по-моему, командира одного из подразделений таких крупных полка. И в конце концов вот в более уже мирные годы он был уже отправлен учителем вот в Туркменистан, просвещать мусульманское население. Вот там-то это все и случилось. То есть родился Эдуард Аркадьевич. И мать его тоже, кстати, армянка. И, к сожалению, в 29-м году вот этого пламенного, значит, бывшего эсера-большевика не стало. И мать его не смогла оставаться в этом городе, далеком азиатском и подалась к своему отцу. Отца, значит, матери знаменитого поэта звали Иван Калустович. Ну и, конечно, каждый армянин понимает, что это Галуст, да, это армянское имя. И Курдов, да, была фамилия. Ну это тоже такой компромисс, да, между армянством и Востоком, да, вот Курдов. Жил этот замечательный человек, врач знаменитый в Свердловске, теперь это Екатеринбург. И вот, значит, под крылом деда, который был ну как всякий русский такой врач образован немыслимо, он значит отдается вольной стихии поэзии, уже начиная с восьмилетнего возраста. То есть в 8 лет мальчик пишет свое первое стихотворение и не думает ни о чем, коме двух московских ВУЗОВ: то ли театральный, то ли литературный. Ну, как известно.

Д. Володохин

— А с каких пор существует Литературный институт?

С. Арутюнов

— А вот литературный институт как раз начал существовать с 33-го года. Я почему запомнил, потому что я там преподаю.

Д. Володихин

— Это значит, что после первого своего стихотворения мальчик должен был прожить еще 2 года, узнал, что в Москве, ах, открыли Литинститут и размечтался.

С. Арутюнов

— И размечтался. В 15-летнем возрасте он действительно прибывает вместе с мамой в Москву, потому что это замечательный учитель тоже, специалист, ее просто зовут в Москву преподавать. И она едет с сыном, и попадают они аж на самую Пречистенку. И мальчик идет в 38-ю знаменитую московскую школу, заканчивает ее в 41-м году. Никакого Литинститута, никакого театрального института просто не становится. То есть перспектива такая, что ну человеку то 17 лет, и все идут добровольцами. Трещат прилавки военкоматов, знаете, эти вот прилавки, там были такие доски положены перед. Там за ними сидели служащие военкомата. И вот эти доски трещат от напора, ломаются, потому что толпы осаждают военкомат. И он бежит на войну.

Д. Володихин

— Как доброволец.

С. Арутюнов

— Абсолютно. Потому, что надо было что-то с документами сделать, год- другой. Семнадцатилетних не брали. -: Возьмите, возьмите, я буду, я буду. Без всяких артиллеристских школ, без всяких офицерских школ, без всяких даже сержантских школ он сразу становится наводчиком минометов.

Д. Володихин

— Ну так, размышления ради. Поколение 22-го — 23-го годов в мужской своей части дошло до 45-го года в количестве от трех до пяти процентов, разные цифры предлагают. Значит 95, а то и 97 процентов мужчин вот этих годов рождения: 22-го, 23-го легло в сырую землю. Он попал в тот самый процент, который остался в живых. Но, нельзя сказать, что он пытался чего-то избежать. Воевал честно.

С. Арутюнов

— Без перерыва. То есть без перерыва. Кстати говоря, блестящая военная карьера намечалась. Я имею в виду послевоенные уже годы. То есть человек то дослуживается до комбата.

Д. Володихин

— Комбат, лейтенант, при чем из солдат.

С. Арутюнов

-Из солдат, из рядовых.

Д. Володихин

— Он, помнится, воевал на Ленинградском фронте. Ему дали медаль за оборону Ленинграда. И может быть и была у него какая-то карьера в военной сфере, но события в Крыму, где он тоже участвовал в боях, совершенно перегородили ему любую возможность военной службы.

С. Арутюнов

— Тут в 44-м году в Крыму действует уже 4-й Украинский фронт. И бои страшные. Бельбек. И значит одна батарея, которой вот командует Эдуард Асадов разгромлена. Но, остается вторая, неподалеку. Выжженная степь. У него не остается орудий, но у него остается огромный боекомплект. Он складывает, солдаты складывают в кузов автомобиля значит этот боекомплект, эти снаряды и начинают думать, что дальше. По связи обнаруживается, что у тех как раз дефицит снарядов, и они еще могут отбиваться. Следовательно, нужно вести снаряды. Он тогда не задумался ни секунды о том, что ну все простреливается. И он повел сам этот грузовик, один.

Д. Володихин

— Наполненный снарядами.

С. Арутюнов

— Наполненный снарядами, да, который малейшая детонация и все. ну он на придельной скорости вот на этой полуторке он видимо повел его. И, конечно, попал под обстрел. Осколком ему вынесло половину лица. Врачи, которые потом смотрели его, говорили, что в принципе такие люди живут несколько часов после такого ранения. Несколько часов, не больше. Это опытные врачи, которые уже имели за плечами 3 года войны, плюс финская. Они сказали: Мы не понимаем, почему вы живы, они говорили ему. 12 операций. Ему выносит оба глаза, они просто ну разбрызгиваются и всю переносицу.

Д. Володихин

— И надо сказать, что при этом ранении он еще довел грузовик.

С. Арутюнов

— Сумасшедшая вообще вещь, но он, теряющий сознание, с полностью невидимым лицом, то есть он не видел, теряя сознание ежесекундно, он давил и давил на газ. В конце концов кто-то просто вспрыгнул на подножку, ну как бывает, да. Слепой водитель, они, конечно, испугались его вида, но они сумели затормозить и вынули его из машины. Тут он потерял сознание, и месяц он находился в том состоянии, которое сейчас назовут не медицинская, а самая натуральная кома. В это время его оперировали, значит пытались что-то сделать. Ну возможности пластической хирургии в 44-м году, конечно, были не беспредельны, мягко говоря. он до конца жизни носил черную матерчатую маску. Без нее он не выходил из дома, без нее он не возвращался домой.

Д. Володихин
— Поэтому во всех официальных биографиях присутствует фото молодого лица, до ранения. А видеть то, что было после этого страшно. Его официальные фотографии поздние заставляют просто отвернуться.

С. Арутюнов

— Орден Красной звезды. Самое удивительное, что он довез снаряды целыми, и батарея не только отбилась, она выполнила задачу, она сдержала вот этот рубеж.

Д. Володихин

— Дорогие радиослушатели, напоминаю вам, что это Светлое радио, Радио ВЕРА. В эфире передача «Исторический час». С вами в студии я, Дмитрий Володихин. У нас в гостях замечательный поэт, литературный критик, публицист, главный редактор литературного портала «Правчтение» Сергей Сергеевич Арутюнов. Мы беседуем о поэте Эдуарде Асадове. Ну вот мы сейчас приступим к тому отрезку его жизни, который уже не связан с войной, с армией, и он уже касается вплотную его литературного творчества. Но, напоследок хотел бы сказать, Эдуард Аркадьевич завещал похоронить его в Крыму на Сапун -Горе, в тех местах, где погибла его батарея, в тех местах, где он сам едва не погиб. Но, все-таки эту позицию удалось взять, а после этого освободить и весь Севастополь, весь тот остаток Крыма, который к тому времени оставался за немцами. Асадов чувствовал себя причастным к победе, чувствовал себя причастным к великим событиям войны и никогда не забывал об этом. Ну что ж, давайте теперь посмотрим, как странным образом исполнилась его юношеская мечта.

С. Арутюнов

— В 46-м году он поступает в Литературный институт имени Горького и оканчивает его ровно через 5 лет, никуда не уходя, ни в какие академические отпуски, с отличием. Я не понимаю, как слепой человек мог это сделать. Хотя у меня был замечательный выпускник и есть, он остается, с отслоением сетчатки, примерно с 22-х, с 23-х лет, примерно в возрасте Асадова, который блестяще закончил Литературный институт, мой семинар. Его зовут Алексей Чернец, он новосибирец. Но, честно говоря, я до сих пор не понимаю, как они, вот эти люди, лишенные зрения, усваивали тот гигантский объем информации. У Алексея Черница был помощник компьютерный. Это программа, которая таким, знаете, протокольным голоском ему эти учебнички в Word диктовала, и он так вот читал.

Д. Володихин

— Может быть речь идет скорее о супруге?

С. Арутюнов

— Вы знаете, еще не идет речь о супруге. Вот у Эдуарда Аркадьевича было две замечательных супруги и сын от первой. И, наверно, они брали, конечно, обе на себя эту героическую, да, вот эту миссию — начитывать студенту молодому то, что он должен прочесть. И обе, наверное, супруги просто герои.

Д. Володихин

— Ну одна то студенту, а вторая то уже, наверно, человеку очень зрелому.

С. Арутюнов

— Да, да, да. Галина Разумовская — это актриса, по-моему, Москонцерта, которая стала его второй супругой. Ну когда советский студент оканчивал институт под названием Литературный имени Горького, у него, как правило, значит, по окончании ему сразу предлагали вступить, во-первых, в Союз писателей и издать первую книгу его. И у Эдуарда Аркадьевича эта первая книга «Светлые дороги» выходит. Она прямо вот в 51-м году, такая вот, еще вот такая юношеская, полная задора и огня выходит, эта книга.

Д. Володихин

— Ну что тут сказать, попробуйте создавать музыку, когда вы оглохли. Но, у Баха получалось. Попробуйте писать стихи, когда вы ослепли. Ну у Асадова получалось.

С. Арутюнов

— Получалось, да. При чем он мог бы окончить институт и потом взять время на какие-то размышления, и так далее. Он этого времени не берет, а тут же поступает литературным консультантом в «Литературную газету» — ведущий орган вообще, да, советской литературной печати. Он литконсультант и в журналах «Огонек», и «Молодая гвардия», в издательстве «Молодая гвардия». И все это: вот это чтение, значит какие-то рецензии, внутренние рецензии, отзывы, все это совмещается с каким-то просто титаническим валом поэзии, которую он на себя берет. При чем с годами вал становится все больше и больше, все выше и выше.

Д. Володихин

— Ну то есть его тяжелый недуг никак не мешает ему работать столько, сколько в общем здоровые то поэты не работают, по большому счету. Ну правда он не отвлекается на то, что их отвлекает: разнообразные литературные возлияния, которых так много в нашей изящной словесности, прости, Господи, к сожалению. Это Асадова не интересует, его интересует работа.

С. Арутюнов

— Вот что можно сделать, если не отвлекаться. По разным подсчетам издано от 47 до 60 книг, это разные источники, да. То есть они разнятся, скажем так, да. Но, написать 60 стихотворных книг, я только теперь понимаю, что, как это невозможно.

Д. Володихин

— А это возможно.

С. Арутюнов

— А это возможно. Помимо вот этой деятельности, то есть человек не просто сидит там и, кстати говоря, оригинальная технология написания. Ему подарили диктофончик, я думаю, что трофейный. Потому что советская промышленность диктофонов почти не выпускала. Ему, видимо, немецкий этот, знаете, как у, в «Семнадцати мгновениях весны» подарили. Там всего две кнопки, то есть записать и воспроизвести. Так что он не ошибался. Ночью он наговаривал стихи на диктофончик, а утром он садился за печатную машинку, на которой научился, внимание, печатать слепым методом. Это довольно сложно.

Д. Володихин

— Просто зная, где какие буквы.

С. Арутюнов

— Да. Как он не, ну, конечно же, он наверняка ошибался, но вот эти 8 — 10 пальцев на печатной машинке, есть фотография, он сидит за этой печатной машинкой, такой сосредоточенный, как будто по звуку клавиши, знакомая печатная машинка, тоже немецкая, по-моему, трофейная, такая, знаете, плоская, вот, как будто по звуку клавиш он определяет: ошибся он или нет с этой буквой. Вот. Это удивительно. И вот таким образом рождаются десятки книг. Он выступает в залах, ну не на стадионах, но поэзия начинает быть очень популярной в советском обществе, 3000 человек и больше.

Д. Володихин

— При чем год за годом это всё те самые 3000 человек, и пустых мест нет.

С. Арутюнов

— Да. 40 лет подряд Эдуард Асадов в черной маске выходит к людям, и они ему рады.

Д. Володихин

— Смотреть на него страшно, но они в восторге.

С. Арутюнов

— В восторге в полнейшем. Залы полны действительно девушек и женщин, которым он передает что-то очень тонкое, сокровенное, и как будто эти стихи написаны, как личные письма им. Это, это совершенно невероятно. Он нащупал ту самую тонкость вот в советской девушке молодой, в женщине же зрелой, да, такой матроне, он нащупал в них такую тонкость, за которой они шли, как завороженные, буквально как за Глиммингенским вот этим крысоловом. А что, собственно, там, ну, ну мы же знаем стихи Асадова, правда.

Д. Володихин

— Ну давайте вернемся к первой книге. Она дала ему имя, при чем дала имя сразу. Это как безошибочный выстрел. Но, я не знаю, какая книга ему не добавляла имени. А что, собственно, там было?

С. Арутюхин

— Вы знаете, ну я могу.

Д. Володихин

— «Светлые дороги», да?

С. Арутюнов

— Да, «Светлые дороги». Ну вот можно оттуда, наверно, и прочесть, если позволите. «В Землянке», с скобках (Шутка): «Огонек чадит в жестянке,

Дым махорочный столбом...

Пять бойцов сидят в землянке

И мечтают кто о чем.

В тишине да на покое

Помечтать оно не грех.

Вот один боец с тоскою,

Глаз сощуря, молвил: «Эх!»

И замолк, второй качнулся,

Подавил протяжный вздох,

Вкусно дымом затянулся

И с улыбкой молвил: «Ох!»

«Да», — ответил третий, взявшись

За починку сапога,

А четвертый, размечтавшись,

Пробасил в ответ: «Ага!»

«Не могу уснуть, нет мочи! —

Пятый вымолвил солдат. —

Ну чего вы, братцы, к ночи

Разболтались про девчат!». Ну это, конечно, Твардовское стихотворение, все это понятно, это четырехстопный хорей, все это понятно, да. Но, интонация, да, она вот та самая лучистая, добрая Твардовского, но, согласитесь, поворот то немножко иной. Идет чуть дальше.

Д. Володихин

— Да, окопная правда.

С. Арутюнов

— Окопная правда. 47-й год.

Д. Володихин

— Но. скажем так, вот что касается девушек, женщин советской поры, очаровывал он их не этим. У меня моя добрая знакомая ни дня не делала без двухтомничка Асадова, который носила в рюкзаке с собой и время от времени читала. Это была середина 80-х. И надо сказать, что мне эти томики были поданы, как нечто сокровенное. Но, там было совсем не про окопы и совсем не про войну. Вот что это было? Чем он действительно очаровывал?

С. Арутюнов

— Он создал целый космос, скажем так, любовной лирики. Она рассматривает на столько разные аспекты. При чем это довольно жесткие сюжеты, как правило, да, вот взаимоотношения людей. Пожалуй вот.

Д. Володихин

— Итак, конфликт до последней правды.

С. Арутюнов

— Абсолютно, да. То есть это, это на столько жестко, с одной стороны, что это может напоминать жизнь, понимаете. Там есть такие баллады, которые ну созданы как баллады героические, скажем. Сами судите: Крайний север, летчик, который как, как военный летчик бы, выброшен на снег. Он умирает. Жена переговаривается с ним по уже в общем рации, которая вот-вот должна заморозится совсем, да. Она говорит: «Ну чем 5 часов рассвет. Тебя разыщут.». Его генерал уговаривает: «Мы скоро уже выйдем в этот квадрат.». Он говорит: «Нет, я не доживу.». Она чувствует это, да, так, и, и как она поступает. Она говорит: «Ты знаешь, ну раз уж все так, то я вынуждена тебе сказать: «Я уже год люблю другого. Мы уезжаем с ним и ребенка берем с собой.». Называет имя его лучшего друга: «Очень жаль, что все так получилось.». Резюме: в гневе, застилающим глаза этот летчик доживает до спасения, хватаясь за личный ТТ, он высаживается, значит, в порте приписки и идет к ней. Она бросается к нему и говорит: «Я знала тебя, я знала, что только это спасет тебя. Все ложь. Я солгала тебе.». И вот, понимаете, вот на, на этом чудовищном нерве, просто чудовищный нерв, да, ну как так можно, ну надо знать человека, надо знать, что внутренние его ресурсы от этого чудовищного предательства пробудятся на столько, что он проживет еще несколько часов. Она спасает ему жизнь. Они обнимаются так, что хрустят кости. Вот ну это же надо было, да, вот как-то. Реальный это сюжет или не реальный, меня вообще не волнует. Меня волнует сердце человека. Оно трепещет.

Д. Володихин

— Эта история из мира идеального, которую хочется перевести на нашу грешную землю. Дорогие радиослушатели, напоминаю вам, что это Светлое радио, Радио ВЕРА. В эфире передача «Исторический час». С вами в студии я, Дмитрий Володихин. Мы буквально на минуту прерываем нашу с вами беседу, чтобы вскоре вновь встретиться в эфире.

Д. Володихин

— Дорогие радиослушатели, это Светлое радио, Радио ВЕРА. В эфире передача «Исторический час». С вами в студии я, Дмитрий Володихин. У нас в гостях замечательный поэт. Литературный критик и публицист, главный редактор литературного портала «Правчтение» Сергей Сергеевич Арутюнов. Мы беседуем с ним о выдающемся поэте советских времен, собственно, и постсоветских времен Эдуарде Асадове. Мы вот уходили на перерыв, обсуждая то, что берет за душу тех, кто читал Асадова. И ведь у него в огромном количестве стихотворений этот накал ничуть не меньше того, что вы описали. При том этот накал требует очень большой жертвенности от людей. До какой степени необходимо дойти, чтобы соответствовать идеалу, который задает Эдуард Асадов?

С. Арутюнов

— Слушайте, ну это такой вообще мировоззренческий вопрос. Очень сложно понять, как можно гореть 80 лет подряд, как горит Солнце над планетой, да, неизменно, на нем бывают вспышки, да, какие-то пятна образуются в более холодной области, да. Но, как можно сохранять вот эту страстность, не терять концентрации. Ни литературной, я имею в виду, концентрации, ни человеческой, сохранять какой-то удивительно точный прицел, знаете, вот у снайперов, да, вот 9, 10, 10, 9, 9, 9, 9, он все время попадает. Потому, что он очень хорошо знает, о чем он будет сейчас говорить. Вот это удивительное свойство, потому что, знаете, поэтам свойственно не просто какое-то блуждание, или там какая-то разбросанность, растерянность, он как будто бы еще из той когорты вот этих пролетарских, да. Хотя и у пролетарских поэтов много каких-то мечтаний там о будущем, каких-то размытостей много, да, не смотря на такую суровую лексику.

Д. Володохин

— Будетлянства.

С. Арутюнов

— Будетлянства, да, много. Эти вот футуристы. Эти вот, значит, кубофутуристы, они ведь тоже не слишком всегда конкретны, да. Но, он как будто из той стальной кагорты, которая пришла вместе, ну пожалуй с Маяковским, с Безыменским, они очень хорошо знают, о чем они будут говорить и как. Замечательные строфы, как будто вот написанные сегодня. Ну пусть человеком там в возрасте, и так далее, вот это: «Да еще обрело сейчас

И такие, увы, тенденции:

Отходя от народных масс,

Зреет в сферах интеллигенции.

Видно, ругань, ее того:

От пропойцы услышать тошно,

А с ученостью ничего,

При высокой культуре — можно!». Это «О брани», о сквернословии. Вот какая ирония, какой сарказм, да, и какая четкость вообще вот этого изъяснения. Да: «В общем, чуть ли не высший шик:

Как узор на дорожке скатертной,

Как второй иностранный язык,

Скажем, русский, французский и матерный!». Это он осуждает интеллигенцию, которая ну да, она отравилась этим вирусом. Мы что, не знаем этих примеров сейчас.

Д. Володихин

— Уподобилась уголовщине.

С. Арутюнов

— Абсолютно. Ну они же компромиссов вот с этими вещами: «Раньше в семьях, смиряя плач,

Говорили: «Пьет, как сапожник!»

Скоро скажут: «Он пьет, как

врач!» «Он ругается, как художник!», и так далее.

Д. Володихин

— Ну что ж, похоже на то, что Эдуард Асадов в какой-то момент принял на себя очень сложную роль учителя жизни, человека, который не только задает нравственный эталон, но еще и постоянно его возобновляет из книги в книгу.

С. Арутюнов

— В 72-м году он пишет стихотворение, которое может быть сам от себя не ждет. Потому, что человек, который занимается нравственными вопросами, не способен уйти от генетического предрасположения русского человека. Он сносится с христианством, вот наконец-то.

Д. Володихин

— Ну и до какой степени Асадов христианин?

С. Арутюнов

— Вам судить. «Церковь в Переделкино», я прочту, вот как я чувствую, да, вот тем голосом, которым это, внутренним голосом, которым это писалось: «Не сразу поймешь: какой это век?

Москва. Переделкино. В доме сонном

С утра просыпается человек,

Разбужен густым колокольным звоном.

Сперва будто сом ударит хвостом:

Бо-о-ом!

Затем поменьше колокола:

Динь-ла! Динь-ла!

А дальше, как маленьких птиц перезвон:

Длинь-дон! Длинь-дон!

И люди идут, и люди идут,

Одни — чтобы истово помолиться,

Другие, их тоже немало тут,

Скорей из праздного любопытства.

Нет, я не смеюсь над искренней верой,

Взывающей к миру и доброте.

Пусть каждый живет со своею мерой,

Но сколько ж там всяческих лицемеров,

Всуе бормочущих о Христе! И что же за души в иных скрываются?

Ведь где только можно урвать спешат.

Потом перед Богом трусливо каются,

А завтра безбожно опять грешат! (ну это Блок, это перефраза: «Грешить без, беспробудно)

Д. Володихин

— Беспробудно.

С. Арутюнов

— Да, бездумно).

Легка молитвенная дорога:

Ничем ведь не жертвуешь никому.

Но если и впрямь вы верите в Бога,

Так отдавали бы хоть немного

Сердца ближнему своему.

Катится медленный звон окрест

По крышам, снегам и сосновой хвойности.

А сверху горит золоченый крест —

Символ вечности и спокойности.

Рядом же эхом по всем лесам

Разносится грохот с могучим свистом.

Там — Внуковский аэродром. И там

Вместе возносятся к небесам

Прихожане и атеисты.

И, вскинув к звездам победный гром,

Над рощей, над всею землей, над веком

Блестит самолет гигантским крестом,

Как символ дерзости человека!». Меня обжигают эти строки. Не знаю, как вас. Это ведь 72-й год, понимаете. До вот этих празднеств Тысячелетия крещения Руси 16 лет.

Д. Володихин

— За долго до. То есть иными словами.

С. Арутюнов

— Ну мягко говоря.

Д. Володихин

— К тому времени вера — это то, что, не то, что преступление, а скорее странность: он пошел, чудак, он верует.

С. Арутюнов

— Слушайте, ну только что прошли хрущевские гонения на Церковь, только что ведь позакрывалось столько, сколько при Сталине с Лениным не закрывалось.

Д. Володихин

— Позакрывалось... Повзрывалось.

С. Арутюнов

— Повзрывалось, да.

Д. Володихин

— Ну и человек говорит об этом спокойно. Говорит об этом со своими, допустим, идеями. Но, он старается никого не задеть, он старается найти то доброе, что он понимает.

С. Арутюнов

— Такт: «Прихожане и атеисты». И в этом есть какой-то разворот вот этот, да, вот какая-то ширь, да. И вот этот самолет, как крест он видит, золоченный крест церкви и вот этот самолет. Символ дерзости человека, ну это, положим, еще от 50-х что-то проскальзывает, от этого настроения: вот, дескать, мы покорили. Ничего не покорили на самом деле. Человек неизменен и вера неизменна.

Д. Володихин

— Вечность и спокойность.

С. Арутюнов

— Вечность и спокойность, он же это прямым текстом говорит. И это же печатают.

Д. Володихин

— Он был вот тем нравственным ментором. Моралистом, который всегда неизменно хотел дойти до последнего донышка, докопаться до нравственной сути вещи. Может быть, кстати, поэтому-то барышни так и обожали его стихи, не всегда понимая. Потому, что нравственный максимализм для советской эпохи — это норма, ну я не знаю.

С. Арутюнов

— Камертон даже.

Д. Володихин

— В конце 70-х — в 80-х уже распространилось, что надо уметь жить. Но, тем не менее огромное количество населения не хотело уметь жить, а хотело жить честно. А честно жить — это фактически жить по Асадову. Он говорит: вы должны быть нравственны не потому, что это выгодно, а потому, что это ваша суть. Если вы нравственны, вы соответствуете тому, чем вы должны быть изначально, с младенчества, от рождения.

С. Арутюнов

— Абсолютно, абсолютно. Вот огромное стихотворение о Пушкине, да, о Лермонтове, о их убийствах злодейских, да, вот как оно заканчивается. 5 строк: «Свершайся, свершайся же, суд над злом!

Да так, чтоб подлец побелел от дрожи!

Суд божий прекрасен, но он — потом.

И все же людской, человечий гром

При жизни пускай существует тоже!». Вот это требование людского суда, человеческого, да, хотя он неправедный, мы это все знаем, он удивляется тем друзьям Пушкина и Лермонтова, которые не застрелили его убийц, да. Есть в этом что-то армянское, конечно, максималистическое, да. Но, ведь разве кто-нибудь из нас, узнав о том, как злодейски их убили, не хватался за деревянную саблю.

Д. Володихин

— В детстве всякое бывало. Потом жизнь адаптирует тебя к себе самому, и ты уже не знаешь: то ли ты разумен, то ли ты трус. Он не хотел, чтобы люди были трусами всего на всего.

С. Арутюнов

— Да, он хотел, чтобы они в лоне Христовом оставались детьми, с теми же изначальными весами правды и лжи, чтобы это их не оставляло, вот эта детскость. И вот эту, за эту детскость видимо его любили, как, я не знаю, как никого может быть, да, чувствуя какую-то может быть излишнюю, скажем так, увертливость многих в его поколении.

Д. Володихин

— Ну в, что-то вроде того, что: вон пошел поэт Асадов. В отличии от остальных поэтов он все время правду говорит.

С. Арутюнов

— Да, да. И в этих маленьких шутках, миниатюрах он добр невероятно, правдив и искренен.

Д. Володихин

— Ну давайте приведем пример другой, потому что на маленькие вещицы он стал щедр в 90-х годах. Я думаю, стоит привести парочку примеров, как это звучало.

С. Арутюнов

— Ну например, так: «Есть поговорка: „С милым по душе. Рай будет всюду, даже в шалаше“. Но сколько этот нищий „рай“ продлится, Ни слова в ней, увы, не говорится.».

Д. Володихин

— Ну что ж тут скажешь. Это скорей призыв к мужчине: не надейся и не рассчитывай, сделай все возможное для того, чтобы жене жилось хорошо.

С. Арутюнов

— Да. Или вот: «Говорят, что богатство — ужасно большое зло,

Оно, как и бедность, уродует людям душу.

Я скажу откровенно и истины не нарушу,

Что на холод и бедность мне в жизни не раз везло.

И теперь, чтоб вопрос справедливости честно решить,

А не праздновать вечно с любыми невзгодами

братства,

Пусть меня огорчат, подарив хоть однажды богатство,

Ибо верю: я зло это твердо смогу пережить!» (смеются).

Д. Володихин

— Ну что тут скажешь, ну действительно человек бедовал очень значительную часть жизни. К нему богатство приходило в виде гонораров. Но, это особая статья разговора, мы к этому позже вернемся. Не так-то просто складывалась его жизнь в этом смысле. А любопытно вот что. Он пережил Советский Союз, он работал в 90-х годах, он скончался только в 2004-м. и надо сказать, что в постсоветское время, когда уже не так много его печатали, хотя все равно печатали, его наградили несколькими орденами.

С. Арутюнов

— Да. Значит, когда, значит, вся эта как бы всесоюзная слава перешла уже в славу такую постсоветскую, значит его принялись как-то выделять. Потому, что ну действительно много добра он принес своими книгами не только отдельным издателям, а вообще всей системе книгоиздания Советского Союза и постсоветской России. Ну и помимо ордена Красной звезды, о котором мы говорили и два, двух орденов «Знак почета», и медалей военных.

Д. Володихин

— «Знак, знак почета», это ему за стихи как раз в советское время.

С. Арутюнов

— Да, конечно, да, это 67-й год. А первый раз и в 73-м, всего через, ну получается, через 6 лет второй орден «Знак почета». Вы представляете, как его ценили. Ведь орден «Знак почета» чуть ли не раз в жизни давался вообще-то.

Д. Володихин

— Любопытно, что орден «Знак почета» 1 и 2 дает государство, а не своя литературная братия. К братии мы опять же, обещаю, вернемся. А вот позднее опять государство вернулось к нему.

С. Арутюнов

— Да. И даже в постсоветской России он получил в 93-м году орден «дружбы народов». Кстати говоря, он неплохо переводил, потому что у него легкое перо всегда было. Потом, значит, была такая награда, скажем, она, ее можно признавать, ее можно не признавать, но действовал такой, значит, постоянный президиум Съезда народных депутатов СССР в 90-х годах. То есть такая, ну почти подпольная организация, они ему присвоили звание Герой Советского Союза, с вручением ордена Ленина в 98-м году. И вот что он не успел увидеть, это орден «За заслуги перед Отечеством» IV степени. Им его наградили, но он не успел его получить. Он скончался в 80 лет.

Д. Володихин

— И похоронен был не в Севастополе, а похоронен был в Подмосковье.

С. Арутюнов

— На Кунцевском кладбище. Это не совсем под Москвой даже. Лаже в месте.
Д. Володихин

— Окраина Москвы.

С. Арутюнов

— Окраина Москвы, Кунцевское кладбище. И что очень трогательно, я посмотрел вот, он лежит вместе с женой и с мамой.

Д. Володихин

— Дорогие радиослушатели, напоминаю, что это Светлое радио, Радио ВЕРА. В эфире передача «Исторический час». С вами в студии я, Дмитрий Володихин. У нас в гостях замечательный поэт, литературный критик, публицист Сергей Сергеевич Арутюнов. Мы размышляем вместе с ним о судьбе многотрудной и многославной одновременно поэта Эдуарда Асадова. Мне хотелось бы разделить ту славу, которая была у Асадова и получена справедливо, потому что он действительно завоевал сердца колоссальной аудитории и реакцию его собратьев по цеху. Ну, к сожалению, нет другой сферы культуры, в которой зависти больше, чем в литературном творчестве.

С. Арутюхин

— Свидетельствую, что это так.

Д. Володихин

— Ну да. И дай Бог, уберечься пишущему от такой «доброты» его коллег, которая в конце концов его на кол посадит. Асадов не исключение. Давайте сначала поговорим о зле, а потом уже о добре, чтобы как-то на хорошей ноте завершить нашу передачу. На сколько я понимаю, чудовищное количество рецензий, отзывов формальных и неформальных, и, кроме того, пустота в разного рода антологиях поэтических, которые должны представлять поэтическое лицо эпохи, все это преследовало его на протяжении десятилетий. Либо о нем не пишут, либо плохо. Либо ему не предлагают войти в стихотворную антологию, либо предлагают, потом отказывают. И, кроме того, ну огромное количество разговоров, разговорчиков внутри литературного сообщества, достаточно недобрых по отношению к Асадову. Разве нет?

С. Арутюнов

— Ну естественно. Это несмотря на то, что у человека были великие просто учителя, наставники, и сам он блестящий в общем-то, да, стихотворец. В каком смысле блестящий? Вот в том самом смысле, в котором он умел своими стихами пробудить что-то сокровенное в человеке. И не обязательно там в женщине, и в мужчинах тоже это пробуждается, да. Потому, что искренние, самые достоверные слова в лучшем порядке, они, конечно, что-то пробуждают. Потому, что каждый мог бы говорить внутри, внутренне, да, внутри себя, также, как он. Но, вот на эту ступень, да, на ступень вот этого обобщения не вставали. Ну многие чувствовали: да, это моя внутренняя речь. Это и есть самое главное волшебство в поэзии, да. И, конечно, люди, которые, значит, считали себя более талантливыми, более достойными славы, они, конечно, злились на него по страшному. Появился термин «асадовщина», например, уничижительный, ну как «обломовщина» буквально, да. Ну что нам до этих терминов. Вот.

Д. Володихин

— Но, а что ему в качестве упреков говорили: вот «асадовщина», что это такое? И почему человеку, который искренне хотел восславить нравственный идеал, чрезвычайно высокий, макали в грязь, говоря: Ну брат, ты простак, в лучшем случае? Что имелось в виду, когда говорили: асадовщина? За что его ругали: посмотрим, сколько в этом искренности?

С. Арутюнов

— Не нравилось, конечно же, простота. Не нравилось: это слишком просто все, это вот разговорная речь зарифмованная. Не нравились, разумеется, эти глагольные рифмы, вечные у него, да. Он вообще не стеснялся их. Он, он даже, наверно, и не подозревал, что так нельзя. Ну сейчас это неприлично. Я сам боюсь глагольных рифм и у себя, и у своих студентов. И мне всегда говорят: Что это вы размахались. Ну разве классики не писали с глагольными рифмами, и так далее.

Д. Володихин

— Ну Асадов прост, как Пушкин и Есенин.

С. Арутюнов

— Да, он сказал, сказал и сказал. Вот это естественная интонация человеческого речи. Он ей поклонялся. Он создал вот этот катехизис свой, действительно поэтический. Если комму-то не нравится, ну пусть они читают других: высоколобых, высокоумных. Нам приходилось уже говорить о них в, в нашей вот программе «Исторический час». Ну они стремились к вниманию очень определенной такой вот узкой прослойки своих же московских, питерских интеллигентов. Они стремились к признанию в них в первую очередь, а потом уже в народе. Так вот Асадов никаких этих прослоек не видел, не просто физически, он их не видел нравственно. Даже если бы он был зрячим всю жизнь, даже если бы он, скажем, вращался в этих кругах, он бы, наверно, их н принимал просто в расчет ну с их мифом, вот с этой вот героизацией самих себя: какие мы сложные, да. Он слышал разговоры, как между собой общаются эти люди и услышал, как общаются между собой простые люди, люди простого сословия. И выбирал вторых.

Д. Володихин

— Ну и, помнится, о нем говорили: Вы слишком морализатор, батенька. Вы слишком по-детски взываете к сердцу. Люди то изощреннее, чем то, к чему вы обращаете свои стихи. Мне кажется, что-то такое звучало.

С. Арутюнов

— Ну да. Они бы хотели, конечно, какой-то очень сложный, такой семантический системы символов, знаков, намеков, где непременно бы содержалась какая-то оппозиционность, например к режиму. Потому, что свой — это тот, кто всегда держит фигу в кармане, например, да. Хотелось бы, конечно. А какая может быть фига в кармане, когда он говорит обо всех людях сразу, вот послушайте вот четверостишье одно, да, собственно, вот такой, ну каждый мог бы сказать так, ну согласитесь: «Ребенка растишь — словно в гору идешь,

Идешь и все чаще вздыхаешь -

Чем больше души ты ему отдаешь,

Тем меньше в ответ получаешь.». Ну, ну сказка же, правда

Д. Володихин

— Ну да.

С. Арутюнов

— Ну, ну баланс то нужен, да. Вот эти любвеобильные родители, которые думают, что да, что вот ребенок им обязательно в старости как-то, да, воздаст, они всегда ошибаются. Да, да.

Д. Володихин

— Ох-ох. Ну это вот о той вечности, которая слегка отравлена грехопадением. Что тут скажешь.

С. Арутюнов

— Кстати, можно сказать о том, что фигура греха у Асадова на столько чиста, да. Он рассуждает о грехе также, как какой-нибудь, ну скажем, батюшка рассуждал бы о нем в богословском своем наследии в прозе. Ну это же удивительно, что человек в советскую поэзию, собственно, и вводит это понятие греха.

Д. Володихин

— Ну например?

С. Арутюнов

— Он единственный, ну вот давайте так. Это окончание стихотворения «Ангел и бес»: «Говорят, что каждому с рожденья

Сквозь огни, сомнения и тьму

Придается дьявол искушенья.

Только вот зачем и почему?!

Впрочем, утверждают, ангел тоже

Придается каждому и всем.

Но тогда пусть нам ответят все же,

Почему же ни душой, ни кожей

Мы его не чувствуем совсем?!

Если ж он подглядывает в щелку,

Чтоб высоким судьям донести,

А отнюдь не думает спасти -

Много ли тут смысла или толку?!

И коли меня хоть на год в ад

Вдруг пошлют по высшему приказу,

Я скажу: — Пусть мне грехи скостят!

Ибо ангел, хоть высок и свят,

Но ко мне он, как в забытый сад,

Так вовек и не пришел ни разу!». Какая тоска, да, какая печаль. Но, ведь не оскорбляется ангел, да, вот не оскорбляется: вот это, не, он не оскорбляет, он тоскует.

Д. Володихин

— Кто себе, кто себе не скажет: хотел бы я услышать своего ангела-хранителя.

С. Арутюнов

— Конечно, конечно.

Д. Володихин

— Может мы и слышим, только услышать не можем.

С. Арутюнов

— Именно так. Он и рассуждает о человеке с точки зрения именно того, как, на сколько склонен он грешить, ну это чисто христианское понятие, абсолютно христианское, и отстраняется от греха. То есть в какой-то мере Асадов в 50-е — 80-е берет на себя функции проповеди. И это раздражает.

Д. Володихин

— Ну во всяком случае нравственные проповеди: блудить плохо, написаться плохо, браниться плохо, лгать плохо, — говорит Асадов.

С. Арутюнов

— Да. Ну вот по, ну вот смотрите, «Чистая душа», 4 строки: «В своей прекрасно-праведной судьбе

Она вовек ни в чем не согрешила.

Но втайне не могла простить себе

Грехов, которых так и не свершила.».

Д. Володихин

— Ну что тут скажешь. Асадов добирался везде до дна. Ему хотелось сказать: любите честно, дружите честно, делайте свою работу честно, будьте честны друг с другом до самопожертвования. Может быть за это его так любили. Хотелось бы напоследок, а передача наша уже скоро закончится, поговорить о том, чем его благодарная аудитория наградила. Ведь, на сколько я понимаю, трудно найти поэта 70-х годов, ну примерно, начала 80-х, более популярного и более тиражного, чем Асадов.

С. Арутюнов

— Трудно. Потому, что я вот сам свидетель, когда мы еще 10, 15, 20 лет назад заходили в книжные магазины, там был примерно ну один и тот же набор авторов, которые там не просто залеживались, да, это неизменно новые издания. Ну я имею в виду 3 ведущих или 4 ведущих московских магазина, где были разделы поэзии. Это, ну чтоб не рекламировать, все их и так знают, да, крупнейшие книжные магазины Москвы на улице Арбат, на улице Большая полянка, скажу, чтобы не рекламировать.

Д. Володихин

— На Мясницкой.

С. Арутюнов

— И на улице, да, на Мясницкой, да.

Д. Володихин

— На Тверской.

С. Арутюнов

— На Лубянке, на Тверской, да. Ну вот на этих улицах крупнейшие магазины. Первый, кто бросался в глаза, серебряные буквы, это был он и только он. Остальные шли во вторую и в третью очередь. Самый ходовой товар. Да, книжники это прекрасно знали. Что стоит им переиздать Асадова, ни его, скажем вот. полное собрание сочинений, а именно какие-то тематические сборники: Асадов о любви, Асадов о верности, Асадов даже, вы будете смеяться, ну не смейтесь пожалуйста, о животных. Да, есть у него стихотворение пронзительное о рыжей псине. Которая бежала за поездом, ее оставил хозяин, бросил, и она бежала, и упала под мост, и ее унесло течением. Ну она была верна до конца. Вот. Ведь помните, у Слуцкого есть стихотворение о лошадях, которые плывут в море. Вот когда о животных, когда притча уже высокая идет, тогда, конечно, их читают и перечитывают. А Асадов, он, скажем так, да обо всем тематические сборники. Видел эти тематические сборники. Это хорошие такие редакторские усилия над его текстом, большим текстом, да, протянувшимся на почти 80 лет работали хорошие редакторы. И эти книжечки до сих пор стоят в домах, где помимо них может быть стоять ну сборник Высоцкого, там скажем, или Рубцова, в таких домах, где чтение поэзии не является чем-то постоянным, но куда-то, как в духовную книжечку, да, заглядывают люди, открывают.

Д. Володихин

— Условно говоря: «Эдуард Асадов. Нельзя пропустить».

С. Арутюнов

— Да.

Д. Володихин

— Надо обязательно прочитать. Дорогие радиослушатели, время нашей передачи подходит к концу. Что тут резюмировать. Всякой эпохи есть свой учитель нравственности. Асадов был учителем нравственности в 50-х — 80-х. Как поэт он был именно таков: человек, задающий моральный эталон. Наверное, самое главное, что слышали от него и видели в нем. Мне остается помянуть его добрым словом. Может быть не было в нем этакой изощренности, этакой инструментальной сложности. Но, видите ли, поэт с пастуший флейтой, когда он талантлив, ничем не хуже поэта с контрабасом или поэта с кларнетом. Пел бы хорошо. На этом мне остается только поблагодарить Сергей Сергеевича Арутюнова от вашего имени и сказать вам: спасибо за внимание, до свидания.

С. Арутюнов

— Всего доброго.

---

Все выпуски программы Исторический час

• «Христианские корни русского фольклора». Анастасия Чернова
• «Афанасий Афанасиевич Фет». Сергей Арутюнов
• «Адмирал Д.Н. Вердеревский». Константин Залесский

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов