«Игумен Кронид (Карев)». Игум. Пантелеимон (Королёв)

Гостем программы «Лавра» был настоятель Свято-Троицкого Данилова монастыря в Переславле-Залесском игумен Пантелеимон (Королёв).

Наш гость поделился своими воспоминаниями о насельнике Свято-Троицкой Сергиевой Лавры игумене Крониде (Кареве), о его монашеском пути и о том, как на него повлияли духовные традиции преподобного Сергия Радонежского и Святой горы Афон.

Ведущие: Кира Лаврентьева, архимандрит Симеон Томачинский

---

Кира Лаврентьева:

— Дорогие друзья, здравствуйте! Меня зовут Кира Лаврентьева, у микрофона архимандрит Симеон (Томачинский) — доцент Московской духовной академии. Здравствуйте, отче!

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Добрый день!

Кира Лаврентьева:

— И это программа «Лавра» — цикл исторических программ об одном из духовных центров России — Троице-Сергиевой Лавре, и её основателе, преподобном Сергии Радонежском. Мы говорим о том, какую роль преподобный сыграл в духовном становлении Российского государства, какие важные вехи и события пронесла сквозь века история Троице-Сергиевой Лавры и почему важно знать об этом сегодня. Как всегда, напоминаю, что цикл программ подготовлен при поддержке культурно-просветительского центра Троице-Сергиевой Лавры «Киновия». А сегодня у нас в гостях — и особенно радостно это произносить — игумен Пантелеимон (Королёв) — настоятель Свято-Троицкого Данилова монастыря в городе Переславле-Залесском, преподаватель литургики Московской духовной академии. Здравствуйте, отче!

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Здравствуйте!

Кира Лаврентьева:

— Очень рада вас видеть в нашей студии.

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Взаимно.

Кира Лаврентьева:

— Отец Симеон всегда начинает программу с цитаты какого-нибудь замечательного человека. Кто сегодня будет у нас звучать?

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Сегодня у нас историк Николай Костомаров. И вот что он пишет:

«Преподобный Сергий ввёл у нас пустынножитие в двояком смысле — в смысле одинокого или одиночного подвизания в пустыни и в смысле строения в пустыни целых монастырей. Относительно второго он сделал у нас обязательным, чтобы монастыри были ставимы, если не в настоящих пустынях, то, по крайней мере, вне мирских человеческих жилищ и в большем или меньшем от них отдалении».

— Мы сегодня будем говорить о воспитаннике Троице-Сергиевой Лавры, отце Крониде, который, можно сказать, приложил руку к основанию некоторых других обителей и скитов, о которых мы поговорим. В нашей передаче «Лавра» мы уже вспоминали великих лаврских старцев — отца Кирилла, отца Наума, отца Михея — звонаря, знаменитого лаврского старца, монахиню Иулианию (Соколову) и многих-многих других. А сегодня хотели бы вспомнить недавно почившего приснопамятного игумена Кронида (Карева). И в первую очередь, отец Пантелеимон, я хотел спросить, как вы познакомились с отцом Кронидом? Как попали под его крыло, можно сказать?

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Это, наверное, довольно распространённый способ, которым семинаристы знакомятся с лаврскими духовниками. Обычная история: нужно куда-то идти на исповедь, и исповедь совершается в Лавре, в надвратном Предтеченском храме, и в один из дней я туда пошёл. Не сказать, что долго выбирал, к кому подойти, но вот сидит какой-то очередной иеромонах, принимает исповедь. И осталось от того дня впечатление — просто спокойный, внимательный человек, очень заботливая атмосфера во время исповеди. А уже позже отец Кронид увидел меня, когда я прикладывался к мощам и подходил ко кресту, и поздоровался со мной по имени. И это, конечно, было довольно впечатляюще, что тебя запоминают, узнают.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— У меня всегда с этим проблемы — запомнить имена даже тех студентов, которые уже почти год у меня учатся.

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— А у отца Кронида была прекраснейшая память. Так вот, он поздоровался и поздоровался, из этого вроде бы ничего не следует, но как-то образовалось такое магнитное поле, меня стало тянуть к отцу Крониду. Потом я встречал его снова и узнал, что есть студенты, которые время от времени ходят к нему на исповедь не в Предтеченский храм, а в келью, или узнают, когда он исповедует после всенощной в Успенском соборе. Вот через такое общение и такую заботу я с ним и познакомился. Это были младшие курсы, когда я учился в семинарии. По-моему, второй курс, 2002 год.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Я так понимаю, что с созданием Преображенского скита вы уже как-то существуете?

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Там с создания Преображенского скита ещё много воды успело утечь. Отец Кронид из Лавры на какое-то время поехал во Францию, где ему предложили заняться восстановлением скита, который был организован русскими эмигрантами недалеко от городка Мурмелон. Это скит в честь всех святых, в земле Российской просиявших. Отец Кронид туда уехал и довольно долгое время жил один. Я как-то приезжал к нему в тот скит, и фактически мы вдвоём совершали службу: он служил, я пел и читал.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— По-французски?

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Нет, по-славянски. Для меня это был очень непривычный опыт, потому что до этого я никогда не пел литургию практически в одиночку. Ну вот хочешь причаститься — давай, пой! Я прожил там неделю, отец Кронид провёл намного больше времени, но потом вернулся в Россию. Я снова приходил к нему в келью, и у нас были разговоры о том, как сейчас живут монастыри в России, о прекрасной горе Афон, о древних уставах. Отец Кронид говорил, что, конечно, замечательно, когда есть большие монастыри, куда приходит много народу, но всё-таки это не совсем то, ради чего создавались монастыри. Такие обители живут, может быть, слишком сильно ориентируясь на приходящих людей, подстраиваясь под их городской ритм жизни. А вот если бы была возможность построить отдельный монастырь, который не подстраивается под прихожан, под расписание автобусов и электричек, а где богослужение начинается так, как написано в прекрасной книжке Типикон. Вечером, «по еже зайти солнцу мало», а утром — пока оно ещё не встало, чтобы на рассвете звучали слова «Слава Тебе, показавшему нам свет», а чуть раньше — «Богородицу и Матерь Света в песнях возвеличим». Вот было бы прекрасно, чтобы такой монастырь существовал и в нём можно было с большей лёгкостью выполнять предписания нашего богослужебного устава. Отец Кронид всегда служил с огромной любовью и трепетом, прекрасно знал богослужение, разбирал его особенности, знал разные версии Типикона, в том числе то, что было написано в дониконовском. Вообще, он с особым интересом исследовал старообрядческую культуру.

Кира Лаврентьева:

— Как интересно! Но он ведь подвизался не только в Лавре: у него был интереснейший путь перехода в разные монастыри.

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Да, биография у него большая. Какое-то время он был и в Варницком монастыре, и в Спасо-Яковлевском монастыре. Была Франция, он много раз ездил на Афон и преимущественно приезжал в монастырь святого Павла. Там он общался с герондой Парфением, ныне здравствующим архимандритом, одним из старейших настоятелей афонских монастырей, а также с русскими священниками, которые там живут. Афонскую традицию он знал не понаслышке и не по книжкам, а благодаря собственному опыту. Какое-то время он жил на Афоне в отдельной келье, это уже в период жизни в скиту, на некоторое время уезжал туда. Но эти разговоры не сразу превратились в какое-то дело. Всё происходило не за один шаг. В итоге владыка Алексий (Поликарпов), тогда ещё архимандрит, наместник московского Данилова монастыря, предложил организовать скит. Отец Кронид принял это предложение и принялся за дело. Место выбрали недалеко от деревни Подмоклово, в Серпуховском районе Московской области, на другом берегу Оки, на татарском берегу, среди полей и лесов. Ближайший сельский магазин — в пяти километрах, а один из ближайших крупных населённых пунктов — наукоград Пущино.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Вообще, связь с афонской традицией довольно органична для русского монашества. Преподобные Антоний и Феодосий Печерские, преподобный Сергий Радонежский во многом восприняли традицию, пришедшую из Византии. И, конечно, через разных людей эта живая связь с Афоном всё время питала и поддерживала Лавру. То есть это не какое-то новое явление.

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Да, это, конечно, в русле традиции.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— И, как я понимаю, Преображенский скит, который был от Данилова монастыря, тоже ориентировался на афонские традиции?

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Да, он создавался не просто с очень явным упором на афонскую традицию богослужебную, но и архитектурную, и даже ту, которая касалась монашеских риз и шапочек. Отец Кронид понимал, что, с одной стороны, есть предписание, согласно которому монашествующие должны во время всей службы быть в клобуках. Но русский клобук довольно громоздкий, и тяжеловато постоянно быть в нём на службе без какого-то напряжения. Поэтому для Преображенского скита выбрали греческие облегчённые клобуки с наметкой, которая не пришита к клобуку, а снимается отдельно. Богослужение тоже выстраивалось по афонскому ритму. Важной книгой для нас было «Последование афонского богослужения», написанное иеромонахом Доримедонтом (Сухининым). Мы ориентировались на описанные там особенности, небольшие завитки на общей структуре службы брались, в том числе, из афонских традиций. Например, на всенощном бдении не просто поётся или читается 103-й псалом, но сначала читается его половина, а последние стихи пропеваются со своими троичными припевами. Это очень красивая традиция, о которой оставили свидетельства паломники XIX века, посещавшие Афон. Они рассказывали, как певцы, обливаясь потом, красиво по очереди пропевали каждый свой стих и припев, а затем возвращались в свои стасидии. И потихонечку богослужение обустроилось в таком афонском стиле, что келейные правила совершаются до того, как монахи приходят на утреню. Подъём в два часа ночи, в четыре начиналась полунощница. Если начинать с неё, получается размеренный вход в начало богослужения: утреня, которая достигает своего пика, если совершается со славословием, затем маленькая ложбинка в виде часов, а после этого — литургия. Но литургия служилась не каждый день: сначала только по воскресеньям, потом добавился четверг. Когда меня рукоположили в священники, мы служили литургию четыре раза в неделю — во вторник, четверг, субботу и воскресенье. И старались, чтобы по четвергам и воскресеньям причащалась вся братия.

Кира Лаврентьева:

— Отец Пантелеимон, давайте немного отмотаем разговор к началу. Для тех слушателей, которые вообще ничего не знают об игумене Крониде, расскажите буквально несколько слов о том, кто он такой, чем примечателен для Лавры и вообще для современного русского монашества. Давайте проведём через вас такое его портретное интервью.

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Мне кажется, общий портрет Лавры складывается из таких портретов скромных монахов. Не то чтобы каждый из них — ярко блистающая звезда, но сила Лавры как раз в крепком братстве и скромности тех братьев, которые там живут. Каждый аккуратно занимается своим делом, и отец Кронид был в их числе. Но при этом в скиту у нас время от времени возникала такая перефразировка библейского стиха: «Помяни, Господи, Кронида и всю кротость его», потому что кротость была важной, фундаментальной чертой отца Кронида. В Лавре он нёс послушания: череду на исповеди, череду на богослужении и много сил отдавал реставрационной деятельности. Он был сертифицированным реставратором, занимался реставрацией икон, очень тесно сотрудничал с музеем «Ризница», который находится на территории Лавры, и со специалистами, которые там продолжают трудиться. Они всегда ценили его внимательное отношение и очень взвешенные советы о том, как подходить к реставрации тех или иных предметов церковного искусства. Какое-то время отец Кронид заведовал в Лавре библиотекой. Его любовь к книжкам и книжной древности, конечно, не могла не заражать. В итоге в скиту появилась большая библиотека современной христианской и богословской литературы, а ещё он собрал прекрасную коллекцию старопечатных книг. Это одно из важнейших дел, которым он занимался. Есть скит, который благодаря ему был создан, и есть это собрание, которое сейчас перешло в библиотеку Московской духовной академии. Студенты уже пишут работы по этому собранию. И ещё у него была удивительная, постоянная внимательность. Когда человек к нему приходил, чувствовалось, что он для отца Кронида очень важен, со всеми его бедами и сложностями. Он не так много рассказывал, но был прекраснейшим слушателем.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Да, как раз недавно в Московской духовной академии прошла замечательная выставка, посвящённая памяти отца Кронида. Там были представлены некоторые книги из его удивительного собрания старопечатных изданий — само по себе оно напоминает отдельный музей книги. Он, конечно, мечтал о таком собрании. На выставке показывали и его реставрационные труды: некоторые иконы, которые он реставрировал лично, причём весь процесс был очень интересно представлен. Он ведь и сам писал иконы, да?

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Да, и богослужебные тексты чуть-чуть писал. Он приложил руку и к службе священномученику Крониду (Любимову), последнему из новомучеников Лавры.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Он же в честь него назван?

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Его постригли в честь древнего мученика Кронида. Но понятно, что с памятью о преподобномученике Крониде, который тогда ещё не был прославлен; его прославление состоялось позже.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Наши студенты Московской духовной академии с удовольствием приезжали в скит на несколько дней, иногда на всю Страстную седмицу или на престольный праздник. Им хотелось прикоснуться к чистой богослужебной традиции, к полноте церковного богослужебного круга, потому что это трудно найти в городских храмах и даже в монастырях. А там это было возможно: звучащее неторопливое слово можно было прочувствовать.

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— И пиком этих богослужебных торжеств были всенощные бдения. Они складывались постепенно, по мере того как крепло братство и больше людей могло в них участвовать, навыки византийского пения улучшались. Где-то пели знаменным распевом, где-то — византийским. Всенощные начинались около десяти часов вечера и продолжались до трёх-четырёх часов утра. Пение было неспешным, слышно было каждое слово, добавлялись уставные поучения, раскрывавшие суть праздника. Если это был престольный праздник в честь святителя Спиридона Тримифунтского, то читали фрагменты его жития. Но всенощные бдения совершались не каждое воскресенье, а только на великие двунадесятые праздники и в дни особо чтимых святых, потому что после такого торжества требовалось некоторое облегчение трудов.

Кира Лаврентьева:

— Не так давно мы записывали программу с Олесей Николаевой. Она рассказывала, что в девяностые годы, когда мы все только входили в церковную ограду, очень хотелось найти службу, которая длится подольше. Вот мы искали ночные службы, по четыре часа, как, например, в Дивеевском монастыре. Я помню это с детства: начинается в пять, заканчивается в девять, но в десять лет это долго. Искали возможность подвизаться, хотя бы подольше постоять на службе, помолиться, понести небольшой подвиг. А сейчас тенденция, наоборот, такая, что литургии, слава Богу, часто совершаются, но хочется поскорее пойти и заняться делами. Понятно, что городской ритм диктует свои условия, и слава Богу, что человек вообще ходит на литургию, причащается, живёт церковной жизнью. Но у современного человека есть желание ускориться, всё уместить в сложном графике. А та богослужебная традиция, о которой мы сейчас говорим, задаёт совершенно другой ритм жизни. Так?

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Нет.

Кира Лаврентьева:

— А почему?

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Бывает, приезжаешь в какую-нибудь обитель и понимаешь, что там действительно другой темп жизни, люди медленно разговаривают. Иногда приезжаешь куда-нибудь на север и понимаешь, что летом для них суета, а зимой, когда туристы уехали, начинается та самая, ими желанная, совсем неспешная жизнь, люди неспешно двигаются и неспешно говорят. А в скиту у меня было ощущение, что сохранялся вполне московский, интенсивный ритм жизни. Не было такого времени, когда ты просто завис и два часа созерцаешь, как медленно заходит солнце. Понятное дело, что это было связано и с жизненной силой самого начальника скита, и с теми, кто к нему прибился, — такими молодыми, двужильными людьми.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— А кто, кстати, прибился-то? Интересно, откуда собиралась братия там?

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Бог посылал. Потом появился монах Спиридон. В первую очередь к нам приходили люди академические, лаврские. Приехал друг отца Кронида, с которым они вместе учились, он много помогал. Потом приехали ещё два выпускника Лавры, один за другим. Так что это такой хороший академический задор. Сложно ведь сказать, что и в Московской духовной академии какой-то неспешный ритм. И в Лавре он тоже достаточно интенсивный. Вот этот же ритм сохранялся и в скиту, несмотря на то что он находился далеко от города. Отец Кронид прекрасно понимал, что самый опасный враг монаха — безделье, праздность, и с этим вполне удавалось справляться. В скиту появились огород и пасека, развивалась издательская деятельность, проводились научные исследования. Был написан документ о том, как скит мог бы развиться в научный центр, от которого затем отпочковывались бы другие центры. Отчасти это так и осталось фантазией, а отчасти реализовалось. Даже издательская деятельность требует огромной интенсивности. Вот отец Симеон отлично представляет, что происходит в издательстве: можно зайти, все сидят за своими столами, что-то делают, вроде бы никакой жизни не видно, но на самом деле работа идёт очень напряжённо. Все проживают эти книги, дорабатывают их, стараются довести до нужной высоты и глубины. Вот такая же интенсивность была и в скиту.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Да, мы часто вспоминаем старца Паисия, очень любим его труды. И во многом это произошло благодаря вашему издательству — «Орфографу», верно?

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Да, наше издательство «Орфограф» выпустило и «Житие преподобного Паисия» — жёлтую книжку, подготовка которой, конечно, требовала огромных усилий и погружала нас во все эти афонские реалии. Потому что, когда готовишь книгу, встречаешь непонятное слово — и сразу идёшь, читаешь энциклопедические статьи, разбираешься, кто такие эти самые эпитропы, и так далее.

Кира Лаврентьева:

— Программа «Лавра» на Радио ВЕРА. В студии у нас сегодня игумен Пантелеимон (Королёв) — настоятель Свято-Троицкого Данилова монастыря в городе Переславле-Залесском, преподаватель литургики Московской духовной академии. У микрофонов — архимандрит Симеон (Томачинский) и Кира Лаврентьева. В первой части нашей программы мы говорили об игумене Крониде (Кареве), который не так давно отошёл ко Господу (если я не ошибаюсь, в феврале 2025 года). Вспоминали его кротость и скромность, а также таланты, которыми он был одарён, и сейчас продолжим этот разговор. Но в конце первой части отец Симеон задал отцу Пантелеимону интересный вопрос об издании книг о старце Паисии Святогорце. Мы как раз говорили о житии старца Паисия, которое издавало издательство «Орфограф». Отец Пантелеимон рассказал, что когда издаёшь книгу про афонского монаха, то хочешь-не хочешь, но погружаешься в совершенно другой мир — мир Афона и его традиций, в том числе богослужебных. Это, конечно, очень интересно, ведь не так давно даже мы, миряне, в некоторой степени проживали эту жизнь — кто сколько мог, каждый в свою меру, благодаря сериалу об отце Паисии. Все сразу вспомнили его поучения и чудесный шеститомник бесед с ним, которые записывали монахини монастыря Суроти. Поэтому всегда приятно вспомнить нашего дорогого старца Паисия, даже в программе «Лавра».

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Ну и ваше издательство как раз этим занималось.

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Да, издательство выпускало шеститомник. И была ещё прекрасная книга — трёхтомник, «Новый Афонский патерик» о подвижниках конца XIX и XX веков. Там тоже было сделано много работы, и вникание во все эти афонские реалии нас вдохновляло. Знаете, у отца Кронида был удивительный талант: он умел, не вторгаясь и не заставляя, побуждать человека к действию так, чтобы всё происходило естественно. Наверняка опытный педагог всегда хочет, чтобы студент что-то сделал, и стремится ему помочь, но так, чтобы студент не заметил этой помощи и был уверен, что всё сделал сам. Вот такая удивительная кротость отца Кронида и здесь тоже проявлялась. Ещё хочется поговорить о том, как он служил. С одной стороны, это было яркое следование лаврской традиции, такая лаврская чёткость, аккуратность и внимательность. Он служил литургию, всегда имея при себе служебник, но все тексты литургии Иоанна Златоуста знал наизусть. Поэтому для него не было проблемой служить при самом минимальном освещении — с двумя свечками и лампадочкой. Понятно, что, когда я начал с ним сослужить, это требование распространилось и на меня. Не то чтобы я все тексты знал наизусть, но никаких налобных фонарей быть не должно.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Деваться некуда было, пришлось!

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Да. В первую очередь пришлось выучить ектеньи к Пасхе, чтобы можно было выходить со свечой в одной руке и орарем в другой, когда я ещё был диаконом. И дальше всё постепенно продолжалось: я учился запоминать тексты наизусть, но не могу похвастаться, что помню наизусть всё.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Интересно, отец Кронид формулировал преемственность по отношению к Лавре и трудам преподобного Сергия? Как он вообще это осмыслял, или так явно с вами не делился?

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Он мало что рассказывал. Преемственность проявлялась прежде всего в том, с какой любовью он говорил об отце Кирилле. Он брал нас с собой, когда отец Кирилл был ещё жив, но уже очень слабенький: мы навещали его в Переделкине. Конечно же, мы были и на отпевании отца Кирилла (Павлова). От отца Кронида мы перенимали определённый дух и настрой того, как принимать исповедь, как заниматься духовным руководством — с максимальной внимательностью, нежной любовью, не нарушая свободы человека, предоставляя ему возможность самостоятельно принимать решения и быть готовым принять даже то решение, которое может оказаться для него не очень выгодным. Яркий пример этому, когда владыка Феоктист пригласил меня стать настоятелем монастыря в Переславле. Я подошёл с этим вопросом к отцу Крониду, говорю: «Вот меня тут так огорошили. Как мне поступать?» А он ответил: «О, здорово! Давай, думай и решай сам».

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Хотя он терял своего ключевого помощника...

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Да. Это и есть поддержка в самостоятельном росте. Мне кажется, это та традиция, которая была заложена отцом Кириллом, внутри которой находится и владыка Алексий (Поликарпов) — наместник Данилова монастыря. Он тоже лаврский, чадо отца Кирилла. Вот хочется через таких духовных отцов и духовных дедушек в эту традицию вливаться.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— А если вернуться к старопечатному собранию замечательных книг, которым отец Кронид занимался много лет, — как он собирал эти книги? По какому принципу и как это происходило технически?

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Технически всё происходило так: он постоянно мониторил разные антикварные лавки, доступные в интернете, следил за аукционами, на которых выставляли книги, и покупал их. Он изучал каталоги старопечатных книг: какие издания есть, в каких собраниях находятся, о каких известно, что они были, но неизвестно, где находятся. Был и круг друзей и знакомых, которые что-то ему рассказывали об этом. Но это было непубличное делание. Своим сокровищем он с нами, как профессиональный библиотекарь и хранитель, не очень делился. В какой-то момент мы работали над ещё одной прекрасной книгой, изданной «Орфографом», — «Канон Пасхи: истоки толкование», и обратились к комментариям к слову святителя Григория Богослова, как раз у отца Кронида была древняя рукопись с комментариями к этому слову. И он, с огромным трепетом и всей строгостью выдавая нам эту книгу, предупредил: «Будьте супераккуратны, это очень-очень ценная рукопись». По-моему, она была XVI века. Вот такие раритеты перешли в библиотеку Духовной академии в том числе. Сейчас они доступны.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Да, это замечательно.

Кира Лаврентьева:

— А я вот сижу и думаю о том, что образы отца Кронида и других выдающихся, не побоюсь этого слова, монахов Троице-Сергиевой Лавры, живших и в XX веке, и в XVI веке, совершенно не укладываются в современные светские представления о том, что каждый человек обязательно должен быть лидером, проявить себя так, чтобы все о нём узнали. Но даже опыт ведения программ на нашей радиостанции показывает, что самые выдающиеся люди как раз очень мало говорят о себе. Это я сразу опережаю аргумент какого-нибудь слушателя, который скажет: «Ну, это монахам, им и не нужно себя проявлять. И правильно, что он был таким кротким и смиренным, а нам, мирянам, надо пробиваться». Но удивительно, что чем скромнее человек и чем меньше он говорит о своих талантах, тем больше они говорят за него, тем больше Господь его прославляет. Это интересный закон, он работает и в монашестве (там это особенно заметно), и в светской жизни. В конце концов, перед Богом все люди равны, а требования к духовной жизни у нас примерно одинаковые: возлюбить Господа и обожиться — в этом цель нашей христианской жизни. Слушая вас, я так хорошо представила себе отца Кронида. Я его не знала, не видела, но у меня сложился образ человека с какой-то Божьей простотой, бесхитростностью, без всякого притворства, даже социального, которое мы иногда используем, чтобы произвести впечатление. Вот мне кажется, что это было совсем не про него. Отец Пантелеимон, правильно?

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Ну конечно, да. Бесхитростность — это про него. В сложных ситуациях он, конечно, страдал и переживал, но слукавить, поступить хоть немного нечестно для него было невозможно. У него не было какого-то искусственно созданного образа. Он, может быть, даже пытался скрыться за спинами послушников: мол, вот молодёжь, молодёжи у нас везде дорога, а я тут постою рядышком. Но при этом он углублялся в работу, чтобы закладывать настоящий фундамент проектов и дел, которые должны были прослужить долго. Чтобы положить фундамент на крепком основании, нужно хорошенько заглубиться.

Кира Лаврентьева:

— Ну да, он же много чего сделал.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Один скит чего стоит!

Кира Лаврентьева:

— Да, это же огромный труд.

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Люди, которые приезжали и приезжают в скит, особенно в первый раз, испытывают огромное удивление. Вот ты выехал из Москвы, едешь час, закончились поселения, начинается грунтовая дорога, лес — и вдруг словно из ниоткуда появляется прекраснейший собор, копия храма афонского монастыря Ставроникита. И снаружи видишь такую красивую Византию, заходишь внутрь — а там фрески, мозаика, хоросы, лампады, всё внутреннее убранство афонского храма. Структура богослужения во многом определяется архитектурой храма и сама её определяет. Например, есть два клироса, которые поют, видя друг друга. Игумен фактически стоит внутри одного из клиросов, канонарх выходит на середину, что-то возглашает одному клиросу, что-то — другому. В определённый момент службы братия подходит прикладываться к иконам, в том числе к праздничной. Посреди храма нет аналоя: праздничная икона стоит чуть сбоку, и, входя в храм, ты видишь Царские врата, такой путь в Царство Небесное, мозаику на полу. Есть и уютный архондарик, где можно выпить кофе и побеседовать с кем-то из старших. Игумен тебя выслушает, улыбнётся, подбодрит. Всё это пропитано любовью и заботой о человеке. Но невозможно дарить такую нежную, ни к чему не обязывающую любовь, если ты сам пытаешься быть звездой, чтобы тебя любили. Если ты идёшь с пафосом, то забираешь любовь себе, причём скорее всего даже насильно. А если приходишь дарить любовь, то, возможно, будешь прятаться в тени и аккуратно отдавать её каждому человеку лично.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Кира, у вас загорелись глаза, но вам туда не попасть.

Кира Лаврентьева:

— Я знаю. Кстати, давайте поясним: в скиту живёт братия.

Игумен Пантелеимон (Королёв)

— Да, и это тоже афонская традиция: там для женщин доступ закрыт. Конечно, у отца Кронида не было ни капли женоненавистничества, просто он прекрасно понимал, что в чисто мужском сообществе действуют одни законы коммуникации, а стоит появиться женщине, даже пятилетней девочке, как эти законы меняются. Мужское начинает проявляться не совсем так, как отцу Крониду хотелось бы видеть в скиту.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Насколько я знаю, и мне посчастливилось присутствовать при том, как приезжал сам игумен афонского монастыря, отец Парфений.

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Отец Парфений приезжал не один раз. Он был у нас, когда только начиналась стройка нового храма, посвящённого святителю Спиридону, а потом приезжал, когда храм уже был закончен. Вспоминается, как отец Парфений ходит, такой большой, грузный, на вид суровый (хотя на самом деле очень заботливый и любящий), всё осматривает и говорит: «Всё у вас хорошо. Одного не хватает». Отец Кронид спрашивает: «Чего не хватает?» — «Моря у вас не видно» (смеются). Для греков, особенно живущих на Афоне, выйти и посмотреть на море — особое отдохновение.

Кира Лаврентьева:

— Сыплет соль на рану!

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Да, прекрасная шутка.

Кира Лаврентьева:

— Вот об этом и речь. Отец Кронид не побоялся снять внешние тщеславные одежды, потому что Господь предлагает что-то более ценное, чем оболочка, которую мы очень стараемся показать людям с лучшей стороны, чтобы они нас полюбили. Как вы сказали, отец Пантелеимон, силой мы часто выбиваем эту любовь. Это очень точно сказано.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Конечно, кончина была безвременной. Сколько ему было — пятьдесят пять лет, по-моему? В общем-то, он был ещё в расцвете сил. Но он успел составить замечательный каталог старопечатных изданий. Он вышел уже после его смерти, насколько я понимаю?

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Да, но этот каталог охватывает лишь часть собрания. Там ещё есть что описывать, так что есть куда приложить силы.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Мы много раз беседовали, и мне тоже посчастливилось тесно общаться с отцом Кронидом. Он всегда очень ратовал за объединение и сближение Лавры с академией, за их органическое взаимопроникновение. Переживал, что студенты стали реже ходить к лаврским отцам, старцам напитываться их опытом. Ну и недопонимания, трения между академическим сообществом и лаврской братией тоже беспокоили, потому что для него это была одна большая келья. Он же и сам окончил Московскую духовную академию, правильно?

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Да.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— И преподавал в Ярославской семинарии. По-моему, какое-то время он преподавал и в Московской духовной академии.

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Не помню, чтобы он преподавал в МДА.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Но со студентами он, конечно, всегда общался с большой радостью. Он принимал и угощал всех, кто к нему приходил.

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Да, угощать он любил и умел.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Вот эта органическая связь внутри большой кельи — как ты считаешь, какую роль отец Кронид отводил себе в этом?

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Конечно, с любовью принимать тех, кто приходил из академии, и с любовью увещевать академических, чтобы они всё-таки подстраивались под Лавру, потому что главенство в Лавре всё-таки принадлежит монашескому братству. Бывает какое-то недопонимание со стороны академии, что она находится в гостях у Лавры. Это длительное и плодотворное соседство, но полного слияния быть не может: у каждого свои задачи. Отец Кронид очень хотел, чтобы студенты прежде всего интересовались духовной жизнью, чтобы сухая академичность не заслоняла личного важного опыта — того, который приходит через богослужение, исповедь и самостоятельное переживание духовных трудностей. Он умел поддержать человека в сложный момент. Однажды отец Кронид сказал мне: «Сиди тут, я сейчас принесу тебе обед. Никуда не уходи. Я пока пойду заниматься делами, а ты просто посиди в моей келье». И это уже было своего рода терапевтическим действием, такое доверие. Потом, через несколько часов он закончил дела, вернулся и очень внимательно со мной поговорил. Его готовность помогать академии созидать пастырей — наверное, можно сформулировать именно так.

Кира Лаврентьева:

— Как хорошо сказано: помогать академии созидать пастырей!

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Думаю, да, это у него было. И, конечно, он не вербализировал это на публику. Отец Пантелеимон, а этот опыт общения с отцом Кронидом, литургическое погружение и жизнь в скиту помогают тебе в преподавании?

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Конечно, каждый день. В этом году у нас был настоящий праздник Студенты, которым я преподаю литургику, сами предложили — это не я начал, а они — приехать в монастырь и поучаствовать в богослужениях на первой седмице Великого поста. В академии в это время все студенты идут в храм, но большинство просто стоят и слушают, а вот возможность более активно участвовать, читать, есть далеко не у всех. И они напросились к нам в монастырь. Я сказал, что у нас есть келья, в которой могут одновременно жить четверо, и предложил им самим распределить эти четыре места на всю неделю: кто-то может приехать на подольше, кто-то — недолго побыть. Вот так студенты приезжали и участвовали в богослужении. Особенно усердствовали иностранные студенты: в какой-то момент вся 17-я кафизма была разделена на части и по-французски прочитана тремя разными студентами — франкофонами из Африки. Мне кажется, это вдохновило и наших прихожанок, пожилых женщин, которые могли сказать, что там по-славянски — ничего не понятно, а по-французски тем более. По-славянски как раз всё понятно после этого чтения. Но этот опыт вдохновил и студентов, они были очень рады. Мне кажется, такой опыт совместного богослужения, общей молитвы, трапезы и трудов очень полезен и для монастыря, и для духовных школ. Был у нас и другой опыт — не с академией, а со Свято-Тихоновским университетом, когда приезжали студенты и устраивали у нас богословский семинар. Они почти не участвовали в богослужении, совсем немного, но сам факт, что внутри монастырских стен идёт интенсивная богословская работа, правильным образом подбадривает весь монастырь. Есть наша более или менее обычная жизнь, а есть люди, у которых кипят мозги, которые вникают в патристические тексты и философские концепции. Такое соработничество вдохновляет.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Да, я помню, что отец Кронид придавал этому большое значение. Когда я был ректором Курской семинарии, он специально приглашал нас со студентами, оплачивал транспорт, селил нас, кормил — только бы мы могли погрузиться в этот мир. И наши студенты были абсолютно счастливы, находились под огромным впечатлением, а потом многие возвращались в скит. Поэтому эта традиция прекрасна.

Кира Лаврентьева (читает цитату)

«Чтобы понять Россию, надо понять Лавру, а чтобы вникнуть в Лавру, должно внимательным взором всмотреться в основателя её, признанного святым при жизни, чудного старца, святого Сергия, как свидетельствуют его современники».

— Такими словами священника Павла Флоренского мы всегда завершаем программу «Лавра» на Радио ВЕРА. Огромное вам спасибо, отец Пантелеимон!

Игумен Пантелеимон (Королёв):

— Спасибо за приглашение.

Кира Лаврентьева:

— Вы даже меня и всю женскую часть наших слушателей немножко погрузили в скитскую жизнь. В сам скит нам не попасть, но мы можем послушать, представить всё это себе и помолиться в тех храмах, куда нам можно заходить.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Есть женские скиты. Данилов монастырь в Переславле-Залесском открыт для всех. Пожалуйста, приезжайте!

Кира Лаврентьева:

— В этом часе с нами был игумен Пантелеимон (Королёв) — настоятель Свято-Троицкого Данилова монастыря в городе Переславле-Залесском, преподаватель литургики Московской духовной академии. У микрофонов — архимандрит Симеон (Томачинский), доцент Московской духовной академии, и Кира Лаврентьева. Мы прощаемся с вами, дорогие наши слушатели, до следующей недели. Всего вам доброго и до свидания!

Игумен Пантелеимон (Королёв)

— До свидания.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— До свидания.

---

Все выпуски программы Лавра. Духовное сердце России

• «Святитель Филарет (Дроздов) и преподобный Антоний Медведев». Евгения Суворова
• «Петр I и Троице-Сергиева Лавра». Евгения Суворова
• «Дмитрий Донской и Сергий Радонежский». Иеромонах Иоанн (Мерзляков)