«Святитель Иларион Киевский». Сергей Алексеев

Гостем программы «Исторический час» был доктор исторических наук Сергей Алексеев.

Разговор шел о святителе Иларионе, митрополите Киевском и Всея Руси — первом главе Русской Церкви славянского происхождения и о том, как на Руси появилось и развивалось монашество и какой была церковная жизнь на Руси в XXI веке.

Ведущий: Дмитрий Володихин

---

Дмитрий Володихин

— Здравствуйте, дорогие радиослушатели! Это Светлое радио, Радио ВЕРА, в эфире передача «Исторический час». С вами в студии я, Дмитрий Володихин. Сегодня мы поговорим об одном из светильников Русской Церкви, о человеке, который вошёл во все учебники, о человеке, который прошёлся по страницам огромного количества научных изданий (как, впрочем, и исторических романов), о человеке, который, наверное, является своего рода символом первых веков существования Русской Церкви, — это митрополит Иларион. Чтобы наше обсуждение получило хорошую, качественную научную основу, мы пригласили к нам в гости нашего, можно сказать, традиционного посетителя — доктора исторических наук, председателя историко-просветительского общества «Радетель» Сергея Викторовича Алексеева. Здравствуйте!

Сергей Алексеев

— Здравствуйте!

Дмитрий Володихин

— Прежде чем мы приступим к биографии митрополита Илариона, хотелось бы сказать, что он прочно и нерасторжимо связан с монашеством. Монашество в то время для Руси, можно сказать, ещё ребёнок: в XI веке, когда вышел на историческую арену митрополит Иларион, ему было всего ничего. Это сейчас монашество выглядит столпом культуры, а тогда оно было юным для Руси, чуть ли не революционным. Некоторые пишут о монашеской революции XI века, которая изменила жизнь, быт, культуру и общество на Руси. Так или иначе, мне кажется, стоит сначала поговорить о том, как воздвижение монашества на Руси было подготовлено всем ходом церковной истории.

Сергей Алексеев

— Вы правильно сказали, что монашество для Руси конца X — первой половины XI века было явлением революционным. И дело даже не в той монашеской эволюции в общественном сознании и культуре, которая будет связана с именами преподобных Антония и Феодосия Печерских в первую очередь, провозвестником которой выступил в том числе и митрополит Иларион, как один из самых ярких деятелей. Монашество не только для Руси, но и для всех новокрещённых стран Восточной, Центральной и Северной Европы было вызовом тому культурному и социальному укладу, который существовал до этого.

Дмитрий Володихин

— То есть, условно говоря, той подушке язычества, которая от одного только крещения не исчезает, не расходится и даже не истончается так быстро.

Сергей Алексеев

— Понимаете, даже не собственно язычество, а состояние ветхого человека, ограниченное природным законом и не требующее большего.

Дмитрий Володихин

— Но к тому времени у соседей, в частности у Константинопольской империи, существует достаточно разветвлённая система монастырей.

Сергей Алексеев

— Да, конечно.

Дмитрий Володихин

— То есть о ней как минимум на Руси знают достаточно долго?

Сергей Алексеев

— В Киеве знать, торговцы, которые останавливаются в Константинополе при церкви святого Маманта, конечно, знают о таком явлении, как монашество и встречаются с монашествующими в своих поездках в Византию. Более того, уже в конце X века чужеземные монахи появляются на Руси не так уж редко. И не только греческие, которых привёз в числе прочих Владимир Святой из Херсонеса, но и западноевропейские миссионеры или просто новые христиане, осевшие на Руси. Есть легенда о скандинаве Торвальде, который основал на Руси монастырь. В общем, явление знакомое, но на момент Крещения — знакомое, в основном, элите, верхушке общества.

Дмитрий Володихин

— А остальным — понаслышке, я так понимаю?

Сергей Алексеев

— Остальным сначала вовсе не знакомое, а потом действительно понаслышке. Посмотрите на это глазами человека родового общества: что это такое — люди не женятся? Или ещё хуже — женщины замуж не выходят? Посмотрите глазами того общества, где идея Владимира отобрать детей в школы вызвала суеверный ужас, по ним плакали как по погибающим. Хотя можно не сомневаться, что Владимир в тот момент прежде всего имел в виду создание кадров именно белого духовенства для молодой Русской Церкви. Итак, мы знаем, что уже с начала XI века монашество на Руси развивается, и это уже не только монахи греческие, приходящие на Русь, и не только монахи, принимающие постриг на самой Руси, но и русские монахи, принимающие постриг в Ромейской империи, на Афоне в первую очередь, где возникает русский монастырь.

Дмитрий Володихин

— Здесь стоит рассказать немного подробнее. Кто был учителями монашества для Руси, для русских монахов — южные славяне, принявшие христианство вместе с монашеством? А может быть, Афон, Святая Земля или Константинополь? Греки это или не греки?

Сергей Алексеев

— Это сложно, прежде всего потому, что мы об этом очень мало знаем. На Афоне, поскольку там принимали постриг, трудился Антоний Печерский. Есть предположение, что там побывал Иларион — правда, это на источниках никак не основывается.

Дмитрий Володихин

— То есть скорее всего был, но кто его знает.

Сергей Алексеев

— Точнее будет сказать: «мог быть». В любом случае, на Афоне было достаточно русских монахов, чтобы уже в первых десятилетиях XI века набрался целый монастырь — будущий Свято-Пантелеимонов, сначала монастырь Ксилургу, потом Пантелеимоновский. Таким образом на Руси скрещиваются разные влияния. Южнославянское влияние было, но оно очень слабо отразилось в повествовательных источниках. Мы можем судить о нём только по тому очевидному факту, что богослужебные книги, в том числе и древнейшие тексты монашеских уставов, в значительной части — не прямые переводы с греческого, а редакции южнославянских изводов. Огромное болгарское влияние на молодую Русскую Церковь несомненно было...

Дмитрий Володихин

— ... хотя в самой Болгарии не очень-то и замеченное.

Сергей Алексеев

— И в самой Болгарии не очень замеченное, и в наших источниках отражённое скорее существованием источников определённого рода, чем какими-то повествованиями в источниках. Было, естественно, греко-ромейское влияние — прежде всего из Херсонеса, откуда Владимир привёз духовенство, включая иеромонахов. По всей вероятности, монахи приходили в составе дипломатических и церковно-дипломатических миссий, и по иным нуждам, в том числе миссионерским, из центральных областей империи.

Дмитрий Володихин

— Архиереи тогда не обязательно были монашествующими — были и белые архиереи, но какие из них приходили на Русь, сейчас сказать сложно.

Сергей Алексеев

— Однако о первых русских митрополитах, архиепископах и епископах-греках по всем признакам можно сказать, что они были монашествующими. Кроме того, были и определённые влияния со стороны западного монашества, поскольку Запад проповедовал здесь, Церковь до 1054 года несколько десятилетий была ещё едина, хотя кризис в отношениях между Западом и Востоком наличествовал с IX века. Тем не менее с Запада монахи приходят, мы знаем, что на западе Руси были обители, основанные латинянами. Ну и тот эпизод (возможно, полулегендарный) с Торвальдом-путешественником — это скандинав, принявший христианство в Византии.

Дмитрий Володихин

— А для какого времени, для какого места можно с уверенностью сказать, что на Руси существует монастырь или хотя бы иноческая община?

Сергей Алексеев

— На Руси к началу XI века уже, несомненно, иноческие общины и монастыри существовали. Мы не знаем этих примеров большей частью, но можем догадываться о монастыре в Полоцкой земле, основанном Торвальдом. Знаем, что в Киеве было огромное количество церквей — сотни их насчитывались, и большая часть из них — именно церкви небольших обителей, созданных князьями (прежде всего, конечно, Ярославом Мудрым) и боярами.

Дмитрий Володихин

— Такие маленькие частные ктиторские обители.

Сергей Алексеев

— Да. Как рассказывает летопись, к середине XI века таких монастырей было уже очень много, и подавляющая часть русских монастырей была именно такая, то есть существовали они от щедрот тех или иных светских лиц, которые кормили монахов для своего благочестия, на помин и спасение своей души.

Дмитрий Володихин

— Но появление Печерского монастыря было вызовом ещё и этой системе. Об этом подробнее, потому что с этой обителью, самой, наверное, знаменитой на всей Древней Руси, митрополит Иларион был крепко связан.

Сергей Алексеев

— Да. Антоний Печерский, основатель Киево-Печерского монастыря, в миру мы знаем только его крестильное имя Антипа (возможно, славянского он и не имел), происходя из благочестивой семьи, как сказано. Он ушёл на Афон ещё в правление святого Владимира, не стал принимать постриг в уже существующем русском монастыре, а принял его в одном из греческих монастырей, и с самого начала был устремлён к жизни отшельнической. Вернувшись на Русь с благословением от Святой Горы Афон учредить на Руси монашеское общежитие по афонскому образцу, пересилив свою тягу к анахоретству, к отшельничеству, он долго странствовал по Киеву, Киевской земле, затем по Руси в целом и везде сталкивался с тем, что монахи очень укоренены в миру. Жили они в небольших монастырях, не по общежительному уставу чаще всего, жили от щедрот светских покровителей и тесно были с ними связаны, фактически находятся не просто на их содержании, а где-то даже под их главенством.

Дмитрий Володихин

— В своём роде духовные слуги?

Сергей Алексеев

— В определённом смысле — да. Тем более знать нуждалась в услугах духовных лиц — например, нужны были дьяки-писцы как для переписывания книг, так и для составления документов. А кто самый грамотный на Руси? Понятно, духовенство и монахи. Конечно, были исключения, с которыми, видимо, преподобный Антоний просто не пересёкся. Мы знаем, что в это время своими трудами уже занимается преподобный Ефрем Новоторжский, который на месте будущего Торжка основывает как раз около этого времени свою монашескую общину, но это были места очень далёкие. Позднее с его братом Моисеем Угриным Антоний будет строить ранний Печерский монастырь. Вообще связь Антония Печерского и Илариона — одна из загадок их судьбы, поскольку данные основных источников здесь несколько расходятся. Есть в последнее время выдвинутая гипотеза, которую пытаются примирить, перефразировав более поздний источник — Киево-Печерский патерик. Но я буду излагать более традиционную концепцию, которой придерживалась большая часть исследователей. Из летописного сказания следует, что Антоний Печерский обосновался в киевских пещерах (тогда ещё природных или расширенных вручную) после того, как эту самую пещеру близ Берестова покинул Иларион.

Дмитрий Володихин

— Получается, что Иларион был первым пустынником.

Сергей Алексеев

— С другой стороны, в Киево-Печерском патерике (это памятник в законченном виде начала XIII века) есть ссылка на несохранившееся житие Антония Печерского, относящееся практически к тому же времени, что и летопись (возможно, даже пораньше), и которым летописец пользовался. Там говорится, что Иларион свой монашеский постриг принял от Антония.

Дмитрий Володихин

— Что было до монашеского пострига мы знаем?

Сергей Алексеев

— Как это примеряли в XVII веке и, в общем, достаточно традиционная точка зрения в нашей церковной историографии (периодически она выдвигается) состоит в том, что Антоний во время первого посещения Киева, когда исследовал порядки в монастырях, нашёл и расширил эту самую так называемую Варяжскую пещеру под Берестовым, тогда познакомился с Иларионом и совершил одно из первых своих пострижений. Возможно, в это же время он постриг и будущего ростовского епископа Леонтия (по другой, новейшей версии, его постриг Иларион, именно так надо переосмыслить фрагмент Киево-Печерского патерика в этом ключе, но повторяю: я придерживаюсь более традиционной точки зрения). После этого Антоний пошёл странствовать дальше по Руси, а Иларион нашёл его пещеру, поселился в ней и жил там, пока не был призван князем Ярославом.

Дмитрий Володихин

— Иларион нашёл пещеру или был туда поселён Антонием?

Сергей Алексеев

— Тому, что он был поселен, прямого свидетельства нет. По летописному рассказу следует, что Антоний её нашёл и расширил своими трудами. Позднее, когда он эти места покинул, Антоний по возвращении снова нашёл эту пещеру и поселился в ней.

Дмитрий Володихин

— А до пострига Иларион кем был? Мы знаем хоть что-то?

Сергей Алексеев

— Мы ничего не знаем. Тут и начинается гадание, что, возможно, он побывал на Афоне, возможно, как-то познакомился с латинским обрядом. Несомненно, это был человек образованный. Он хорошо владел греческими текстами в оригиналах — это ясно из его произведений. Он был, несомненно, одарённым ритором, и это позволяет предполагать, что он получил начальное или начально-среднее образование, основы которого были заложены на Руси в конце X века. В таком случае он должен был происходить из лучших людей города, то есть тогдашнего среднего класса или чуть выше.

Дмитрий Володихин

— Учился в школе по призыву Владимира Крестителя, но мог быть даже из какой-нибудь дружинной семьи.

Сергей Алексеев

— Возможно. Но старшую дружину бояр не обязывали отдавать детей, а вот «старшую чадь», то есть слоем ниже (младшая дружина, чиновники, купечество) — их детей призывали, да.

Дмитрий Володихин

— Ну хорошо. Таким образом, получается вот какая вещь: Антоний находит пещеру, постригает Илариона (мы даже имени его мирского не знаем), Иларион остаётся в этой пещере жить, расширяет её, потом Антоний после странствий по Руси возвращается сюда. Каково их взаимодействие? Или их судьбы уже разошлись?

Сергей Алексеев

— Они должны были знать друг о друге, естественно. Иларион стал митрополитом, и ему, наверное, была небезразлична судьба Антония. Но мы ничего не знаем об их взаимодействии в этот достаточно продолжительный период. Если придерживаться традиционной хронологии жизнедеятельности Антония Печерского, это период примерно в два десятка лет или чуть больше.

Дмитрий Володихин

— А когда это: 20-е, 30-е годы?

Сергей Алексеев

— Не ранее 30-х годов, поскольку мы знаем, что к Антонию успел присоединиться Моисей Угрин после своего возвращения из польского плена, это должны быть ещё 30-е годы XI века.

Дмитрий Володихин

— И к Антонию постепенно присоединяются монахи, но традиционного монастыря пока не рождается — рождается община. А Иларион покинул это место. Что мы знаем от точки его пострижения и жизни в пещере под Берестовым до принятия митрополичьего сана?

Сергей Алексеев

— Здесь мы уже на твёрдой почве летописного рассказа и собственной автобиографической заметки Илариона (очень краткой, но сообщающей некоторые детали о нём). Берестово было княжеской резиденцией. Там были леса, княжеские охотничьи угодья, и Ярослав Мудрый довольно часто эти места посещал. Он приметил Илариона и забрал его в берестовскую церковь. Иларион принимает священнический сан, он иеромонах — так он себя и называет в автобиографической заметке. По всему контексту, по описанию отношений Ярослава и Илариона в Летописи и по дальнейшим действиям Ярослава, Иларион становится княжеским духовником. Очевидно, он произвёл на Ярослава глубокое впечатление своим подвижничеством и своей самостоятельностью. Хотя его стезя стала иной, чем стезя Антония, но мы знаем, что он был сторонником независимости монаха от щедрот светских людей, от их власти и от вмешательства в мирские дела. Однако ему пришлось служить в миру, потому что Ярославу был нужен не только духовник, не только священник в Берестове, но и более значимый деятель Русской Церкви — настоятель строящегося Софийского собора, который задумывался Ярославом как кафедральный, как поклон в сторону Святой Софии Константинопольской...

Дмитрий Володихин

— ... и как наш ответ Софии Константинопольской.

Сергей Алексеев

— Да. Более того, по замыслу Ярослава, реализовавшемуся в итоге, на Руси должно быть три Софии в трёх главных городах: Киеве, Новгороде и Полоцке. В Новгороде строил его сын Владимир, в Полоцке начал строить его племянник Брячеслав, а заканчивал его внучатый племянник Всеслав.

Дмитрий Володихин

— Я так понимаю, великий князь Киевский хотел бы переместить Илариона из Берестова в Киев, сделать его главой огромного беспокойного хозяйства и духовным лидером, поставив настоятелем собора Святой Софии.

Сергей Алексеев

— Да, и он это сделал. Все данные на это указывают, в том числе и факт того, что в Святой Софии было произнесено главное произведение Илариона — «Слово о законе и благодати». Тут, конечно, примешивался момент всё возрастающей напряжённости к концу 30-х годов в отношениях с Византией. Ярославу нужно было русское духовенство, в том числе высшее духовенство. Одна из немногих, даже практически единственная вещь, которая известна о русском митрополите Феопемпте, присланном из Константинополя после смерти предыдущего митрополита Иоанна (скорее близкого и союзного Ярославу), — это то, что он переосвятил Десятинную церковь, построенную Владимиром.

Дмитрий Володихин

— Зачем?

Сергей Алексеев

— Неизвестно. Один из летописцев счёл нужным подчеркнуть, что «переосвятил церковь, построенную князем Владимиром на православном основании».

Дмитрий Володихин

— Ну что ж там, иконоборцы какие-нибудь у нас были? Нет, уж поздновато.

Сергей Алексеев

— Возможно, было определённое недоверие, связанное с личностью первого настоятеля Десятинной церкви Анастаса Корсунянина, который в итоге перешёл на сторону польского князя Болеслава и с ним ушёл с Руси. Или с южнославянским влиянием...

Дмитрий Володихин

— Какие-нибудь богомилы, не дай бог?

Сергей Алексеев

— Дело не в реальности, а в том, что могли подозревать в Константинополе, или что мог подозревать или продемонстрировать своё подозрение в этом отношении греческий иерарх.

Дмитрий Володихин

— «А давайте на всякий случай, от греха, переосвятим».

Сергей Алексеев

— Как раз к этому времени окончательно разгромлено Первое Болгарское царство, в Болгарии назревает новая война (и она случится в начале 40-х, через год после этого действия Феопемпта). А книги на Руси богослужебные в большинстве своём болгарского происхождения. Но самым главным было то, что исчезло в конце 30-х годов то родственное доверие, которое возникло между Киевом и Константинополем после Крещения Владимира.

Дмитрий Володихин (после перерыва)

— Дорогие радиослушатели, это Светлое радио, Радио ВЕРА, в эфире передача «Исторический час». С вами в студии я, Дмитрий Володихин. У нас в гостях доктор исторических наук, председатель историко-просветительского общества «Радетель» Сергей Викторович Алексеев. Мы беседуем о митрополите Иларионе и сталкиваемся с тем, что Иларион является настоятелем Святой Софии (недавно построенной, это вторая половина 30-х годов XI века), и в этот момент происходит переосвящение Десятинной церкви. И вот вопрос: известнейшее произведение Илариона, в частности «Слово о законе и благодати», как-то связано с этим?

Сергей Алексеев

— Можно предполагать, что связано, хотя оно было произнесено всё-таки позднее, уже в 1040-х годах — обычно его датируют этим временем, скорее даже второй половиной 1040-х, иногда предполагают точную дату — 1049 год, но это из области гипотез.

Дмитрий Володихин

— То есть около десяти лет Иларион просидел на настоятельстве, прежде чем стать митрополитом. Что произошло за это время?

Сергей Алексеев

— За это время напряжённость в политических отношениях между Русью и империей вылилась впервые за долгое время в войну 1043 года. Неудачный, катастрофический поход новгородского князя Владимира Ярославича на Константинополь с гибелью и пленением многих из русской рати. По всей вероятности, поскольку после этих событий митрополит Феопемпт больше нигде не упоминается, в условиях военного времени он покинул Киев, по всей видимости.

Дмитрий Володихин

— Бросил паству?

Сергей Алексеев

— Или был выслан, тоже не исключено.

Дмитрий Володихин

— Это очень может быть, потому что он мог мыслиться как проводник воли соседнего враждебного на тот момент государства.

Сергей Алексеев

— Да, потому что напряжение накапливалось долго: Ярослав смотрел на последних византийских императоров, сменявших друг друга через придворные интриги и перевороты, как на узурпаторов. С другой стороны, в Византии притесняли русских купцов, русских монахов. В общем, отношения были тяжёлые. На Руси, конечно, есть епископы: в Новгороде епископ Лука, в Ростове епископ Леонтий, упомянутый ранее. Других мы не знаем, но они есть. И главой киевского духовенства в этой ситуации оказывается настоятель главного киевского собора.

Дмитрий Володихин

— Первое лицо убыло так или иначе, а второе лицо — настоятель самого крупного храма и духовник великого князя.

Сергей Алексеев

— И в этом качестве Иларион создаёт «Слово о законе и благодати». Его часто называют первым памятником древнерусской литературы, но правильнее назвать его первым датируемым памятником древнерусской литературы. Потому что мы не знаем, когда точно было создано Иаковом Мнихом древнейшее житие («Память и похвала князю Владимиру») — примерно тогда же. И мы не знаем, когда, возможно, им же была создана первоначальная редакция «Сказания о Борисе и Глебе». Но «Слово о законе и благодати» Илариона мы действительно можем твёрдо поместить в 40-е годы XI века. Что ещё можно сказать об этом памятнике? По праву его можно назвать первым богословским произведением в истории Руси, в истории русской литературы. Святитель (тогда ещё настоятель Софийского собора) разбирает сложный и всегда актуальный для христианской мысли вопрос о соотношении Ветхого Завета — закона, и благодати — Нового Завета. Это вполне традиционное решение, демонстрирующее его богословскую мудрость и хорошую богословскую подготовку в знакомстве со святоотеческими решениями этой проблемы.

Дмитрий Володихин

— Притом никого в этом тексте наш будущий первый иерарх ни с кем не ссорит.

Сергей Алексеев

— Текст вполне спокойный. Закон — путеводитель к благодати и истине, но теперь торжествует именно благодать и истина. Ясно, что текст отражает полемику с иудаизмом, который имел место в первые десятилетия на Руси (в Киеве была большая еврейско-хазарская община с X века ещё, и князю Владимиру предлагали, как вариант, принять иудаизм). Этот вопрос оставался актуальным, и с этим связан некоторый полемический пафос «Слова о законе и благодати». Помимо этого, у «Слова» есть и вторая тема — уже не только богословская, но в хорошем смысле богословско-публицистическая, богословско-политическая даже. Иларион осмысляет роль и значение в истории христианства, в истории Церкви и в истории своей родной страны Крещения Руси и деятельности Владимира в том числе. Святость Владимира по контексту всего повествования для Илариона несомненна, как и для Иакова Мниха. Иларион во многом перекликается с Иаковом, хотя явно не пользовался его текстом, и в первую очередь выступает как проповедник, а не как повествователь. Это именно слово, гомилия. В итоге богословское произведение к концу перерастает в похвалу князю Владимиру и в прославление новой христианской Руси, отказывающейся от язычества; русских князей, уподобившихся святым, — Елене и Константину; и наконец, прославление благочестивых трудов по устроению храмов, по расширению христианской грамотности правящего князя Ярослава и его супруги Ирины (Ингигерды), которую Иларион, разумеется, называет её крестильным именем Ирина. Вот о чём «Слово о законе и благодати». Завершает памятник пространная молитва, и нет оснований полагать, что она добавлена позже — это органическая его часть. Позже добавлена та самая автобиографическая заметка, где Иларион рассказывает о своём восхождении на митрополию. Можно отметить, что Илариону принадлежит ещё одно произведение, к сожалению, не имеющее у нас академического издания и не переиздававшееся, по-моему, в течение полутора веков, а по древнейшим спискам вообще не изданное — «Послание к брату столпнику». Оно обращено к некоему монаху, избравшему столпническую стезю — пребывание на столпе как вид отшельничества и подвижничества. Произведение это сохранилось в южнославянских списках. Обращу внимание, что в Сербии Иларион был в XIV–XV веках, спустя столетия после своей кончины, видимо, довольно популярным духовным писателем: один из сербских авторов позаимствовал текст «Слова о законе и благодати» для прославления сербского святого правителя Стефана Немани. И там сохранилось, в частности, как отдельный памятник «Послание к брату-столпнику» (у нас оно сохранилось только в цитатах XVI века, в выписках фактически). Лейтмотив послания тот, о котором я уже говорил: монах должен быть независим от мира, независим от мирских владык.

Дмитрий Володихин

— В принципе, это то, что могло быть взято у святого Антония Печерского, или, если Иларион был на Афоне, то напрямую с Афона.

Сергей Алексеев

— Да. Та идея, что монах должен жить трудом рук своих, очень близка тем идеям, которые легли в основу рождения Печерской обители, и подтверждает связь Илариона с преподобным Антонием.

Дмитрий Володихин

— Вернёмся к «Слову и о законе и благодати»: видим ли мы в данном случае какую-то связь между этими двумя произведениями и конфликтом, который происходил во внешнеполитической сфере?

Сергей Алексеев

— Поскольку «Слово о законе и благодати» утверждало идею, которую печерский летописец через несколько десятилетий провозгласит как «Бог избрал страну нашу на последние времена» (явно апеллируя к идее «последние станут первыми»), то в «Слове о законе и благодати», переходящем в «Похвалу Владимиру», можно видеть отголоски церковно-политической ситуации 1040-х годов.

Дмитрий Володихин

— Но она постепенно рассосалась.

Сергей Алексеев

— Да, в 1046 году был подписан мир, на Русь вернулись русские пленники (к несчастью, многие из них вернулись ослеплёнными — такова константинопольская политическая традиция, врагов действительно ослепляли, вплоть до константинопольских царей). Но на Русь не прибыл новый митрополит. Прибыла дочь (а по другой версии — племянница) императора Константина Мономаха в качестве невесты любимого сына Ярослава Мудрого Всеволода, и вскоре у неё родится сын — прославленный Владимир Мономах. На Русь прибыли певчие для собора Святой Софии, но не митрополит.

Дмитрий Володихин

— И тут для Ярослава, который был, очевидно, оскорблён этим, возникла ситуация переиграть всё церковное устройство.

Сергей Алексеев

— Во всяком случае надо помнить, что Ярослав был образованный человек — один из первых образованных в княжеском роду, христианские книги сам читал, как говорит один летописец. И он знал, что в принципе существуют разные способы формирования церковной иерархии с Древней Церкви: выборность епископов, Собор. Он, должно быть, знал, учитывая свои ясные сведения о ситуации в Византии, и о ситуации внутрицерковной, довольно много о студийском движении, которое как раз в это время выдвигало идею выборности епископов, а не поставления их сверху Патриархом Константинопольским. Отношения Студийского монастыря с Константинопольской Патриархией — очень долгая история, временами абсолютно братская, временами печальная.

Дмитрий Володихин

— Для нас важно то, что в Киеве о студийском движении не то чтобы могли знать, а скорее всего знали. Дорогие радиослушатели, сейчас мы подходим, может быть, к самому значимому событию в жизни митрополита Илариона — а именно тому, как великий князь киевский Ярослав Мудрый продвинул его на митрополичью кафедру.

Сергей Алексеев

— У нас есть об этом короткая летописная запись, к которой летописец начала конца XI — начала XII (скорее всего Нестор) присоединил жизнеописание Илариона, а следом и историю основания Печерской обители. В поставлении Илариона митрополитом он нашёл повод рассказать об истории становления своего монастыря. Произошло это в 1051 году (иногда оговаривают: возможно, в начале 1052 года, но это уже детали). В Летописи сказано: «Поставил Ярослав, собрав епископов, митрополитом русина Илариона».

Дмитрий Володихин

— Это традиция выборности, но это, конечно же, поведение, которое в принципе не могло понравиться Константинополю. Отношения уже не столь враждебные, но митрополит почему-то не прибыл, и князь сказал: «Вы знаете, я сам, без вас, могу решить эту проблему. Лучше бы вы её решали, но если нет — отлично, я справлюсь сам».

Сергей Алексеев

— Иларион в своей автобиографической заметке смиренно благодарит Бога за то, что произошло, задумывается о том, что это для него, но чётко даёт понять, что это была инициатива князя. Очень важно отметить: к этой автобиографической заметке Иларион присоединяет исповедание веры.

Дмитрий Володихин

— То есть «вы не подумайте, что я хочу внести какие-то новины».

Сергей Алексеев

— Исповедание веры, в точности соответствующее Никео-Цареградскому Символу веры. Почему это актуально? Русь очень тесно связана политически и брачными узами с латинским Западом. Это 50-е годы; противостояние приближается к роковой черте 1054 года, когда прозвучат взаимные отлучения. Очевидно, было очень важно заявить, подчеркнуть и зафиксировать навеки, что Русская Церковь — Церковь Православная, что она верит так же, как верит Церковь Греческая...

Дмитрий Володихин

— То есть Церковь Восточно-христианская по Константинопольскому обряду.

Сергей Алексеев

— Но в данном случае речь не об обряде, а именно о догматах.

Дмитрий Володихин

— Когда говорят о восточном обряде, просто показывают различия Западной Церкви и Восточной. Здесь, может быть, играл определённую роль политический мотив, то есть Ярослав говорит Царьграду: «Я сам ставлю митрополита — извините, не надо было медлить. С другой стороны, этот митрополит поддержит вас в случае столкновения с Западной Церковью». Может быть, в этом хитроумном дипломатическом образе действий Ярослава своего рода призыв к обмену?

Сергей Алексеев

— Возможно. С этим связана, кстати, комично-драматичная источниковедческая история. Когда кардинал, осуществивший в 1054 году церковный раскол, возвращался в Константинополь, он возвращался через Русь. А в католической историографии с начала XVIII века, а затем XIX–XX веков, в том числе в русскоязычной, это всё расцвело в красивую историю о том, как его встречал чуть ли не лично Ярослав (ну, может, Ярослав уже умер, тогда Изяслав Ярославич) и митрополит Иларион, и они его с почётом приняли. Что написано в источнике, в отчёте самого Гумберта: «В русском городе меня нагнали послы византийского императора, чтобы поговорить». Всё.

Дмитрий Володихин

— Всё остальное может быть и выдумкой.

Сергей Алексеев

— Всё остальное — результат цитирования друг друга католическими церковными историками.

Дмитрий Володихин

— Митрополит Иларион правил достаточно долго, это ведь не год и не два?

Сергей Алексеев

— Он правил как раз недолго: в 1055 году грек-митрополит Ефрем уже в Киеве.

Дмитрий Володихин

— Но это не год и не два. Учитывая, что, как правило, духовными водителями Церкви становятся люди в возрасте, они сменяют друг друга чаще, чем государи. Известно ли, что он успел сделать за это время?

Сергей Алексеев

— Самое известное, помимо утверждения православной веры Русской Церкви при своём восшествии, — это церковный устав, создание основ русского церковно-канонического права. Это, конечно, совместное дело, и церковный устав недаром называют «Церковный устав Ярослава». Это была часть более широких мероприятий князя Ярослава Мудрого по превращению Руси в полноценное государство.

Дмитрий Володихин

— С одной стороны, устав церковный, с другой стороны, в нём использованы светские законы Константинопольской империи, законы градские.

Сергей Алексеев

— Да, законы градские использованы. Но право делилось на Руси на княжий суд и суд митрополичий, епископский. Владимир Святой вывел в юрисдикцию церковного суда вопросы, связанные с моралью и верой (даже косвенно). Ярослав заложил основание светского права, создав «Древнейшую русскую правду», и вот теперь он создаёт церковный устав. Да, в нём используются византийские нормы как канонического, так и городского права, но при этом они приближены к русской специфике. Например, оговариваются права и обязанности отдельных русских социальных слоёв, делается акцент на тех правонарушениях, которые имели место на Руси.

Дмитрий Володихин

— Например?

Сергей Алексеев

— Например, первая статья направлена против умыкания невест.

Дмитрий Володихин

— Ну да. Не хочется считать это национальной спецификой, но языческой.

Сергей Алексеев

— На Руси мать Ярослава Рогнеда была взята его отцом князем Владимиром ещё в языческую эпоху без её согласия, по итогам военных действий.

Дмитрий Володихин

— Итак, мы смотрим на создание закона, регламентирующего деятельность Церкви, в котором использованы нормы константинопольского права с добавлением этой самой национальной специфики. Всё это вводится в реальность нашей Церкви; Церковь в будущем живёт по уставам Владимира и Ярослава. Но вот вопрос: даже если учесть, что Иларион жил недолго, через четыре года его уже нет в живых, и приезжает митрополит-грек из Константинополя — он что, сразу признал и эти законы, и митрополита Илариона? Без его воли всё произошло?

Сергей Алексеев

— Сложный вопрос. Ефрем (так звали нового митрополита), когда приехал, имел предысторию. Скорее всего это тот самый Ефрем, ученик новгородского епископа Иоакима, который два года без воли Ярослава занимал Новгородскую кафедру, не будучи поставлен епископом, в итоге был им смещён и замещён епископом, святителем Лукой. Когда Ефрем прибывает на Русь, первый, кто это ощутил на себе, — именно Лука Новгородский: по доносу холопа его заточают, и он несколько лет проводит в заключении. Митрополит-грек Ефрем в Константинополе стал достаточно заметным лицом в митрополичьей администрации (у нас его печати есть с византийской титулатурой) или, точнее, в придворном клире. Он сразу показал, кто в доме хозяин. Другое дело, что позже Лука был освобождён, а холоп, его оговоривший, наказан. Но насколько признавали Илариона митрополитом, мы просто не знаем.

Дмитрий Володихин

— Его признавала Русь.

Сергей Алексеев

— Конечно. И в истории Русской Церкви он остался. Его признавали южные славяне, переписывавшие его сочинения, особенно в Сербии, и пользовавшиеся ими как образцом для собственных текстов. Он остался в истории Русской Церкви, и остался церковный устав. Церковным уставом Ярослава и Илариона пользовались ещё в XV и даже отчасти в XVI веке. Труды Илариона, конечно, не прошли даром.

Дмитрий Володихин

— Но, очевидно, он был признан де-факто, поскольку Ефрем не мог прибыть при живом и действующем митрополите Киевском. А если он прибыл через четыре года, значит, у него были основания не ехать всё это время в Киев.

Сергей Алексеев

— Есть такая романтичная версия некоторых наших историков XI века, что Иларион удалился от мира в Печерский монастырь и позднее именно он будто бы был Никоном Великим — знаменитым переводчиком и, возможно, основоположником русского летописания. Но это, скорее всего, несколько романтичная легенда, потому что Никон действовал уже при Ярославе (судя по традиционной хронологии истории Печер), а монашеское имя Илариона — очевидно Иларион.

Дмитрий Володихин

— Очевидно, версия эта в большей степени фантазийная. Пришло время подвести итоги: митрополит Иларион — огромная фигура в истории Руси, истории Русской Церкви и истории русской культуры: первый русский богослов, один из первых русских писателей, первый митрополит из русских и человек, который вместе с великим князем киевским Ярославом Мудрым реформировал жизнь Церкви. Личность огромная! Я, честно говоря, жду, когда в серии «Жизнь замечательных людей» появится биография митрополита Илариона. А сейчас, дорогие радиослушатели, мне осталось с вашего позволения поблагодарить Сергея Викторовича Алексеева за его работу, проведённую между нами, просветительскую, и сказать вам: спасибо за внимание, до свидания.

Сергей Алексеев

— До свидания.

---

Все выпуски программы Исторический час

• «Первые русские гонщики». Александр Музафаров
• «Казаки и Суворов». Дмитрий Володихин
• «Ярослав Васильевич Смеляков». Сергей Арутюнов

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов