«Протоиерей Георгий Флоровский». Аркадий Малер

У нас в студии был старший преподаватель Государственного академического университета гуманитарных наук Аркадий Малер.

Разговор шел о судьбе и трудах яркого деятель русского зарубежья, богослова, религиозного мыслителя протоиерея Георгия Флоровского.

Этой беседой мы завершаем цикл из пяти программ, посвященных портретам представителей русского зарубежья.

Первая беседа с Александром Абросимовым была посвящена протопресвитеру Александру Шмеману (эфир 12.01.2026)

Вторая беседа с Натальей Ликвинцевой была посвящена матери Марии Скобцовой (эфир 13.01.2026)

Третья беседа с Юлией Клепиковой была посвящена Георгию Федотову (эфир 14.01.2026)

Четвертая беседа с Сергеем Чурсановым была посвящена Владимиру Лосскому (эфир от 15.01.2026)

Ведущий: Константин Мацан

Константин Мацан

— Светлый вечер на Радио ВЕРА. Здравствуйте, уважаемые друзья. В студии у микрофона Константин Мацан. Этой беседой мы продолжаем и завершаем цикл, который, напомню, на этой неделе в часе с 8-ми до 9-ти Светлого вечера у нас выходит и который мы назвали «Богословские портреты русского зарубежья». Сегодня наш герой — это мыслитель, без которого невозможно себе представить ландшафт русской религиозной мысли 20-го века, в частности, зарубежной, и совсем конкретно, богословской, в каком-то смысле богослов по преимуществу — отец Георгий Флоровский. Проводником в мир его наследия, мысли, жизни станет Аркадий Маркович Малер, старший преподаватель государственного академического университета гуманитарных наук, член Синодальной библейско-богословской комиссии. Добрый вечер.

Аркадий Малер

— Здравствуйте.

Константин Мацан

— Не первый раз вы у нас на волнах Радио ВЕРА и в этих наших циклах интеллектуальных. Так получилось, что когда-то давно, когда только эти наши циклы по пять программ выпускались, одним из первых вообще был цикл у меня про религиозных мыслителей-апологетов, мы с вами говорили про Владимира Николаевича Лосского.

Аркадий Малер

— Да.

Константин Мацан

— Вчера тоже в нашем цикле вышла программа про Лосского с Сергеем Анатольевичем Чурсановым. А вот сегодня мы с вами говорим, наверное, про второго крупнейшего богослова русского зарубежья отца Георгия Флоровского. Пожалуй, эти два имени, Лосский и Флоровский, сильно связаны и, наверное, об их дружбе и переписке мы пару слов скажем. Я так сказал в начале программы, что отец Георгий Флоровский в каком-то смысле богослов по преимуществу. Вы бы с этим согласились или здесь есть некое обобщение до неточности?

Аркадий Малер

— Он стал богословом. Изначально он должен был бы быть историком русской мысли в целом и философии в особенности. Начинал он как специалист по именно русской религиозной философии, шире — по истории русской интеллектуальной культуре. И когда мы читаем его самое главное произведение, opus magnum, «Пути русского богословия», мы понимаем, что он выходит далеко за рамки богословия как такового. Но, конечно, поскольку он встал на путь православного мировоззрения, православного вероучения и впоследствии принял священство, то в итоге стал богословом по преимуществу.

Константин Мацан

— То, что вы сказали, действительно, один из его известнейших трудов «Пути русского богословия» в каком-то смысле тоже парадоксально, потому что он описывает историю русской культуры.

Аркадий Малер

— Да, интеллектуальной культуры.

Константин Мацан

— Интеллектуальной культуры, да. И даже когда мы со студентами проходим курс истории русской философии, один из основных источников — книга Георгия Флоровского. Наряду с другими, Синьковским, с Николаем Онуфриевичем Лосским и с современными исследованиями, невозможно пройти мимо работы Флоровского «Пути русского богословия». Что это за выбор и не является ли он парадоксальным, а в чем-то спорным, описывать историю русской интеллектуальной культуры именно как пути русского богословия? Не философии, не литературного творчества, а именно богословия.

Аркадий Малер

— Я думаю, прежде всего, нужно напомнить, что эта книга была результатом его собственной эволюции, как философской, так и богословской. Это результат его долгих страданий душевных, умственных, в этом качестве нужно воспринимать. Она задумана была, как история богословия, но стала историей русской интеллектуальной культуры просто потому, что в рамках богословия ему было тесно. Ему хотелось говорить о многом, и, может быть, можно было ее по-другому назвать. Его основная задача была в том, чтобы смотреть именно историю русской религиозно-философской мысли и богословской мысли с строго православной точки зрения, как он ее понимал. В этом смысле это был первый опыт в истории всей нашей мысли, опыт уникальный, опыт для кого-то болезненный, горький. Но до сих пор крайне актуальный, я считаю.

Константин Мацан

— 29-го года книга, по-моему?

Аркадий Малер

— 37-го.

Константин Мацан

— А, 37-го, да, позже. Вы сказали про путь отца Георгия Флоровского, путь из точки А в точку Б, понятно, что не сразу он стал священником, да и принятие священства стало неким результатом какого-то пути. Какие главные вехи на его пути вы выделили бы. Вы сказали про его страдания, про его сомнения. Что это был за путь? От чего к чему он шел? Как он стал в итоге тем, кем стал? Было ли у него на пути какое-то религиозное обращение или переход из одного качества в другое?

Аркадий Малер

— Я думаю, надо вспомнить, что сам отец Георгий был выходцем из священнической семьи, его отец был ни много, ни мало кафедральный протоиерей, настоятель самого крупного в Одессе храма. Семья была очень образованная, интеллигентная. Сам он окончил с золотой медалью гимназию, а потом учился на историко-филологическом факультете Императорского Новороссийского университета, собственно Одесского университета. Для него самого его одесское происхождение имело большое значение, он об этом потом сам писал, потому что он прошел мимо московских и петербургских салонов эпохи Серебряного века, он был более независим от этой специфической декадентской субкультуры. Она как бы прошла мимо него, и он мог на нее смотреть отстраненно, дистанцированно. Я считаю, что это очень важный опыт. При этом, будучи с детства человеком православным, воспитанным в семье священника очень почетного в свое время, уважаемого, он какое-то время выбирал не между верой и безверием, он был с самого начала человеком православно верующим, но между профессиями. Его изначально интересовала именно история философии, он к богословию пришел от философии, а не наоборот. Вначале это был кропотливый ученый, который занимался историей русской мысли, писал рецензии на журналы, на какие-то новые издания проходные, сейчас забытые всеми. А далее случилась катастрофа 17-го года, и уже в 20-м году его семья вынуждена эмигрировать на Запад, сначала в Болгарию, в Софию, потом из Софии в Прагу, а потом он оказывается в Париже. Это довольно классический путь русской эмиграции, на этом пути у него тоже были существенные переломы. Будучи изначально, как он сам себя понимал, православным христианином, ориентированным на православное миропонимание, он пережил определенный мировоззренческий кризис, связанный с 17-м годом, который многие тогда переживали. Он очень хотел понять, в чем Промысл Божий того, что случилось. Неужели то, что случилось, это что-то совершенно бессмысленное, не имеющее никакого значения для Церкви, для Священной истории. Тогда он в 21-м году связался с князем Николаем Трубецким, его другом Петром Савицким, то есть основателями евразийства, и сам вместе с ними участвовал в составлении первого евразийского сборника, потом еще и второго и третьего. Отец Георгий Флоровский, вопреки тому, что мы про него знаем, был вообще-то сооснователем евразийства, и был единственным богословом в евразийстве. Я вам скажу за себя, как человек, который в свое время пережил очень остро не то что увлечение евразийством, а просто был евразийцем и, не в последней степени благодаря отцу Георгию Флоровскому, вышел из евразийства, я будучи евразийцем, не понимал, что он там делал. Его взгляды не имеют ничего общего с этим учением. Евразийство предполагает геодетерменизм, что всё определяется географическим фактором, предполагает определенную фатальность истории. А Флоровский наоборот отстаивает принцип свободы выбора, свободы личности, непредсказуемости истории и детерминированности, открытости. Он об этом писал в этих сборниках. Если спросить, что он там делал, ответ следующий, он в этом увидел некий парадоксальный, неожиданный взгляд на историю, на русскую историю. Не утверждая прямо, что советская власть какое-то благо несет людям, он этого не говорил, но он считал, что это новая историческая возможность и мы должны по-новому на это взглянуть. В этом был футуристический задор, который находится в откровенной контрафазе со всем, что писали евразийцы. Поэтому он, будучи членом этого кружка, участвуя в их сборниках и даже ревностно реагирует на какие-то выпады против евразийцев. У него были статьи против целого ряда авторов, которые выступали против евразийства, против Струве, например. Он писал «окамененное бесчувствие» о тех, кто не воспринимает евразийство, это люди бесчувственные. Он вдруг отворачивается от него и уже в 1928-м году пишет большую статью «Евразийский соблазн». Она вполне логична, понятна, предсказуема, потому что он исходил из собственных позиций, разрывает с этим движением, что самое смешное, обвиняя его, что оно политизировано. Оно и было политическим с самого начала. Здесь я должен сказать, что отцу Георгию Флоровскому, с моей точки зрения, была свойственна некоторая, как это ни удивительно, социально-политическая наивность. В том смысле, что он не сразу понимал, с чем он имеет дело, что это политики, это идеологи, вот здесь геополитики. А он пытался искать везде высшие смыслы с той точки зрения высокой, которая уже не видит эти детали. Не понимает, что здесь люди занимаются политической борьбой, а не поиском каких-то философских оснований. Ну, а разорвал с евразийством — это было для него болезненное событие. А далее другая важнейшая веха, это его разрыв со всей традицией и субкультурой русского религиозно-философского ренессанса.

Константин Мацан

— Аркадий Малер, старший преподаватель Государственного академического университета гуманитарных наук, член Синодальной библейско-богословской комиссии, сегодня с нами в программе Светлый вечер. Так, продолжаем. Этот разрыв с традицией русской религиозной философией уже как-то, видимо, нас подводит всё больше и больше к тому облику богослова в жизни отца Георгия.

Аркадий Малер

— Да, это так. Потому что он фактически первый, будучи преподавателем Сант-Сержа, то есть института святого Сергия в Париже, зная лично весь этот круг авторов, всех этих философов и богословов и заняв кафедру патрологии по предложению самого отца Сергия Булгакова, не будучи патрологом, погрузился с головой в историю святоотеческой мысли. И пришел к окончательному выводу, что тот путь русской религиозной философии, который представлен самим Булгаковым, это путь софиологии, в первую очередь, философии всеединства, мягко скажем, противоречит христианской ортодоксии, то есть собственно православию. И начал критиковать русскую религиозную философию, в первую очередь, софиологию с православных позиций. Сначала это было не очень заметно, он пишет свои знаменитые учебники по истории патрологии. Дальше это превращается в целый ряд статей и завершается его фундаментальной работой «Пути русского богословия». Именно Флоровский — это тот человек, который обозначил этот четкий водораздел в истории русской религиозной философии между парадигмой Соловьева, которая доминировала безраздельно до 30-х годов по крайней мере, и тем движением, которое он сам основал и которое было названо им же самим неопатристическим синтезом.

Константин Мацан

— Давайте об этом поподробней поговорим. Большая тема и философия всеединства, но, не входя в подробности специальные, что главным образом, по мнению отца Георгия Флоровского, не соответствовало философии всеединства, тому идеалу знания, которое было у самого отца Георгия.

Аркадий Малер

— Прежде всего, отец Георгий считал, что русская религиозная философия, по крайней мере, начиная с Соловьева, на самом деле раньше, испытала очень сильное влияние немецкого идеализма и, в конечно счете, немецкой мистики, которые, как мы помним, в основе своей постулируют существование некоего безличного Божественного начала. Это по-разному называется. Это унгрунд некий, безосновное у Якоба Бёме. А потом это абсолют или абсолютный дух или абсолютное у Шеллинга, у Гегеля. Это понятие находится в конфликте с христианским пониманием Бога, потому что наш Бог — это Личность, это Божественная Троица, это три Личности. А начало немецкой мистики, немецкого идеализма принципиально безлично. Не говоря уже о том, что дальше начинается откровенно гностические либрисценции, которые абсолютно противоречат православному мировоззрению. Флоровский считал, что и Владимир Соловьев и другие авторы более или менее сознательно или бессознательно поддались влиянию немецкого идеализма и создали некий синтез богословско-философский, который выдается за подлинное православие, на самом деле является просто авторским философским проектом, тем, что называется философией всеединства. Не случайно уже при жизни Соловьева его называли русским Оригеном, русским Шеллингом. Это красиво, пафосно звучит, но что это с точки зрения православного христианства? Поэтому, я думаю, что в центре внимания критики Флоровского это представление о Боге, как о некоем безличном начале или начале, внутри которого есть гностический конфликт. То есть это, в конечном счете, спор с пантеизмом и гностицизмом, с этими двумя позициями. И далее, что принципиально для Флоровского, это идея свободы воли, человеческой свободы личности, которая не может быть детерменирована никакими историческими мистическими парадигмами, традициями, детерменантами просто потому, что человек — это образ Божий. В этом смысле, конечно, Флоровский один из столпов православного персонализма в нашей стране, независимо от того, как мы к этому относимся, и независимо от того, каков его собственный персонализм. Это именно критика с позиции православного христианского персонализма. Здесь я бы лично настойчиво рекомендовал нашим слушателям прочесть две его очень важные работы. Это, во-первых, «Метафизические предпосылки утопизма», работа 1926-го года, и знаменитая его статья «Спор о немецком идеализме», 1930-го года. В этих двух работах Флоровский в концентрированной форме изложил свою критику этого пантеистического детерменистского подхода. Он это всё узрел в русской религиозной философии. А тут нужно понимать, что он был представителем младшего поколения и сам Булгаков пригласил его на эту кафедру патрологии, он во многом был обязан. В этой ситуации начать критиковать было крайне сложно. А это всё еще происходит в ситуации эмиграции, где мир очень тесный, где все выживают и физически и психологически. Поэтому, с моей точки зрения, это был его самый настоящий интеллектуальный подвиг и духовный подвиг вне зависимости от деталей, от каких-то аспектов, которые мы можем обсуждать и должны обсуждать.

Константин Мацан

— Да, допустим, у отца Георгия есть статья, в том числе и про учение о Софии. Ее разворачиваешь, читаешь, думаешь, здесь будет какая-то непримиримая критика, например, отца Сергия Булгакова. А отец Сергий там просто не упоминается, зато упоминается Ориген. Критикуя вроде как древнего автора, да к тому же осужденного Собором Оригена, вот так мягко критика идет в адрес тех, кто себя с оригенизмом соотносит.

Аркадий Малер

— Я вообще скажу, что то, что лично мне не хватает в отце Георгии, в его работах, это, как ни странно, некоторой системности и цельности. Притом, что он критиковал всячески романтическое начало европейской русской культуры, в том числе за ее иррациональность, за аморфность мысли, надо сказать, что почти всё, что написал Флоровский, по форме, по жанру, по стилю — это довольно красиво написанные, но достаточно свободные философско-богословские эссе. Его в этом смысле очень просто читать, даже «По пути русского богословия» это огромная работа, это фолиант огромный, но ее можно читать как некий цикл статей, буквально в метро, в автобусе. Это легко написано, он пишет, как дышит, он пишет, как говорит. У него много недосказанностей, недоговоренностей, троеточие, отточие, намеки, полунамеки. Прямо скажу, меня это всегда раздражало. Здесь нужно поставит точку и сказать, что ты имеешь в виду. Нет, он как бы останавливается и предлагает дальше поразмыслить. Но, по сути, конечно, это беспощадная критика русской мысли, именно в той части, в которой она ориентируется на тот самый романтизм. Но он был против того, чтобы излагать православное мировоззрение в форме жесткой системы, жесткого понятийного аппарата, как, кстати, и его друг и соратник Владимир Лосский, мною весьма любимый и почитаемый. Я лично считаю, что это была большая их проблема и ошибка, потому что в итоге эта позиция православного персонализма и неопатристического синтеза, который они проповедовали, не превратилась в доктрину, не превратилась в систему. Поэтому она у многих ассоциируется чуть ли ни с западным экзистенциализмом, с попыткой философствовать в жанре беспредметного эссе. Эта проблема есть.

Константин Мацан

— Мы поговорили про критическую, отрицательную часть, что не нравилось отцу Георгию Флоровскому в традиции русской религиозной философии. Давайте теперь поговорим про положительную часть, про неопатристический синтез. Опять же, для людей, не погруженных в контекст, в эти тексты, в эту проблематику научную, историко-богословскую, может показаться даже чем-то странным, лозунг «назад к отцам».

Аркадий Малер

— «Вперед к отцам», это принципиальная разница.

Константин Мацан

— Ну, так или иначе. Я не случайно говорю «назад к отцам», хотя лозунг был «вперед к отцам», потому что отцы были и, вроде бы, есть, и никому в голову не придет их наследие выносить за скобки, как кажется. И вдруг возникает ряд мыслителей, из которых первый отец Георгий Флоровский, который говорит, отцов забыли и надо к ним возвращаться, а в этом смысле идти вперед к ним, заново их открывать. И, кажется, с чего вообще вся проблема возникла? Раз мыслители говорят, что нужно возвращаться, что, забыли, получается отцов?

Аркадий Малер

— Здесь, как минимум, две проблемы. Первая проблема заключается в том, что, действительно, если взять наших ведущих христианских мыслителей 19-го — начала 20-го века, всю плеяду великих русских религиозных философов, их обращение к отцам Церкви было постольку поскольку. Когда нужно, мы ссылаемся на Василия Великого, когда хотим на Шеллинга, когда хотим на Бёме, иногда можем вспомнить Дионисия Ареопагита. То есть это довольно произвольное цитирование. Да, это фундаментальная проблема, поскольку, как мы знаем, источник нашей веры — Православная Церковь, чьё учение изложено в двух текстовых корпусах. Это Библия и весь корпус текстов отцов Церкви, то есть Священное Писание и Священное Предание. Это, извините, банальность школьная была этими авторами забыта. Отец Георгий напоминает, что вообще-то хорошо было бы вернуться к отцам, начать их цитировать, их читать и сверять свои мысли с их мыслями. Вторая проблема не менее существенная, заключается в том, что даже люди, считающие себя глубоко традиционными, православными, забывают о том, что отцы Церкви это не просто какие-то почетные архивные мыслители прошлого, которых нужно почитать, а это неизменное наше общехристианское наследие и это те, кого мы должны читать, обсуждать каждый день. Век отеческий, и в этом важная мысль Флоровского, не закончился. Он продолжается до конца времен, просто потому что Святой Дух действует в Церкви и поэтому отцы Церкви будут до конца времен. Отцы Церкви 19-го века онтологически, метафизически не менее значимы, чем отцы Церкви 4-го и 1-го века. Мы сейчас с вами сидим, общаемся, вполне возможно, в данный момент где-то за стенкой ходят современные отцы Церкви, в будущем их прославят, на них можно будет ссылаться, их можно будет цитировать. Это и есть церковное учение. Многие забыли, что отцы Церкви это не прошлое, это настоящее и это будущее.

Константин Мацан

— Мы вернемся к нашему разговору после небольшой паузы. У нас сегодня в гостях Аркадий Малер, старший преподаватель Государственного академического университета гуманитарных наук. Дорогие друзья, не переключайтесь.

Константин Мацан

— Светлый вечер на Радио ВЕРА продолжается. У микрофона Константин Мацан. В гостях у нас сегодня Аркадий Маркович Малер, старший преподаватель Государственного академического университета гуманитарных наук, член Синодальной библейско-богословской комиссии. Мы говорим сегодня о русском богослове, философе, историке философии и культуры отце Георгии Флоровском. Обсуждаем сейчас, может быть, центральный его концепт, неопатристический синтез. Та разница, которую мы упомянули в конце прошлой части нашей программы, разница между лозунгом «назад к отцам» и «вперед к отцам».

Аркадий Малер

— «Вперед к отцам».

Константин Мацан

— Надо еще дорасти до этой мысли «вперед к отцам», что она значит.

Аркадий Малер

— Это значит, что мы должны каждый раз обращаться к отцам Церкви не как к прошлому, а как настоящему и будущему, к тому, что нас с вами обгоняет. Отцы Церкви были умнее нас и есть умнее нас не в силу своих каких-то особых качеств личных, а просто потому, что в отличие от нас они имели и имеют прямое общение со Святым Духом. Их мнения о тех или иных богословских вопросах то, что называется, Богодохновенны, и это принципиальный момент. Если мы рассматриваем отцов Церкви просто как интересных христианских авторитетов, как их воспринимали протестанты, тогда их можно изучать наравне с другими любыми мыслителями. Их мнения о чем бы то ни было не более значимо, чем мнение любого современного христианского писателя любой конфессии. В этом смысле, да, отец Георгий совершил, не хочу это понятие употреблять, но консервативную революцию в Церкви. Он заставил вновь читать отцов как живых современных авторов, это правда. Отсюда возникает идея неопатристического синтеза. Она изложена им фактически в конце «Пути русского богословия», он там уже обозначил эти позиции. Потом будет отдельный доклад на Оксфордской конференции патрологической. Здесь сразу стоит сказать, что это программа, которая покоится на четырех принципах. Первый принцип это и есть принцип «вперед к отцам», принцип патристический. Почему это неопатристический синтез? Не потому что предлагается как-то по-новому, иначе осмыслить отцов, предложить одних отцов вместо других, он нео просто потому, что он современный, что он сегодняшний. Никакого здесь иного сущностного смысла нет, иначе это была бы попытка создать новое православие, так называемую неордотоксию. Всё, что мы осмысляем, все мировоззренческие, богословские, философские вопросы, если мы православные христиане, должны осмыслять вместе с отцами Церкви, опираясь на отцов Церкви во всем объеме. Когда спрашивают: ну, это значит, нужно много читать? Да, надо много читать. Да, извините, кто сказал, что православие — это два притопа, три прихлопа? Православное христианство — это высокоинтеллектуальная религия, предполагающая, что вы много думаете, много читаете, много осмысляете. И когда говорят: а как же святые, которые мало читали? У них было прямое Богообщение. Если у вас оно есть, прекрасно. А если нет, извините, надо начинать читать книжки. Другого здесь пути не будет. Это и есть принцип «вперед к отцам» и попытка поставить отцов Церкви в центр внимания. Не забудем, что сама Библия, Священное Писание — это тоже часть общего Предания Церкви. Те тексты Библии, которые мы сейчас считаем каноническими, когда-то каноническими не были, это, можно сказать, канонизированное Предание. Это первый принцип — патристический. Второй принцип для нашего православного уха более чем знаком, это соборность. Здесь нужно уточнить, что Флоровский под соборностью имеет в виду не то, что имели в виду русские славянофилы или какие-то иные авторы 19-го века. Он пишет специально слово кафоличность, потому что это и есть буквально соборность. Сразу скажу, что это понятие на русский язык невозможно впрямую перевести, нет полного аналога. Кафоличность предполагает одновременно и вселенскость и некую целостность. Это принцип, при котором мы понимаем, что наша Церковь, с одной стороны, не имеет границ, не может иметь, Христос пришел ко всему человечеству. С другой стороны, у нее есть границы четкие догматические, канонические. И соборность у Флоровского означает следующее. Когда мы с вами решаем любую проблему мировоззренческую или даже не очень значительную проблему, мы должны ее решать вместе со всей Церковью, начиная с отцов Церкви. Это то, что не понимают многие современные православные люди, которые часто открывают велосипед и начинают с нуля какие-то вопросы осмыслять так, как будто Церковь никогда об этом не задумывалась. Церковь существует две тысячи лет. Только за последние20 лет в нашей Церкви написано очень много очень важных документов, принятых архиерейским собором по очень многим вопросам, начиная со знаменитых «Основ социальной концепции Русской Православной Церкви». Если вы себя считаете православным христианином и пытаетесь решать какие-то вопросы, например, политические, социальные, исторические, сначала нужно узнать, что об этом говорит Церковь в своих документах официальных и в речах и писаниях отцов Церкви. Тогда наша мысль будет соборна, мы в Церкви не одиноки, мы в Церкви мыслим вместе со всей Церковью. Это вполне православный принцип. Эти два принципа патристичности и соборности, я думаю, не вызывают вопросов ни у кого, кто считает себя православным, насколько я знаю. А вот дальше идут два принципа, которые все-таки споры вызывают. Третий принцип — это историчность. Это принципиальный принцип, извините за тавтологию, у Флоровского. Речь идет о том, что мы должны воспринимать историю как живой процесс непредсказуемый, открытый процесс открытого общения между Богом и человеком, человеком и человеком, и всегда учитывать конкретный исторический контекст, когда мы решаем какую бы то ни было проблему. У нас как у любителей прошлого, любителей архаики, традиции, это естественно, сам во многом такой, часто бывает соблазн решать актуальные вопросы так, как они бы решались в 4-м веке или в 5-м веке. Но мы должны понимать, что нас Господь отправил в это время, в эту эпоху, и мы здесь сегодня должны быть ей актуальны, насколько это возможно. Поэтому что такое призыв быть историчным? Это призыв быть актуальным и современным в хорошем христианском смысле слова. Здесь стоит сказать, что историзм Флоровского стоит различать с понятием историцизма. Историцизм предполагает некий детерменизм, что есть некие законы истории некие циклы исторические. Флоровский категорически против этих законов истории, против циклов истории, это его принципиальная позиция. Кстати, именно поэтому он начал с того, что писал диссертацию о Герцене. Казалось бы, где православие и где Герцен. А потому что Герцен, левый секулярный мыслитель, утверждал, что нет никаких законов истории, что мы принципиально свободны в истории и историей правит свободная воля.

Константин Мацан

— Алогизм истории, писал Герцен.

Аркадий Малер

— Да, алогизм истории, за что потом его упрекали марксисты, что в истории все-таки какие-то законы есть. Почему Флоровский в свое время обратился к Герцену, почему обратился к евразийству? Он увидел там некую свободу воли, свободу творческого поиска исторического. Для него это принципиально, он хочет, чтобы православие было открыто, чтобы оно было современно именно для того, чтобы оно обращало как можно больше современных людей. Четвертый принцип, самый дискутируемый, это принцип эллинизма или, более точно скажем, христианского эллинизма. Что утверждает Флоровский? Поскольку его позиция предполагает, что православное христианство — это абсолютно неотмирное вероучение и мировоззрение, и он очень не хочет его завязывать ни на какие контексты исторические, ставить его в услужение каким бы то ни было нациям, странам, народам, государствам, он пытается найти какой-то корень на земле, который бы буквально удерживал, почти как понятие катехона, православное христианство в некой минимальной целостной форме, чтобы оно не распылялось. Он пытается найти эту форму. Это как раз и есть культурный эллинизм. Новый Завет написан на греческом языке, большинство отцов Церкви писали на греческом языке, Византия говорила на греческом языке. Поэтому этот культурный эллинизм есть та форма, которой мы должны придерживаться просто для того, чтобы не распыляться, не размываться. Я вам скажу, не будучи каким-то особым эллинофилом, я с этим готов согласиться. И он оговаривает, что это именно христианский эллинизм, что это эллинизм воцерковленный. Но здесь стоит сказать, что мы могли бы согласиться и эту позицию принять, но стоит учитывать, что сам отец Георгий все-таки был эллинофилом. Если взять его «Пути русского богословия», заметим, что он ничего не прощает русским, прямо скажем, никакие огрехи, никакие ошибки, и почти всё или, по крайней мере, многое прощает грекам. То есть там, где русские у него не правы, там греки оказываются правы. Как он объяснял кризис в России духовный, кризис церковный, откуда вообще все наши беды? Когда спрашиваю у студентов, угадайте, и называю десять вариантов, ни один не попадает, потому что это невозможно себе представить. Оказывается, все наши беды от того, что русская Церковь обрела некое самостояние, некую автокефалию, к которой она никогда не стремилась, но получила ее вынужденно, как мы знаем. Виноват у него чуть ни во всем Иосиф Волоцкий, потому что он хотел создать сильную Церковь, политически активную. Он видел в этом зачатки национализма, партикуляризма, оторванности от вселенского начала христианства, от вселенского византизма. Он считал, что в идеале Русская Церковь должна быть в орбите Константинопольского патриархата, византийского начала, не обладая собственным суверенитетом. Это, конечно, крайне раздражающе звучит для наших патриотов и националистов, и это тогда очень раздражающе звучало, но проблема отца Георгия в том, что он не видел, что происходит с самим Константинопольским патриархатом. Сам он туда ушел, как мы знаем, безоговорочно, у него такой проблемы не было именно потому, что он был эллинофилом. И здесь я вынужден признать, что в этом отношении он был человек политически ограниченный, не сознательный, он не увидел те проблемы, которые сейчас мы не просто видим, а мы уже жертва этих проблем. Поэтому этот пункт четвертый, неопатристического синтеза, христианский эллинизм — это правильный пункт, это хороший пункт, я считаю, но его нужно правильно понимать, иначе мы в итоге перегнем и окажемся в пространстве нехристианского эллинизма, просо будем подверстывать православие под интересы государства Греция или греческих традиций, это неправильно.

Константин Мацан

— Сегодня эта концепция неопатристического синтеза и призыв «вперед к отцам», как вам кажется, насколько услышан, или это по-прежнему, дискутируемая концепция?

Аркадий Малер

— Влияние этого проекта было огромным, потому что Отец Георгий, не один, конечно, а вместе с Владимиром Лосским сломали доминирующую парадигму софиологии. И во второй половине 20-го века, и в начале 21-го века целые плеяды русских и нерусских, что очень важно, западных деятелей православных находились уже под влиянием неопатристики. Когда я пришел в свое время в церковное пространство, то Флоровский, Лосский были само собой разумеющиеся авторитеты, не обсуждаемые. А потом уже началась волна критики их, это отдельная большая тема. Влияние было очень большое, они были в этом смысле услышаны, постоянно их цитировали. Флоровский — центральная фигура русского богословия, по крайней мере, середины и второй половины 20-го века. Но проблема заключается в том, что, к сожалению, Флоровский не преобразовал свои мысли в некую замкнутую философско-богословскую систему, в некую четкую доктрину и расставил некоторые красные флажки, чего делать нельзя. Он, вроде, пишет про то, что мы должны быть актуальны и историчны, но любая попытка заговорить о том, а как мы видим тогда, например, наше социально-политическое бытие с православной точки зрения — это его уже не интересует. Это уже какая-то не очень интересная, приятная и даже приличная тема, что мы будем обсуждать? Как нам с православной точки зрения обустроить нашу жизнь? И это очень свойственно неопатристике. Я думаю, что во многом это связано с тем, что эта мысль формировалась в эмиграции, в диаспоре, для этих авторов сама идея о том, что мы должны обсуждать какие-то проекты или прожекты относительно нашего будущего, как нам обустроить Россию, как нам обустроить Церковь, вселенную, считали совершенно утопическими. Мы живем в диаспоре, мы живем в эмиграции, мы должны в ней выживать буквально, быть благодарными католикам и протестантам, что они приглашают нас на свои площадки, дают даже свои храмы для богослужений. А эти все разговоры о русском будущем и о том, как устроить жизнь с точки зрения православия — досужие. В итоге это всё ушло к другим течениям русской мысли. Сегодня мы должны воспринимать эту традицию, этот проект дифференцированно, понимая всю его, как это ни удивительно, историческую обусловленность. Сам Флоровский очень боялся, что его мысль, его позиция будет исторически детерминирована, исторически обусловлена. Оказывается, его мысль тоже подвергается исторической обусловленности, она тоже по-своему жертва своего времени, к сожалению.

Константин Мацан

— Аркадий Малер, старший преподаватель Государственного академического университета гуманитарных наук, член Синодальной библейско-богословской комиссии, сегодня с нами в программе Светлый вечер. Если поговорить о личности самого отца Георгия, о каких-то моментах в его жизни, в его поведении? Я где-то, помню, читал короткую оговорку, что отец Георгий о чем-то сказал в свойственной ему едкой манере. Или я слышал свидетельство человека, который общался с кругами русской эмиграции, с наследниками тех, кто знал корпорацию преподавателей Сант-Серж, и говорили, что иногда побаивались к отцу Георгию на исповедь ходить, потому что мог что-то очень жестко сказать. Условно говоря, к отцу Василию Зиньковскому любили на исповедь ходить, он был добрый, добродушный, приятный.

Аркадий Малер

— Это вполне понятно.

Константин Мацан

— Как про него в одном сочинении говорилось: зюзюкающий Зиньковский, немножко по произношению своему, был все-таки из Малороссии. И отец Георгий более едкий и скептический. Как в вас отзываются эти свидетельства? Какой у вас у самого из чтения об отце Георгии, свидетельств сложился его личный портрет.

Аркадий Малер

— Я прямо скажу, что если читать его тексты, включая «Путь русского богословия», то видно, что человек пишет язвительный. Эти все его отточия и многоточия — это не только дань романтической традиции, а это внутреннее состояние духа. Это попытка что-то такое сказать, но не до конца, потому что дальше уже будет оскорбление, дальше будет что-то совсем неприятное. Об этом многие писали, многие намекали. Да, он по психологическому настрою был человек едкий, язвительный, почти все его выступления и цитации, которые я знаю по этому поводу, об этом свидетельствуют. Это нередко, очень правильные высказывания, правильные выражения. Например, когда он все-таки вопреки всему вернулся в Сант-Серж, который фактически раскритиковал в пух и прах, ему не могли уже там дать кафедру патрологии, поскольку ее занимал архимандрит Киприан (Керн), то ему предложили кафедру нравственного богословия. Он не очень хотел ее возглавлять, но возглавил, свою первую лекцию начал с того, что у православного христианства нет понятия нравственности, но есть понятие святости, так что мы с вами дальше будем обсуждать исключительно понятие святости.

Константин Мацан

— Хороший заход.

Аркадий Малер

— Хороший заход. Это не совсем так, потому что мы говорим о нравственном богословии, но это правильная провокация для дальнейшего рассуждения. Или можно вспомнить, когда в очередной раз ему предъявили претензию, что как же так, век отцов давно закончился, а вы всё говорите о том, что он продолжается, он говорит: ну, я же есть. Я, говорит, не думаю, что он себя считал отцом Церкви, но имел в виду в широком смысле слова, что мы, отцы православные, продолжаем существовать, еще Святой Дух действует в Церкви. Да, это так, но я думаю, что эта его манера не позволила многим объектам его критики, прямым и потенциальным, его услышать. Да, это правда.

Константин Мацан

— А ведь в его жизни был важный момент, как его работа в Америке, переезд из Парижа, из этой среды, не только эмигрантской, но интеллектуальной среды, в Америку. Мы знаем, что, допустим, отец Александр Шмеман, про которого у нас тоже в нашем цикле на этой неделе была программа первая, открывающая, переехал в США по приглашению отца Георгия Флоровского. Причем, в дневниках отец Александр об этом вспоминал, едва ли не как об авантюре. Что отец Георгий пригласил в какой-то небольшой непонятный приход в США служить и непонятно, куда и на каких условиях. Но поехал отец Александр с супругой на корабле. Большую деятельность развернул отец Георгий в США. Что это была за работа?

Аркадий Малер

— Во-первых, он уже не мог быть в Париже, потому что он был среди людей, с которыми у него был открытый богословский конфликт. Совершенно естественно, что он хотел Париж покинуть. Прекрасно, что его пригласили в Америку, замечательно, что он туда поехал. Там он обрел второе дыхание и очень много сделал для развития американского православия. Еще ранее Флоровский, еще времен своего квазиевразийства, считал, что та Европа, которая есть, старая Европа, выродилась. Здесь он был совсем не одинок, это общие шпенглеровские замечание. А есть две страны, которые находятся в состоянии потенциального будущего, которые неизвестны, в которых всё возможно. Это Россия, причем, он говорил про советскую Россию, как это ни удивительно, и Америка. Америка это некая страна, где еще ничего непонятно, ничего неизвестно, где возможны разные модели развития, там-то и надо работать, там-то и надо миссией заниматься. И он следовал своей собственной установке. Конечно, вопрос о создании Поместной Американской Православной Церкви был очень важен, принципиален, огромная страна. Мы знаем, что русские первыми пришли обращать американцев в Православие. Эта волна интеллектуалов, начиная с Флоровского, здесь сыграла ключевую роль. Я выскажу мысль, кажется, вполне логичную, но, может быть, для кого-то неожиданную. Америка была очень органична для Флоровского. Ему нужна была страна без национального прошлого. Понимаете, да? Страна, где всё возможно. Я думаю, что он был очень актуален, адекватен и органичен для США и для самого проекта создания Поместной Американской Церкви. Шмеман просто продолжил его идею, даже на уровне текстов. Его «Пути православия» это во многом продолжение «Путей русского богословия». Это тот случай, когда идеолог нашел площадку для реализации своих идей. Другой вопрос, что в США, как ни странно, он стал меньше писать, меньше писал больших текстов. У Флоровского за жизнь вышло 4 книжки всего, отдельные книги, большие монографии. Он оказался в совершенно ином контексте, менее интеллектуальном, сразу скажем, там было меньше интеллектуальной конкуренции, но зато было больше неожиданностей, с которыми он там постоянно сталкивался. Надо иметь в виду, что уже возраст у него был не тот, он туда приехал человеком в почтенным летах, для американских православных стал живым старцем, к нему ходили за благословением, человек, который лично видел дореволюционную Русь, лично знал всех философов и богословов начала века. Я считаю, что это было промыслительно, его уезд в США и создание субкультуры православного американского интеллектуализма.

Константин Мацан

— Мы с вами как-то говорили, на волнах Радио ВЕРА тоже, о том, что такая фигура, как святитель Григорий Палама, который сегодня в нашем контексте кажется ликом Православия, обязательная фигура, которого если и не читают, то о нем знают, Неделю Григория Паламы Великим постом, до определенного момента не присутствовал в круге чтения, был едва ли не забыт.

Аркадий Малер

— До начала 20-го века.

Константин Мацан

— Вот. То есть был исторический момент, когда конкретные авторы его открыли заново для нас. А Флоровский среди них был?

Аркадий Малер

— Он просто здесь ключевая фигура.

Константин Мацан

— Так, расскажите об этом.

Аркадий Малер

— И для многих даже больше, чем иные русские религиозные философы. Чем, например, Флоренский или Лосев. Больше того, переоткрытие паламизма во многом произошло, именно благодаря Флоровскому и вообще неопатристическому синтезу. В своем призыве «вперед к отцам» он обратил внимание на то, что век отцов не кончается 4-м веком или 5-м или 6-м или, как говорят, эпохой до последнего вселенского Собора, он продолжается дальше. Григорий Палама это отец, условно, высокого средневековья, ему важно было на это внимание обратить, что мы должны к отцам и 13-го, и 14-го, и 15-го, и 16-го веков обращать не меньше внимания, чем тем, что были до этого. Кроме того, для него принципиально важно было обращать внимание на всю метафизику нетварных энергий, без которой невозможно объяснить, что происходит у нас в церкви в ее мистическом аспекте, что такое благодать Божия. Он тот, кто обратил на это внимание, у него по этому поводу была замечательная статья «Святой Григорий Палама и традиции отцов», статья 59-го года, где он еще раз формулирует мысль о том, что век отцов не закончился, что благодать продолжает действовать, как раз на примере Григория Паламы. Когда спрашивают, как же, с последним Вселенским Собором закончился святоотеческий век? — Тогда, подождите, что делать с Григорием Паламой? — Как же, всё наше богословие заканчивается на Символе Веры? — А что делать с Григорием Паламой? Поэтому Палама, который сейчас для нас — общее место, тогда еще, еще даже в 50-е годы для многих был новым именем, люди открывали его с нуля. В русской эмиграции, в Америке, в американском православии Флоровский здесь сыграл ключевую роль, благодаря нему, в целом благодаря неопатристическому синтезу, паламитская традиция, паламитская метафизика была переоткрыта.

Константин Мацан

— Какие еще авторы и тексты в этом открытии или переоткрытии паламизма сыграли роль тогда?

Аркадий Малер

— Разумеется, Иоанн Мейендорф, который выступил историком Церкви и который написал целый ряд работ, посвященных Паламе, уже подробно обсуждая историю паламитских споров, Соборов. Сейчас для нас Мейендорф может для многих показаться или действительно является в чем-то достаточно либеральным историком, потому что есть некоторая преемственность: Флоровский — Шмеман — Мейендорф. Это одна традиция мысли, это одна школа. Но он, как никто, изучал паламизм, и мы сейчас не можем изучать паламизм, минуя Мейендорфа, это невозможно. Современные историки паламизма из Церкви так или иначе обращаются к этому автору. А он откуда появился? А он вырос из Шмемана и Флоровского. Поэтому Флоровский здесь законодатель.

Константин Мацан

— Наш разговор постепенно движется к концу. Какие еще темы, аспекты, детали, мысли о творчестве отца Георгия Флоровского мы не назвали, а вам кажется как специалисту, что они должны прозвучать?

Аркадий Малер

— Во-первых, это тема, которую я все-таки назвал и которая является всеобъемлющей — это его персонализм, тема личности, на которые он обратил особое внимание. К сожалению, он не написал какого-то целостного, завершенного текста о личности, но у него эта тема проходит пунктиром через все его статьи, через все его работы. Я даже скажу, что я в свое время обратил внимание на тему личности, не благодаря Лосскому, а благодаря Флоровскому, это странно звучит.

Константин Мацан

— По какому тексту.

Аркадий Малер

— А вот как раз, как это ни удивительно, это «Спор о немецком идеализме», который когда я прочел, был потрясен. А почему я это сразу не понимал? Почему мне нужно было дожить, чтобы прочесть этот текст. «Спор о немецком идеализме» и «Метафизические предпосылки утопизма» — это две работы, которые я читал, от которых я открыл тему личности и тему персонализма. Это был, помню хорошо, декабрь 2006-го года. И Лосский это имел в виду, когда постоянно пишет о личности. Лосский пишет о личности, как о чем-то само собой разумеющемся, а Флоровский проговаривает это более подробно, как это ни удивительно, обращаясь не только к сугубо богословскому контексту, но и к историческому, социальному, политическому. Это очень важная тема, из которой следует все остальные темы. Эта тема богословского творчества, но не в бердяевском смысле безграничного, где всё можно, или как у Карсавина, что богословие это сфера произвола творческого. Нет, это творчество, но творчество, которое предполагает соборность вместе со всей Церковью, учитывание всех догматических и канонических границ. Это очень многие наблюдения об истории русской мысли, поэтому настойчиво советую прочесть «Пути русского богословия», вы будете удивляться, возмущаться, но возвращаться и читать, потому что это очень интересно. Он о каждом авторе подробно написал. Например, замечательные наблюдения о влиянии романтизма на русскую литературу, на русскую мысль. Несмотря на то, что он, вроде бы, критикует многих, он довольно подробно пишет, как человек, который совсем бы не хотел это читать, не стал бы подробно это изучать и описывать. И там не только совсем про философию, там и про литературу очень много. Некоторым писателям уделено больше внимания, чем философам и богословам, что вызывает возражения у богословов и философов, но восхищает литераторов. О Гоголе у него, о Достоевском, о Толстом очень много написано. Конечно, его отдельные замечания в отношении современников, особенно в конце книги мы это видим. Очень неожиданные формулы, неожиданные наблюдения, которые крайне важны для адекватного анализа нашего наследия философского.

Константин Мацан

— Ну, что ж, спасибо огромное. Много сегодня разных тем прозвучало. Я напомню, что в понедельник на этой неделе у нас вышла отдельная программа про отца Александра Шмемана, которого мы сегодня упоминали. Такая фигура, как отец Иоанн Мейендорф, не попала в наш цикл на этой неделе, но хорошо, что мы сегодня хоть кратко его упомянули. Вы описали для нас такое явление как христианский эллинизм. У нас некоторое время назад на Радио ВЕРА был цикл про встречу античной культуры и христианской, где отдельная программа с профессором ПСТГУ Петром Борисовичем Михайловым была посвящена именно конкретно этому явлению, христианскому эллинизму. На сайте radiovera.ru можно посмотреть и переслушать. Нашего сегодняшнего гостя я благодарю за глубочайшее, интереснейшее погружение в мир мысли отца Георгия Флоровского и за завершение нашего цикла «Богословские портреты Русского Зарубежья». Аркадий Маркович Малер, старший преподаватель Государственного академического университета гуманитарных наук, член Синодальной библейско-богословской комиссии, был сегодня с нами в программе Светлый вечер. У микрофона в студии был Константин Мацан. Спасибо. До новых встреч на волнах Радио ВЕРА.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Послание апостола Павла к Галатам». Священник Антоний Лакирев
• «Доктор Лиза — врач, жена, мама». Глеб Глинка
• «Послание апостола Павла к Римлянам». Прот. Максим Козлов