Поделиться
Гостьей программы «Исторический час» была писатель, кандидат филологических наук Анастасия Чернова.
Разговор шел о судьбе поэта, прозаика, публициста второй половины 20-го века Леонида Ивановича Бородина, о его духовных поисках, о том, как за приверженность Православию он провел много лет в заключении, а также о его работе и жизни в России в послесоветские годы.
Д. Володихин
— Здравствуйте, дорогие радиослушатели! Это Светлое радио, Радио ВЕРА, в эфире передача «Исторический час», с вами в студии я, Дмитрий Володихин. Сегодня мы поговорим о человеке, который провел всю жизнь в нашей стране, два раза сидел за веру, отсидел лет десять или одиннадцать, а после этого счастливо сделался одним из ведущих писателей нашей литературы. Итак, Леонид Иванович Бородин. Для того, чтобы поговорить об этом человеке с пониманием дела, мы позвали сегодня к нам в гости кандидата филологических наук, доцента Университета имени Разумовского, он же Первый казачий университет, Анастасию Евгеньевну Чернову. Здравствуйте!
А. Чернова
— Здравствуйте!
Д. Володихин
— Ну что ж, традиционно у нас бывало так: начиная говорить о каком-то крупном персонаже нашей истории, мы прежде всего слышим от нашего гостя небольшую визитную карточку в трех-четырех фразах, что надо помнить о Леониде Ивановиче, когда о нем заходит разговор или сетевая полемика, что самое яркое связано с его именем.
А. Чернова
— Леонид Иванович Бородин — русский писатель, общественный деятель, главный редактор журнала «Москва». В его рассказах герои стоят перед нравственным выбором, они ищут правду, они желают жить честно. При этом в рассказах, повестях, романах поднимаются вопросы, связанные с эпохой, с человеком и государством, человеком и верой. И пишет Леонид Иванович в манере такой новой, то есть у него удивительная техника прозаического стиля, которая вмещает разные пласты времени, разные слова, лексическое разнообразие и даже в чем-то модернистские подходы.
Д. Володихин
— Если я правильно извлек из этого главное, то, во-первых, он был православный, во-вторых, заставлял своих персонажей жить по совести. А это означало, что каждый раз их били головой о стену, и они должны были выбрать: по совести, или их от стены отведут. Ну что ж, теперь давайте перейдем к тому, как начинал свою творческую карьеру Леонид Иванович, из какого семейства вырос и какого горя заработал на свою голову в молодые годы.
А. Чернова
— Леонид Иванович родился в Иркутске в 1938 году. в семье сельских учителей, но знаковая деталь: он воспитывался в семье с отчимом. Его родной отец исчез, его арестовали, а позднее, в 40-м году или в 41-м — расстреляли, и некоторое время мальчик не знал, кто его отец, что отчим ему не родной. И вот он вспоминал, что вообще отец как будто исчез, и постарались убрать, когда его арестовывали, все, что о нем напоминало, о нем не осталось ни строчки, ни фотографий, ни какой-то детали в доме. И мы говорим о проблеме безотцовства в других семьях, биографиях, погибали потом во время Великой Отечественной войны, утрата отца. А здесь такая ситуация, что отец исчез, и вот как собрать в нем воспоминания?
Д. Володихин
— Здесь, скорее, не утрата, а подмена отца произошла, отчим вроде бы заботился о Леониде Ивановиче, и тот нескоро узнал, что он не родной отец.
А. Чернова
— Да, узнал в подростковом возрасте, когда ему было лет пятнадцать, но он говорил, что на взаимоотношения с отчимом это никак не повлияло, были очень добрые отношения. И более того, родители для него были примером во всем, в чем-то он даже их обожествлял, точно так же, как бабушку. Бабушка Бородина оказала огромнейшее влияние на его воспитание, на его восприятие жизни, и он тоже боготворила своих родителей, страну, в которой они жили. В детские годы Бородин часто жил у бабушки на Байкале, очень там красивая природа, скалы, и вот он радовался природе, забирался на скалы, видел, какая даль, солнечная, искристая, простирается внизу, далеко-далеко.
Д. Володихин
— Хорошей сибирской природы ему досталось изрядно.
А. Чернова
— Кроме этого, он слушал разную музыку, оперы, пел арии, читал множество книг, классику, то есть развивался очень так разнопланово, но с одним нюансом. Как он говорит, бабушка ничего ему не рассказывала о вере, то есть он жил в пространстве, лишённый всякого какого-либо религиозного измерения, вопроса. Это было такое счастливое детство, оно было как будто и вне времени, потому что какие-то проблемы современности тоже не обсуждались. Отец у него был репрессирован, он погиб, но это никак не отражалось на благополучии и на таком счастливом, скорее, восприятии.
Д. Володихин
— Когда война закончилась, ему было лет семь, то есть фактически и война его обошла, весь народ голодал, страдал, работал, надрываясь, и он видел какие-то картинки быта, но всё-таки быта в глубоком тылу, в Сибири. Поэтому вот того ужаса, который связан был с боями, Леонид Иванович не видел, он был слишком маленький для этого.
А. Чернова
— Только-только у него появились первые воспоминания, он говорит, что уже это время хорошо помнит, сознание стало запоминать, но действительно, он был ещё маленьким мальчиком. А далее, как он сам вспоминал, он был настроен романтически к жизни, «такое советское героическое романтическое состояние духа при абсолютном незнании жизни, самых существенных её основ — таким вот полупридурком спрыгнул я с крыльца отчего дома, что в глухом байкальском ущелье, — и прямо в самый что ни на есть поток той реальной жизни, что и осадило меня, и озадачило, и, что хуже того, с первых же самостоятельных шагов обидело досадным несоответствием сущего должному».
Д. Володихин
— У него школа прошла относительно нормально, а вот сбой жизнь дала на студенческой скамье. Тут к нему пришла и вера, и первая опала.
А. Чернова
— Да, до того, как он поступил и стал учиться в Иркутском университете на историческом факультете, он учился в спецшколе МВД в Елабуге, которая размещалась в бывшем храме. Наверное, с тех пор уже стало что-то меняться в восприятии, наступает мгновение прозрения, но, опять же, это не сразу, по православию он ничего и не слышал, не знал. Скорее, он замечает, что вот это несоответствие, как описывает и как на деле, что происходит. И плюс 20-й съезд, тоже он обсуждался, решение 20-го съезда — развенчание культа личности Сталина, это тоже было для него ударом, потому что Сталина он практически боготворил, и фотография Сталина стояла на тумбочке рядом с автографией девочки, которая ему нравилась в 11 лет.
Д. Володихин
— Ему 18 лет, когда происходит развенчание культа Сталина, и он знал о Сталине то же, что знала подавляющая масса советских людей, и вместе с ней он, конечно, относился к Сталину как к величественной легенде. Но вот еще чуть-чуть, и ситуация изменится, я же говорил, на студенческой скамье, и там изменилось очень многое.
А. Чернова
— А вот когда он был студентом, он создал полуподпольный студенческий кружок, и он будет исключен уже через полгода за такую попытку. Собственно, задача кружка была — как-то дать переосмыслить задачи комсомола, партии, понять, в чем их ошибка. Им хотелось светлого будущего советской России, но они пытались понять, что идет не так, в чем ошибка, и это активно обсуждали.
Д. Володихин
— На что старшие товарищи сказали: «Дружок, ну какая у партии может быть ошибка? Ошибка у тебя, поэтому вон из университета!»
А. Чернова
— Да, и он удивлялся, почему все живут спокойно, а только ему что-то покоя не дает, его чувство того, что должна быть правда, он не мог смириться, он в чем-то себя даже отождествлял с Родиной и свои личные проблемы ставил на второй план, это было не так важно, как благополучие, как развитие родной страны.
Д. Володихин
— Ну вот вера-то его и находит.
А. Чернова
— Ну а далее, когда его исключили, он кем только не работал, и стал познавать жизнь рабочего народа на практике собственного опыта. Был рабочим путевой бригадой на дороге, бурильщиком на Братской ГЭС, наблюдения у него копились, и завеса падала с глаз. В 1965 году Бородин приехал в Ленинград, поступил в аспирантуру и написал диссертацию, которая была связана с темой философской, про ранний период философии Бердяева. И хотя о творчестве Бердяев есть разные точки зрения...
Д. Володихин
— Скажем так, никто его сейчас не ставит среди заглавных русских религиозных философов, а некоторые считают, что и, в общем, христианский элемент в его философии — элемент периферийный.
А. Чернова
— Но хотя бы какие-то капельки там есть, в жизни дореволюционной, круг, как автор в проблематике, и некий просвет в туннеле наличествует. То есть Бородин прочитал впервые там о вере, о христианстве, о России и Руси, о православии, и у него границы расширились, горизонты появились совсем иные.
Д. Володихин
— Это тот случай, когда Бог человека направляет к вере через разные источники, которые могут показаться непригодными для этого: кого-то направляет через Толкина или Льюиса; кого-то — через Булгакова, хотя, казалось бы; кого-то через Орлова с его «Альтистом Даниловым», хотя и очень сильно; кого-то даже через Стругацких, хотя вот как там можно что-то найти? Люди находили. Значит, видимо, где есть во тьме немного света, там и Бог найдётся. И нашёлся Бог для молодого Бородина, когда шёл он по пути, который довольно далеко лежит от Священного Писания — путь философии Бердяева. Можно сказать, было дано такое чудо, что маршрут, ведущий в другую сторону, привёл его к Богу.
А. Чернова
— Действительно, пути Господни неисповедимы. Там Бердяев писал о Боге, упоминал Бога, и Леонид Иванович понимает, что человек сотворён Богом. Далее он уже начинает искать, размышлять, собирать новые материалы. Ну, а по биографии наступает, наверное, ключевой момент: он вступает во Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа, вот так он полностью звучит.
Д. Володихин
— А он Всероссийский или Всесоюзный?
А. Чернова
— Я находила, что расшифровали аббревиатуру как Всероссийский.
Д. Володихин
— Аббревиатура ВСХСОН, название такое головоломное, но так или иначе вступил. И это была уже организация христианская, явно христианская.
А. Чернова
— Явно, да. То есть у них была идея построения христианского государства, пусть оно будет социалистической направленности, но основа должна быть обязательно христианская. И вот эта как раз идея была близка русским философам XIX века — Хомякову, потом Соловьёву, у того же Бердяева отзвуки находила эта идея.
Д. Володихин
— Прежде всего Леонтьеву, Киреевским она была близка. Соловьёв где-то по периферии этой идеи прошёл, честно сказать. Данилевскому она была очень близка. Так или иначе она стала близка Бородину.
А. Чернова
— А ещё они впервые ознакомились с трудами Ивана Ильина. Тоже встречала мнение, что они в чём-то озвучивали вот это движение, озвучивали идеи Ильина, хотя не были знакомы с его работами. Но в своём интервью, у него была такая видеозапись, Бородин рассказывал, что тайно передавали перепечатки, переписанные работы Ильина, и они с ними всё-таки ознакомились, хотя в доступе они ещё не были в 60-е годы.
Д. Володихин
— Ну и чем это закончилось? Закончилось тем, что он получил «пятёрку» лагерей, другие участники в ВСХСОН тоже получили хорошо, тяжело, много. Как видно, христианство оценивалось хуже кражи, хуже мошенничества, хуже ограбления со взломом, там меньшие сроки давали. А христианство — это преступление тяжёлое всё-таки в позднем СССР, в особенности, если вы хотите что-то именем Бога переустроить. Ну что ж, я думаю, стоит поговорить о том, что до начала литературных трудов он ведь проявил определённую самоотверженность: отсидел, но не сломался, и наоборот, ушёл в литературу с головой, полной мыслей о том, что и для государства, и для литературы вера — это главное.
А. Чернова
— Первые свои литературные произведения он и пишет в заключении во Владимирской тюрьме, именно тогда он уже так серьёзно обратился к творчеству. Пять лет, с 1968 года по 1973-й, он был в лагерях Мордовии, во Владимирской тюрьме, там он пишет рассказ «Полюс верности», потом повесть «Правила игры». Ну а когда освобождается, он уже публикует эти произведения в журнале «Вече», потом будет главным редактором московского сборника, такой рукописный московский сборник...
Д. Володихин
— ... не подцензурный, а значит, нелегальный, а раз нелегальный, то за любое прикосновение к этим бумагам грозила тюрьма.
А. Чернова
— А еще он публиковался за границей, там как раз его книги печатали, переводили на разные языки, он становился известным больше даже, чем у нас, и он продолжал писать, работать. Но тут ему пришло предупреждение от КГБ о недопустимости антисоветской деятельности, то есть его творчество так воспринималось. И Леонид Иванович прислушивается, он уезжает в Сибирь, там работает лесником, но продолжает писать.
Д. Володихин
— Шила в мешке не утаишь. Тут вот какое дело: будучи человеком разумным, не склонным лезть на рожон, Леонид Иванович тем не менее был из тех, кто по характеру своему несгибаем. Вот вера в него вошла, и вера говорит ему: «Ты должен быть таким, каким ты стал. Давай-ка, действуй». И хотел бы он не сидеть в тюрьме, и хотел бы он не заниматься делами нелегальными, подпольными, и хотел бы он исповедовать православие открыто, но ты попробуй! Это ведь вторая половина 70-х — начало 80-х — попробуй-попробуй, и ничего у тебя не получится, поэтому...
А. Чернова
— Он не отказывается, во-первых, от своих идей, он утверждает, что Россия, российская государственность возродиться должна именно на основе православной истории, на основе всей тысячелетней истории. Это совершенно новая идея для советского времени, потому что считалось, что с 1917 года мы строим новую историю, новое государство. Он один из первых призывает заглянуть туда, учесть опыт вековой России. Ну и, как итог, —второй арест, это 1982 год, теперь его обвиняют, что он сотрудничает с западными изданиями и осуждают на десять лет, с формулировкой, что «он не встал на путь исправления».
Д. Володихин
— Отсидел лет пять или шесть, то есть хорошо отсидел.
А. Чернова
— До 87-го года.
Д. Володихин
— Потом пошли амнистии в связи с перестройкой, но к тому времени половина, а то и большая часть срока была уже отсижена. Важная вещь: в принципе, время было знаковое, на какое-то время к власти пришел Андропов — человек, который хотел бы расхристанную, расхлябанную жизнь позднебрежневского СССР вернуть в русло подлинных ленинцев, дззержинцев и фрунзенцев, отсюда усиление давления на тех, кто, прежде всего, считал себя мыслящим по-русски, православно, консервативно, их специально искали и их специально мучили, им добавляли страдания. Леонид Иванович в этом смысле был в сердце мишени, по нему ударили, потому что не могли не ударить. Но мы сейчас очень много говорим о репрессиях. Когда он вышел, в 87-м или в 88-м году?
А. Чернова
— В 87-м году, причем тут характерная деталь: отпускали тех, кто напишет просьбу о помиловании. Он отказался, не сделал это заявление, но в итоге он говорил, почему это не сделал: «Нас освобождали не как невиновных, а миловали», то есть не признавали, что они невиновны. То есть вот такой принципиальный человек, но все равно его отпускают в 87-м году.
Д. Володихин
— Человек большой, умный, громоздкий, широкий, верующий, неудобный — сточить бы ему углы, да он не дает, вот в чем дело! И так и вышел с несточенными углами, таков был Леонид Иванович Бородин. Ну вот давайте поговорим не о репрессиях, а о том, что он ведь чем дальше, тем больше пишет. И с одной стороны, заключение, а с другой стороны, годы родили в нем творческий подъем, он написал отличнейшие вещи.
А. Чернова
— Очень много сначала выходило за границей, пока он сидел в тюрьме, — более двадцати книг, причем на разные языки мира переводили. Но в дальнейшем был поворот: когда после перестройки Леонид Иванович уже стал здесь печататься, то там, наоборот, интерес к нему уменьшается, потому что видят, что он не против России, а наоборот за нее, он государственник.
Д. Володихин
— Давайте назовем: русский, православный, консерватор, традиционалист, государственник. Наш человек.
А. Чернова
— Именно. Он не будет просто лить грязь, идти на такое сотрудничество, поэтому там его имя стараются меньше упоминать, меньше к нему внимания. Ну а здесь он работает и уже будет в журнале главным редактором.
Д. Володихин
— Давайте же назовем главные его, самые известные вещи, мы говорим о нем как о писателе, но не называем того, что сделало его имя столь известным. Ну, во-первых, конечно, лирическая сказка «Год чуда и печали». Потом повесть «Третья правда» — о трагических последствиях революции и Гражданской войны.
Д. Володихин
— А «Год чуда и печали» навеян его детством на байкальских просторах, и там жизнь воспринимается как чудо, дарованное человеку. Она проникнута светом, эта вещь. Сейчас ее читать, так она, может быть, вас, дорогие радиослушатели, от всяких печалей спасет — так она хороша, эта вещь.
А. Чернова
— Я встречала даже у одного критика, что это самая светлая книга в литературе XX века, а была написана она в тюрьме. Он читал своим сокамерникам, и они плакали, так трогали их душу эти описания, сюжетные коллизии. Ну а далее еще есть, например, роман о диссидентах «Расставание», повесть про перестройку «Женщина в море».
Д. Володихин
— Давайте чуть подробнее. Диссидентский быт, перестройка, столкновение человека и государства — есть в этих вещах ощутимый христианский элемент или Леонид Иванович его не педалирует?
А. Чернова
— Пожалуй, он чувствуется в самом авторском подходе к проблеме, потому что есть во всех этих произведениях, объединяющее начало — его волнует человек, личность и государство, и одно другому противостоит: есть личность, есть коммунистический режим. Этот режим построен изначально на ложной антихристианской идее, и именно этот момент не устраивает героя и самого автора. И вот эта антихристианская идея разрушает изнутри и систему, и в дальнейшем — страну. Бородин раскрывает, что важно вернуться к православной духовной основе, к соборности. Он понимает свободу человека не как: вот я делаю, что хочу, и будь, что будет. А свобода — это свобода выбора христианских ценностей. Вот в этом ключе можно анализировать его произведения.
Д. Володихин
— В принципе, с одной стороны, это обида, совершенно естественная: мы просто хотим верить в Бога, что же вы нам мешаете? Мы верим, и ничего сверх того. Отчего же вы стараетесь задавить нас за это? А с другой стороны: вы не верите, и оттого врёте на каждом шагу, и в системе полным-полно лжи от нижних её ступеней до верхних. Это, с одной стороны, обида, с другой стороны, обвинение. И то, и другое глубоко обосновано, потому что опирается на опыт самой жизни русской того времени, да и более раннего времени.
А. Чернова
— И пример вот ещё приведу из повести «Третья правда», там один из героев, Рябинин, оказывается невинно осуждённым, и как он выживает в этих условиях, какой у него путь остаться человеком — это обращение к вере, только вера его удерживает, вот это человеческое начало в душе. И Бородин подчёркивает, что судьба России связана с православием и духовной силой человека, прочность государства может быть только в лоне православия. И этим, кстати, он продолжает мысль Достоевского о человеке, то есть социальная тема связана с религиозным поиском, такой у него подход. Ну и ещё, может быть, такой ключевой момент — оценка преступления наказанием. То есть многие писатели XX века писали о человеке, который ошибся, оступился, которого судят, ссылают, но у Бородина усилено начало: он показывает, что не всегда человек виноват, не его несовершенная природа, но и государственная система, которая спровоцировала его к игнорированию законов, даже если он что-то сделал не так с точки зрения закона.
Д. Володихин
— Дорогие радиослушатели, напоминаю вам, что это Светлое радио, Радио ВЕРА, в эфире передача «Исторический час», с вами в студии я, Дмитрий Володихин. У нас в гостях замечательный писатель, филолог, кандидат филологических наук, доцент Первого казачьего университета — Анастасия Евгеньевна Чернова. Мы беседуем с ней о человеке, который выстрадал свои литературные открытия и за знания свои, за душевные свои сокровища заплатил то ли десятью, то ли одиннадцатью годами лагерей и тюрьмы — это Леонид Иванович Бородин. И настало время поговорить о, я не знаю, это большая повесть или маленький роман, последняя его крупная, можно сказать, великая вещь — «Царица смуты».
А. Чернова
— Историческая повесть «Царица смуты» написана была в 1998 году, и уже из названия видно, слово «смута», значит, посвящена она Смутному времени, а конкретнее — последнему астраханскому периоду жизни Марины Мнишек. Марина Мнишек там главная героиня, через её взгляд и восприятие даются многие события в романе — не все, потому что Бородин использует принцип полифонии, то есть он с разных сторон рассматривает ситуации, глазами разных героев, всё переплетается.
Д. Володихин
— Марина Мнишек — это взгляд, который кажется очаровательным и даже привлекательным, пока ты не раскрутишь до конца её характер и интриги, с ней связанные, и многое в этом взгляде переворачивается в твоих глазах: то, что было мило, оказывается улыбкой мглы.
А. Чернова
— Именно поэтому повесть нужно читать до конца, она держит напряжение до последней строки, и сначала читатель может поддаться очарованию её образа, часто зло как раз таки привлекательно, очаровательно, оно может вести за собой человеческие сердца, и именно такая предстаёт на первых страницах Марина Мнишек.
Д. Володихин
— Несчастная, обиженная, несправедливо свергнутая, заботящаяся о своём возлюбленном ребёнке, готовая заботиться и обо всей России... Забыв вчистую, что она — жена самозванца, католичка в православной стране, чужая всем, кроме людей столь же сомнительной нравственности, как и она сама. Всё прекрасно, всё в кружевах, всё, знаете ли, в пышных воротниках по моде того времени и в жемчужных ожерельях — если не вглядываться. Но там есть и другой персонаж, он, скорее, писателю Бородину ближе.
А. Чернова
— Пожалуй, это боярин Олуфьев.
Д. Володихин
— Ну вот есть такой персонаж, знатный русский человек, который колеблется и выдаёт иные взгляды.
А. Чернова
— Да, он ближайший к ней человек и преданный, но в душе у него возникают уже сомнения, и он пытается понять, как он дошёл до такой жизни, что есть Смута, и его размышления будут близки самому писателю. Повесть, я помню, была написана в конце 90-х годов, и явно, что Бородин рассматривает не просто историческую Смуту того времени, он её соотносит с нашей смутой, с современностью и с революционной смутой, то есть он пытается обобщить и найти причину, почему так сложилось, кто к этому причастен. И вот, пожалуйста, приведу пример размышления, этого героя. «Как случилось и когда-то случилось, что ушло от него понимание жизни? Где добро, где зло, где правда, а где кривда — всё едино, всё перетопталось копытами коней казацких, польских, черкасских, татарских, шведских полков, с пылью смешалось и кровью; всякое слово доброе и чистое с бранным повенчано, и смысл его повреждён». То есть вот это смешение, а сейчас, в современном мире, как это актуально, ведь нередко говорят: «Что такое добро, зло, правда? Всё едино».
Д. Володихин
— «Всё находится в некоей серой зоне, давайте не будем морально давить, не будем считать, что наш нравственный императив лучше, чем какие-то другие нравственные императивы». Бородин был не таков, и в этой повести смысл не таков.
А. Чернова
— Да, он разбирает, где всё-таки грань, и как важно изначально искать правду, иначе вот это отступление будет как ком нарастать и приведёт к катастрофе. Но одновременно боярин вспоминает и о своей счастливой жизни, ну более-менее, и того, как ему не хватает этого устоя, порядка. «Имя дому было — порядок — ряд к ряду, бревно к бревну, и сам он при этом не снаружи, но внутри... Склонил голову — на столе яства угодные, поднял голову — икона с образом Божиим. Ведь Смута, разве ж она не с того началась, что всяк во имя своё подвигался к делу, а дело общее, государственное в подмену ушло, начали делить промеж собой бревешки раскатанного дома». Вот, мне кажется, это тоже очень знаковые, ключевые слова, а Смута начинается с того, что ты себя хочешь продвинуть, и споры, кто главнее, кто выше. Получается, смута начинается со смуты в сердцах, а далее уже и государство охватывает смута, Божие попущение.
Д. Володихин
— То есть, иными словами, Бородин был сторонником такого классического взгляда, который стали несколько затушевывать, считать слишком архаичным, слишком резким, а именно взгляда, согласно которому смута в сердцах и в головах, а не на бранных полях и не на рыночных площадях. То есть, когда человек позволил себе развратиться, позволил долг свой отдать на прокорм корысти своей, вот тогда и начинается смута, с человеческой порчи. Вот Астрахань, по-моему, 1615 год, там Заруцкий, Марина Мнишек, этот несчастный русский знатный человек, которого вертит как щепку сама эпоха, само время, и они дошли до края, они должны исчезнуть, потому что они — последний сгусток Смуты, последний сгусток тьмы. Напоследок Бородин дает им высказать свою правду, и Марина Мнишек говорит: «Мне надо быть царицей, моему сыну следует быть царем, вот в чем истина». Герой, который ближе к Бородину, говорит: «Господи, прости нас», и в этом другая истина. Мне кажется, вот к этому все ведет.
А. Чернова
— Да, раскаяние, как первый шаг на пути очищения, раскается человек, и меняется его судьба, и даже целой страны, и его идет очищение внутреннее, и обретается Божественная правда — пожалуй, вот это главное.
Д. Володихин
— Смысл тот, что очищение от смуты есть очищение сердец, покаяние — перемена ума, тогда и государство наладится, и порядок, и жизнь будет нормальной, но прежде надо исправиться, сердце свое перековать, ум свой перелить. Насколько я понимаю, эта книга Леонида Ивановича получила довольно широкую известность. Я не знаю, что самое известное — «Год чуда и печали», «Третья правда» или «Царица смуты». На мой взгляд, «Царица смуты», вот подтвердите или оспорьте это мое мнение.
А. Чернова
— Здесь сложно сказать, нужно статистику смотреть, сколько читателей, какой спрос у книги. Если судить по премиям, мы можем об успехе книг говорить на основе наград, то была «Ясная Поляна» в 2007 году как раз за книгу «Год чуда и печали», давно вышедшую. А за повесть «Царица смуты» дали «Капитанскую дочку», иную литературную премию, достаточно высокую.
Д. Володихин
— То есть коллеги по писательскому цеху успех Леонида Ивановича признали и, помнится, «Царица смуты» выходила порядочными тиражами, ее страна знала, не пропустила. Повесть эта дала Леониду Ивановичу успех, пожалуй, самый большой успех в поздней части его жизни. Он редкий человек, который затронул исторический материал, заметим, с точки зрения явно православной, при этом материал зная. Вот у него образование-то хорошо соответствовало этому амплуа, он историк, и он, в общем, умел выбирать источники. Мне пришлось с ним разговаривать в последние годы жизни, и он просил меня написать некоторые статьи, обращая внимание, прежде всего, как раз на эпоху Смуты: «Дайте прославление тех, кто был прям, кто был честен», вот что он просил. Он хотел от жизни прямоты, чести, совести, веры. Но вот «Царица смуты» — это в какой-то степени призыв к прямоте, к вере, к чести, к чувству долга. Вы очень хорошо сказали: он страдал от того, что явное не соответствовало должному, и в этой повести он требовал должного, потому что отход от должного привел к катастрофе. И вы сказали то, что Бородин на протяжении долгого времени оказался в руководстве журнала — это журнал «Москва», один из так называемых журналов-толстяков, литературного зеркала эпохи и в какой-то степени литературной совести эпохи. Давайте об этом поподробнее, ведь он много доброго оставил по себе на этой ниве.
А. Чернова
— Он был главным редактором с 1992 года и, по сути, он, пожалуй, сформировал этот журнал, его идейные особенности. Именно при нем издание обретает свой завершенный облик. Но в основе такой литературной политики лежат два момента: во-первых, это православие; во-вторых, российская государственность, и вот эти две ценности — православие и государственность — не подлежат сомнению.
Д. Володихин
— Я бы сказал, что еще русский народ, но вот после этих двух ценностей, ценностью третьей.
А. Чернова
— Тогда прямо получается по формуле «православие, самодержавие, народность» графа Уварова. Действительно, да, как соединение, и при Бородине появляется у журнала «Москва» такой подзаголовок: «Русская культура». Ну и встречается высказывание Леонида Ивановича о значении толстого журнала, он говорит так: «Я понимаю, как действия нацелены на воскрешение конкретных позитивных идей, которые существовали вчера, существуют сегодня и будут существовать, даже если на Земле останутся пять и десять человек». То есть журнал ориентируется на вечное, конкретное, позитивное, то есть созидательное, и как вы упомянули, что просил он хорошие примеры привести честного, прямого человека, героя исторического — да, такие примеры нужно искать и показывать, на страницах журнала отвезены были отдельные рубрики, места для таких вот статей и произведений.
Д. Володихин
— А вы поподробнее, что за рубрики?
А. Чернова
— Ну вот, например, новая стала рубрика, раздел «Домашняя церковь», до сих пор этот раздел сохранился, задача его — «перед читателями открывать сокровищницу духовно-культурных религиозных ценностей», так и на сайте говорится про эту рубрику, ну и там публикуется публицистика, причем не только по вопросам веры, но и по разным актуальным социальным вопросам, политическим вопросам современности. А сам Бородин отмечал, что рубрика была создана с целью религиозного возрождения. В начале мы говорили о его пути, что он пришел к православию, к вере, о христианском возрождении, и, видите, уже в конце жизни по-прежнему он верен этой идее, и в журнале она будет звучать, конкретно проявляться. Также у журнала была очень яркая литературная, творческая жизнь. Редакция журнала находится на Старом Арбате, и там в кабинете главного редактора проходили русские собрания — встречи читателей с авторами журнала. Одно из таких собраний посетил Солженицын, Вадим Кожинов тоже был на собрании, но сохранились записи полемики Бородина и Кожинова, было у них некое несогласие по разным идеям.
Д. Володихин
— Насколько я понимаю, для Бородина вера — основа всего, Кожинов — не знаю, в большей степени государственник, но точнее, наверное, сказать сейчас сложно. Там допускалась полемика, то есть Бородин не был человеком, который зажимал рты, говорил «только так и никак иначе».
А. Чернова
— Да, и он еще оценивал качество написанного, это очень важная черта для редактора, особенно для главного редактора, если что-то поправить в произведении, то сохраняя ритм, авторский стиль, что-то убрать лишнее, и он присматривался к тому, как это написано. Еще можно привести отзывы — например, писатель Вера Галактионова говорит, что «журнал „Москва“ возрождал понятие нации и национального самосознания, объединял людей, которые придерживались традиционных ценностей и признавали тысячелетнюю историю России». Это тоже такая программа литературного журнала, причем обязательно рассказать и о репрессиях, о России непризнанной, неофициальной, то, что было приговорено к уничтожению, возродить, вернуть, сохранить эту память. Такую позицию, думаю, и сейчас тоже журнал сохраняет. В то время у них считался основным конкурентом «Наш современник», близкий по духу журнал.
Д. Володихин
— Ну, там некая интеллектуальная конкуренция была по одной линии: и тот журнал, и другой, «Москва» и «Наш современник» входили в обойму журналов патриотических. Но «Москва» был журнал белый, то есть православие, государственность, консерватизм, устои, культура, русская философия, русская литература, русский народ, который все это породил; Русская Церковь, которая всему этому может научить, надо к ней прислушиваться. «Наш Современник» допускал то, что: «ну напрасно вы ругаете революцию, напрасно вы ругаете советскую эпоху, она сохраняла значительную часть традиции от порчи...» и так далее, и так далее. И предлагали, насколько я помню, Леониду Ивановичу присоединиться безо всяких полемик, как бы ожидая выступления единым фронтом. Леонид Иванович был человек разборчивый, он не торопился пускаться в какие-то союзы, коалиции, в единые фронта. Ему важно было, чтобы та позиция, которую он отстаивал, звучала бы беспримесно, чисто, и это было важнее всяких договоренностей и коалиций на патриотической почве. В какой-то степени Леонид Иванович был таким очень поздним славянофилом. Вы знаток, Анастасия Евгеньевна, мне кажется, он был в какой-то степени Хомяковым нашего времени, старшим славянофилом.
А. Чернова
— Пожалуй, да, это было бы точное определение, потому что влияние, связь с идеями славянофилов мы прослеживаем и в публицистических работах, тут же можно и Аксакова, пожалуй, тоже близкие идеи. Ну любил он русскую философию, особенно идею соборности, и одинаково они видели пути созидания, пути возрождения России, её развития, в этом плане они были очень близки. Ну, а со временем, пожалуй, то, что вы сейчас рассказывали о полемике между журналами, всё-таки разные позиции усилились, сейчас уже совсем как будто разные такие пути-дороги.
Д. Володихин
— Ну, в общем, это естественно. Но, с другой стороны, мы сейчас говорим о том, что журнал «Москва» и в наше время это в значительной степени традиции, которые были заложены Бородиным, это традиция очень мощной составляющей веры в любой разновидности литературы: в художественной литературе, в публицистике, в критике, везде. Нет веры — литературы не сложилось, вот, наверное, то, что важно для журнала «Москва».
А. Чернова
— Ну, а рубрики продолжают своё существование«, в разделе «Домашняя церковь», например, недавно печатался протоиерей Андрей Ткачёв, ну и разные другие известные писатели там публикуются.
Д. Володихин
— Насколько я понимаю, журнал «Москва» привечал различные литературные и общественные движения, кружки, давал им возможность у себя собираться, в этом смысле Леонид Иванович и его преемники были достаточно демократичны.
А. Чернова
— Да, и сейчас эта традиция продолжается. Журнал «ЛитСоты», например, вместе с журналом «Москва» проводят встречи в кабинете главного редактора, сейчас это уже Владислав Артёмов, за тем же круглым столом. По сути, осталась и обстановка сама, картины на стенах, я сравнивала фотографии разных периодов, сохранилась атмосфера, и за этим столом обсуждаются, опять же, актуальные вопросы современной литературы, исторические вопросы, проходят какие-то дискуссии, презентации книг. И я назвала только литературный журнал «ЛитСоты», а есть и другие, с которыми тоже проходят встречи, творческие вечера. То есть это такой сейчас культурный, творческий, литературный центр во всех смыслах, и центр столицы на Старом Арбате, и в литературном смысле, духовном тоже, поскольку туда приглашаются люди, которые мыслят традиционно, с основой на православные ценности, консервативные, которым близки идеи славянофилов.
Д. Володихин
— Которым близка русскость, заметим. «Русская культура» — да, подзаголовок говорящий: мы хотим говорить о том, что создаёт, что продуцирует наш народ. И этот момент сохраняется, то есть «Москва» — это действительно тот литературный «толстяк», который обращается с интересом, с вниманием ко всему русскому, у него соединение русскости и православия — это то, что создаёт главную ноту в мелодиях, которые продуцирует журнал. Естественно, государственничество, консерватизм — всё это должно быть русским, православным. Что ни возьми в нашей стране, должно быть, во-первых, православным, во-вторых, оно должно соответствовать духу русского народа. И здесь Леонид Иванович посеял зёрна на поле, которое до сих пор колосится, которое до сих пор даёт добрый урожай. Согласны?
А. Чернова
— Да, согласна. Сейчас журнал участвует в литературных форумах молодёжных, и появляются молодые новые авторы, проводят литературные конкурсы, за этим можно следить по их сайту, страницам в социальных сетях.
Д. Володихин
— Да, именно так. Это не только обращение к старине, это развитие того, что есть сейчас. И Леонид Иванович любил находить новых людей, с некоторой даже страстностью относился к людям, которых узнавал, не был доверчив, жизнь его от этого отучила, но при этом радовался, открывая: а вот ещё один такой, как мы — как здорово! Я хотел бы поговорить ещё вот о чём: когда какой-нибудь журнал получает власть над умами — а у «Москвы» она была и остаётся, и тут низкий поклон Леониду Ивановичу — определённую роль играет ещё и то, как выглядит журнал и где он расположен. Да, это центр Арбата, если я правильно помню, Старый Арбат, 20, да?
А. Чернова
— Да.
Д. Володихин
— И там вокруг множество всяческих зданий исторических, неподалёку Театр Вахтангова...
А. Чернова
— ... Музей Лосева, напротив как раз библиотека.
Д. Володихин
— И церковь неподалёку, опять же, завернуть, и там во дворах будет церковь старинная; и под журналом находится книжный магазин, в котором продаётся до сих пор букинистическая литература. Сколько туда не ходишь, магазин, кажется, не изменяется, как будто ты туда пришёл в конце 80-х и вот до сих пор там конец 80-х, не в плохом смысле, а скорее в хорошем. Это тот консерватизм, сохранение которого, в общем, радует. Но самое главное-то, самое главное: как встречает тебя журнал? Он сразу тебе предлагает то, что душе журнала созвучно: от входа направо деревянная лестница, крутая, со скрипучими деревянными ступеньками, уж не знаю, сколько им десятилетий, или, может, им уже и век миновал, вот ей-богу, не знаю, сколько я туда не ходил, при мне ни разу никто её не ремонтировал. И ты поднимаешься наверх, душа твоя, дух твой должны испытать подъём, стремясь в журнал «Москву». Вы там бываете чаще меня, Анастасия Евгеньевна, что там над лестницей?
А. Чернова
— Над лестницей — икона.
Д. Володихин
— Да, совершенно верно, там Пречистая Богородица. И в кабинете, где проходят встречи, тоже есть иконы, в красном углу как раз.
Д. Володихин
— И много ли у нас журналов, где главное место — это иконы, икона же тебя и встречает? Тебе как будто говорят: «Поднимайся! Тут дух небесный, горний, тут удел Пресвятой Богородицы, и мы все — подданные Её». Вот это, наверное, лучший вход в журнал, который я когда-либо видел. Не знаю, была ли поставлена эта икона при Леониде Ивановиче, я начало его руководства журналом не застал, но сколько я туда не ходил при нём, она там была. Ну что, Анастасия Евгеньевна, надо нам отдать последний поклон Леониду Ивановичу. Ваше мнение: фигура эта, может быть, не настолько известная массово, достойна того, чтобы попасть в учебники по русской литературе для школ и университетов?
А. Чернова
— Конечно. Удивляет, что до сих пор ещё нет его в программе школьной и университетской, даже филологи не все знакомы с его творчеством. «Год чуда и печали», например, это и для детей будет хорошее чтение, и для родителей, да и любое произведение будет уже понятно подросткам, ну а университете уж, кроме богатой судьбы, биографии, очень показательной, есть чему поучиться и у самих героев. Часто ли мы видим в литературе героев, которые озадачены, для которых важна правда, честность? А здесь, у Леонида Ивановича, мы таких героев найдём, а это ведь очень важно для молодёжи — показать что-то сильное в характере и красивое одновременно, то, за чем можно будет подтянуться и, может быть, с чем-то походить, подражать в дальнейшем.
Д. Володихин
— Леонид Иванович как будто говорит нам через своих персонажей: «Живите по вере, живите по совести» — вот, собственно, главное, что у него есть. Дорогие радиослушатели, мне остаётся от вашего имени поблагодарить Анастасию Евгеньевну за её золотые словеса сегодняшние и сказать вам: помните Леонида Ивановича Бородина. Спасибо за внимание, до свидания.
А. Чернова
— Спасибо, до свидания.
Все выпуски программы Исторический час
- «Русский фольклор и праздник Покрова Богородицы». Елена Боронина
- «М.И. Хилков и развитие железных дорог в Российской Империи». Алекандр Музафаров
- «Б.В. Шергин — писатель, хранитель культуры Русского севера». Анастасия Чернова
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
Послание к Колоссянам святого апостола Павла
Поделиться
Кол., 253 зач., II, 1-7
Комментирует протоиерей Павел Великанов.
Тот, кто сажал деревья, знает: главное, чтобы саженец хорошо укоренился. Тогда процесс роста пойдёт быстро, а при хорошей погоде и достаточно питательной почве и плоды не заставят долго себя ждать.
Не просто так я вспомнил про саженцы — сегодня за богослужением в храмах звучат слова из 2-й главы послания апостола Павла к Колоссянам — давайте послушаем.
Глава 2.
1 Желаю, чтобы вы знали, какой подвиг имею я ради вас и ради тех, которые в Лаодикии и Иераполе, и ради всех, кто не видел лица моего в плоти,
2 дабы утешились сердца их, соединенные в любви для всякого богатства совершенного разумения, для познания тайны Бога и Отца и Христа,
3 в Котором сокрыты все сокровища премудрости и ведения.
4 Это говорю я для того, чтобы кто-нибудь не прельстил вас вкрадчивыми словами;
5 ибо хотя я и отсутствую телом, но духом нахожусь с вами, радуясь и видя ваше благоустройство и твердость веры вашей во Христа.
6 Посему, как вы приняли Христа Иисуса Господа, так и ходи́те в Нем,
7 будучи укоренены и утверждены в Нем и укреплены в вере, как вы научены, преуспевая в ней с благодарением.
Апостол говорит о важности «укоренения» и «утверждения» христиан во Христе — без чего не будет никакого «преуспевания». Главную опасность апостол видит во «вкрадчивых словах» — по-гречески — Πιθανολογία — следуя которым неизбежным будет уклонение от истины и последующая вечная погибель.
У дерева корни выполняют сразу две задачи: питают его и удерживают в земле. При этом корни скрыты от глаз — и на поверхности практически ничего не видно, что именно происходит с корнями! В моей садоводческой практике бывало, что посаженное дерево вроде как начинает активно расти, а потом — засыхает. Когда его уже удаляешь, только тогда и видишь, что корни-то не прижились, не стали расти и развиваться — и растение погибло.
Что же апостол имеет в виду под «вкрадчивыми словами»? И здесь мне хочется вспомнить один интересный эксперимент — а именно «Биосфера-2», который проводился в США в начале 90-х годов ХХ-го века. Это был эксперимент с замкнутой экосистемой под стеклом — с целью попробовать создать полностью самодостаточную среду, которую потом можно было бы воспроизводить в том числе и на других планетах. Всё было продумано очень тщательно: работали самые лучшие умы! Но через какое-то время исследователи заметили: некоторые деревья быстро росли, а затем падали задолго до достижения зрелости! Причина оказалась неожиданной: в идеальных условиях дерево быстро «наращивало» массу — но древесина оказывалась... пустой, рыхлой, очень слабой, неспособной вынести даже собственный вес! Чтобы быть крепким — дереву нужно не только хорошее питание, но и ветер, и ураган, и перепады температур, и разные другие кризисы — вот только тогда оно и будет стоять, «как вкопанное»!
Вот как можно было бы понять предостережение апостола: будьте очень осторожны с теми, кто по отношению к вам — ласков, предупредителен, заботливо окутывает видимостью уюта и комфорта и исключает любой дискомфорт и неприятность! Возможно, вы и правда пойдёте вперёд в религиозной жизни «семимильными шагами» — да только вопрос: не уподобитесь ли вы тому самому рыхлому дереву в оранжерее, которое однажды даже свой собственный вес выдержать не сможет?..
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
Псалом 143. Богослужебные чтения
Поделиться
Можно ли счастье... выдать со склада?
С такого странного вопроса мне хотелось бы начать комментарий к 143-му псалму, который сегодня читается в храмах за богослужением.
Псалом 143.
Давида. [Против Голиафа.]
1 Благословен Господь, твердыня моя, научающий ру́ки мои битве и персты́ мои брани,
2 милость моя и ограждение моё, прибежище моё и Избави́тель мой, щит мой, — и я на Него уповаю; Он подчиняет мне народ мой.
3 Господи! что есть человек, что Ты знаешь о нём, и сын человеческий, что обращаешь на него внимание?
4 Человек подобен дуновению; дни его — как уклоняющаяся тень.
5 Господи! Приклони́ небеса Твои и сойди́; коснись гор, и воздымя́тся;
6 блесни молниею и рассей их; пусти стрелы Твои и расстрой их;
7 простри́ с высоты ру́ку Твою, избавь меня и спаси меня от вод многих, от руки́ сыно́в иноплеме́нных,
8 которых уста говорят су́етное и которых десница — десница лжи.
9 Боже! новую песнь воспою Тебе, на десятиструнной псалтири воспою Тебе,
10 дару́ющему спасение царям и избавляющему Давида, раба Твоего, от лютого меча.
11 Избавь меня и спаси меня от руки́ сынов иноплеме́нных, которых уста говорят су́етное и которых десница — десница лжи.
12 Да будут сыновья наши, как разросшиеся растения в их молодости; дочери наши — как искусно изва́янные столпы́ в черто́гах.
13 Да будут житницы наши полны́, оби́льны всяким хлебом; да плодятся овцы наши тысячами и тьмами на па́житях наших;
14 да будут волы́ наши тучны́; да не будет ни расхищения, ни пропажи, ни воплей на улицах наших.
15 Блажен народ, у которого это есть. Блажен народ, у которого Господь есть Бог.
Антуан де Сент-Экзюпери в книге «Цитадель» вспоминает, как его отец помогал беженцам. Ещё ребёнком будущий писатель заметил: действительно, можно помочь нуждающимся людям, тем, кто оказался лишённым крова, семьи, безопасности. Можно облегчить — причём существенно! — их боль и страдания. И дальше автор говорит: «Бессмысленно снабжать людей счастьем как заготовленным впрок припасом».
Сегодняшний псалом прекрасно объясняет, почему мысль Экзюпери очень точна. Действительно, счастье со склада не выдаётся — оно, словно тонкая ткань, ткётся из множества почти невидимых, невесомых нитей — каждая из которых — и здесь я вверну еврейское слово из псалма — сплошной Хавэ́ль — пар, дуновение, дыхание — как и сам человек. Удивительное дело: всё вокруг нас — мимолётно, скоропреходяще, неустойчиво — но из этой ненадёжности и созидается нечто бесконечно важное, что невозможно получить ни на каком «складе»!
Обратим внимание ещё вот на какую деталь. Тот, кто хотя бы раз стоял за ткацким станком, знает, насколько это муторная, однообразная, неинтересная работа, требующая постоянного внимания и не прощающая ошибки. Но только так может появиться хорошая ткань. Мне очень откликаются эти слова Экзюпери о счастье: «Оно представилось мне благодатным плодом жизненного уклада, который вытруживает в тебе день за днём душу, способную чувствовать себя счастливой, а вовсе не получением задаром множества бестолковых вещей».
Как же это точно — «вытруживать день за днём душу!» Из тонких, прозрачных нитей будничной суеты — того самого «Хавэ́ль» — только и можно научиться на самом деле стать счастливым и благодарным Богу за ту жизнь, которую мы жительствуем!..
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
«"Слово о законе и благодати" святителя Илариона Киевского»
Поделиться
Мы размышляли о главных смыслах проповеди святителя Илариона Киевского, произнесенной в середине XI века скорее всего в день совпадения двух больших церковных праздников: Пасхи и Благовещения Пресвятой Богородицы.
Святитель Иларион размышлял, как закон соотносится с благодатью, в чем состоит важнейшая задача закона как данных нам Богом заповедей, к какой свободе призван христианин, а также как Русь становилась христинаской державой, и какую роль в распространении веры в нашей стране сыграл князь Владимир. Мы говорили о том, какое отношение этот древний текст имеет к нам сегодня и в чем состоит его ключевое послание.
Ведущие: Константин Мацан, Максим Печенкин
Константин Мацан
— Добрый вечер, дорогие друзья! На Радио ВЕРА программа «Истоки» — программа, в которой мы из сегодняшнего дня вслушиваемся и вчитываемся в выдающиеся тексты из истории русской религиозной мысли. В студии мой дорогой коллега — Максим Печёнкин, главный режиссёр Радио ВЕРА. Привет!
Максим Печёнкин
— Всем добрый вечер! И Константин Мацан.
Константин Мацан
— Добрый вечер!
Максим Печёнкин
— Кость, я предлагаю вернуться к истокам и взглянуть на такую вещь, как русская мысль, на основы русской религиозной мысли. Тема эта многогранная, сложная, точек для отсчёта может быть очень и очень много. Но давай сегодня поговорим о таком произведении, как «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона. Это середина XI века.
Константин Мацан
— Да, действительно, это текст, от которого нередко принято отсчитывать возникновение на Руси самостоятельной мысли. Середина XI века — понятно, что это дела давно минувших дней и трудно установить точную дату, но тем не менее среди версий есть и такая, что мы знаем даже конкретный день, когда это было произнесено.
Максим Печёнкин
— И что же это за день?
Константин Мацан
— 26 марта 1049 года. День, когда в церковном календаре — а это бывает очень редко — Пасха совпала с Благовещением. И вот пресвитер Иларион, тогда ещё не митрополит, через несколько лет он станет митрополитом, тогда ещё просто киевский священник, произносит в киевском соборе Святой Софии пасхальную проповедь перед князем Ярославом, сыном князя Владимира, его семьёй и свитой. И вот от этого текста принято, повторюсь, отсчитывать начало самостоятельной русской мысли.
Максим Печёнкин
— Давай немного перейдём в тот временной отрезок, который мы с тобой сейчас очерчиваем. Середина XI века, время правления Ярослава Мудрого, время необычайного подъёма на Руси — духовного, политического. В самых разных аспектах можно об этом говорить. Всего около шестидесяти лет прошло с того момента, как князь Владимир крестил Русь, и уже строятся София Киевская, София Новгородская. То есть от языческого времени Русь отделяет чуть менее полувека— и происходит настоящий культурный взрыв.
Константин Мацан
— Это действительно поразительно. И это тот первый факт, который с рождением данного текста и связан. Я как-то услышал в одной лекции историка Церкви такую реконструкцию того, что представлял собой мир жителей этих славянских земель, жителей племенных союзов, которые, объединившись, стали Русью. Это сельская местность. Возникают уже какие-то поселения, претендующие на то, чтобы стать чем-то похожим на города, но всё-таки вокруг деревянные частоколы, простые деревянные избы. Вот такой был тот предкультурный контекст, в котором на Руси возникает христианство. А что вдруг начинают видеть вокруг себя жители этих земель после Крещения Руси? Воздвигаются каменные храмы по прекрасным византийским образцам. Это архитектура, которой человек в этих землях прежде не знал. В храмах появляются росписи, иконы — это искусство. В храмах появляются книги — это литература. Действительно, мы говорим о том, что приход культуры, возникновение русской культуры связаны именно с принятием Русью христианства. Поразительно, что по историческим меркам проходит буквально мгновение — пять-шесть десятилетий после того, как Русь принимает христианство, — и возникает такой литературный памятник, как «Слово о законе и благодати». То есть на Русской земле появляется священник, который читал книги, знакомился с литературой, имел духовных наставников, очевидно, знал иностранные языки и пишет проповедь, которая по своим литературным и богословским достоинствам не уступает византийским образцам. Среда, из которой эта проповедь могла бы произрасти, формируется за очень короткий исторический период. Это действительно культурный взрыв, и «Слово о законе и благодати» — свидетельство этого взрыва, его порождение, его символ, если угодно.
Максим Печёнкин
— Давай напомним нашим слушателям о том, кто вообще такой митрополит Иларион, потому что в данном случае, мне кажется, момент самой личности и даже происхождения этой личности очень важен, в том числе в контексте рассмотрения «Слова о законе и благодати».
Константин Мацан
— Абсолютно, да. Напомню: будем исходить из того, что «Слово» произносится в 1049 году. Повторимся, это не единственная версия историков, но в любом случае речь идёт примерно об этом периоде.
Максим Печёнкин
— Историки очерчивают приблизительно 1040–1050-е годы.
Константин Мацан
— Пресвитер Иларион, который в какой-то момент станет митрополитом Иларионом, — киевский священнослужитель. Он служил в церкви Спаса на Берестове в центре Киева, которая сегодня входит в ансамбль Киево-Печерской лавры. О нём летопись рассказывает, что он ходил на берег Днепра, чтобы молиться там в уединении, в лесах, и даже выкопал себе небольшую пещерку — «пещерку малу», как говорится в летописи, небольшую келью. Потом эту пещерку обнаружил преподобный Антоний, основатель будущего Киево-Печерского монастыря, и вот так, собственно, от этой пещерки Киево-Печерский монастырь и начал своё бытование. А в 1051 году пресвитер, то есть священник Иларион, собором епископов и в согласии с волей князя Ярослава становится митрополитом.
Максим Печёнкин
— И не просто митрополитом — он становится первым митрополитом-славянином по происхождению.
Константин Мацан
— Да, и это принципиально важно. Мы помним, что в то время Русская Церковь находится в составе Константинопольского Патриархата, то есть епископов на Русь поставляют из Византии, и по определению таким епископом мог быть именно византиец, то есть грек. И вот спустя буквально несколько десятилетий после принятия Русью христианства возникает глава Русской Церкви (или Русской епархии) из своих, из славян, потому что митрополит Иларион был русином. Это важнейший символ того, что Русь претендует на политическую субъектность, на самостоятельность. Своя Церковь, пусть пока и находящаяся в составе Константинопольского Патриархата, своя епархия, возглавляемая русским епископом, — это заявка на определённую силу, на самостоятельность. Любопытно, что после Илариона долгое время не было на Руси епископа из славян — снова были греки. Эта тенденция не стала тогда устойчивой, но в тот момент для Ярослава Мудрого это было принципиально важно. И вообще, когда мы говорим о «Слове о законе и благодати», о самом тексте и его главных темах, содержании, то это не только религиозная проповедь, произнесённая с амвона, — это ещё и начало, если угодно, социально-политической мысли о России. То, что потом даст обильные всходы в истории русской мысли: судьба России, предназначение, русский путь и так далее — всё это зарождается уже здесь. Русь стала христианским государством, и это ввело её в семью христианских народов, что для Илариона принципиально важно, ведь перед единым Богом все равны. С тех пор как Русь приняла христианство, она стала в очах Божиих такой же важной общностью, такой же важной семьёй, как и более древние христианские государства. Да, она младший брат по отношению к Византии в этой семье христианских народов, но младший не означает «второстепенный», не означает" подчинённый«. Он просто младший по времени рождения, а по миссии, по значимости, может быть, по предназначению — глядишь, младшему предстоит и превзойти старшего. Такое в истории бывало.
Максим Печёнкин
— Но, с другой стороны, это же не битва за исключительность. Это действительно о том, что все равны между собой и каждый относится к другому как к брату, то есть истинное христианство.
Константин Мацан
— Конечно. Речь здесь не идёт о том, чтобы кого-то непременно побеждать. Но тема того, что теперь предназначено Руси после того, как она стала христианской, у Илариона есть, и мы сегодня ещё, наверное, об этом скажем. Но будущая тема «Москвы — Третьего Рима» как хранительницы православия, Московского царства, которому поручено хранить православие, а «четвёртому Риму не бывать», то есть Москва — последний окоп, дальше отступать некуда, потому что дальше уже православие, которое сдавать нельзя, — эти мотивы начинают звучать уже здесь. А вторая тема, уже не историко-политическая, а более богословская, религиозно-личностная — именно о том, что закон как представление о религии, основанный на исполнении святых, важных, но всё-таки правил, отступает перед благодатью. А что такое благодать? Это то, в чём Бог являет Самого Себя человеку; то, что человек принимает верой. И теперь отношения человека и Бога не опосредованы нормами религиозного поведения, как это было в иудейском Законе, а могут стать непосредственными личными отношениями человека и Бога. И для Илариона это тоже очень важная тема.
Максим Печёнкин
— Вот смотри, здесь очень много духовно-поэтических образов — закон и благодать. Немного забегая вперёд и цитируя владыку Илариона, скажем, что он обращается к образам из Ветхого Завета — это Сара и Агарь, история Авраама. Но также он ссылается и на современный ему день. Расскажи о том, кому он посвятил свою проповедь, о конкретном человеке, потому что эта проповедь не только духовная и социально-политическая, она ещё и адресная.
Константин Мацан
— Да, и вообще очень интересно посмотреть на текст с этой стороны, потому что можно себе представить такую ситуацию. Предположим, что мы согласны с теми историками, которые указывают на дату произнесения этого текста — 26 марта 1049 года. Насколько я понимаю, почему такая дата возможна? Потому что в тот день в календаре совпали праздники Благовещения и Пасхи, такое бывает редко. И в «Слове о законе и благодати» слышны и богородичные, и благовещенские, и пасхальные мотивы. Из такой реконструкции текста делается предположение, что эти темы неслучайно объединяются в проповеди, ведь проповедь всегда произносится здесь и сейчас, по поводу конкретного события. И вот стоит тогда ещё пресвитер Иларион на амвоне. Кто перед ним в храме? Перед ним Ярослав Мудрый — правитель Руси, князя Владимира, и поэтому значительная часть «Слова» посвящена восхвалению князя Владимира. Ярослав Мудрый — тот, при ком был построен Софийский собор, в стенах которого эта проповедь и произносится. И самого Ярослава тоже имеет в виду произносящий это «Слово», говоря о духовном облике нынешнего правителя и о той миссии, которая лежит на нём, — продолжить дело его отца, князя Владимира. Это тоже важная часть «Слова». И наконец Софийский собор расписан. У историков есть предположение, что, как это часто делает проповедник в таких ситуациях, говоря о каких-то библейских сюжетах, Иларион мог указывать на стены храма: «Вот здесь Сара и Агарь, вот здесь Христос у Пилата, вот здесь апостолы...» Он подтверждает сказанное зрительным образом. Мы ведь неслучайно знаем, с какой целью храмы так подробно расписывались библейскими сюжетами: для тех, кто не умеет читать и не может прочесть книгу, есть наглядное Евангелие в красках.
Максим Печёнкин
— То, что сейчас назвали бы мультимедийными видами искусства.
Константин Мацан
— Абсолютно. То, что сейчас назвали бы конвергенцией.
Максим Печёнкин
— Костя, давай поговорим теперь о том, чему же посвящена эта проповедь.
Константин Мацан
— Любой хороший текст многогранен. Я предлагаю для удобства восприятия выделить три ключевых, магистральных сюжета, о которых хотелось бы поговорить. Ими, конечно, «Слово» не исчерпывается — и любой большой текст неисчерпаем, — но вот что мне кажется важным: первая тема — это, собственно, сама дихотомия закона и благодати...
Максим Печёнкин
— Дихотомия — это что такое?
Константин Мацан
— Разделение надвое. Вот эти парные категории — «закон» и «благодать», которые присутствуют уже в названии проповеди: откуда они берутся и что значат.
Максим Печёнкин
— То есть такое противопоставление или даже сопоставление?
Константин Мацан
— Да. Вторая тема связана с принятием Русью христианства и с тем, как это осмысляет митрополит Иларион, — то есть Русь как православное царство. И третья тема — собственно, фигура князя Владимира как очень важный сюжет. Мы знаем: князь Владимир — святой, есть день его памяти, 28 июля, День Крещения Руси. И, наверное, чтение «Слова о законе и благодати» позволяет нам посмотреть на этого святого как на живого человека...
Максим Печёнкин
— ... потому что для митрополита Илариона это был, можно сказать, современник.
Константин Мацан
— По историческим меркам — да. Как мы уже сказали, перед лицом Илариона находится сын князя Владимира — Ярослав, поэтому всё это очень близко. Но давай, наверное, начнём с цитаты из «Слова о законе и благодати», которая как раз подведёт нас к первой теме — о «законе» и «благодати» как понятиях.
Максим Печёнкин
— Да, к их сопоставлению или, как ты красиво сказал, дихотомии. Итак, давай процитируем:
«Что дал закон, и что — благодать? Прежде закон, потом она, благодать. Прежде лишь тень, потом — истина. А образ закона и благодати — Агарь и Сарра, рабыня Агарь и свободная Сарра: рабская прежде, потом — свободная».
— О чём сейчас говорит митрополит Иларион? Агарь и Сарра — образы из Ветхого Завета. Давай нашим слушателям напомним.
Константин Мацан
— Да. Агарь и Сарра — это Книга Бытия, примерно главы с 16-й по 21-ю, повествование о патриархе Аврааме, которому Бог обещал, что от него произойдёт обильное потомство, народ иудейский. Но почему-то у Авраама и его супруги Сары всё никак не рождались дети. И возникало в каком-то смысле даже сомнение: как же исполнится Божие благословение, как мы выполним это Божие обетование? И тогда Сарра предложила Аврааму сделать так, чтобы Авраам вошёл, как говорит Книга Бытия, к рабыне Агари, которая была служанкой в их доме, и от неё родил себе первенца.
Максим Печёнкин
— С житейской точки зрения Сарру, наверное, можно понять, потому что первенец в древнем мире, первый сын — это не просто продолжение рода, это сам род в концентрированном виде. Аврааму и Сарре уже довольно много лет, а первенца всё нет. Муж общается с Богом, Бог ему обещает потомство, но ребёнка всё равно нет. И, наверное, с точки зрения Сарры, нужно было как-то своими силами попытаться справиться с этой ситуацией, помочь исполниться тому, что обещано.
Константин Мацан
— Конечно, поступок Сарры, который нам сегодня может показаться странным, продиктован религиозными мотивами: не дать не исполниться Божественному обетованию. Для человека такой религиозной ориентированности это представлялось недопустимым. И, действительно, существовал обычай, по которому, если служанка рожала ребёнка на колени своей госпожи, этот ребёнок может считаться сыном хозяев. И вот Агарь рождает сына Измаила. Для митрополита Илариона очень важно, что именно Агарь — рабыня, а Сарра — свободная, и сначала рождается ребёнок у рабыни, то есть несвободный, тоже раб, но потом, как мы знаем из Библии, рождается Исаак, сын Авраама и Сарры, уже законный наследник. И вот с этой образностью митрополит Иларион работает. Сначала рождается сын от рабыни, потом — сын от свободной. Этот образ нужен ему, чтобы рассказать об этой паре закона и благодати. А откуда он сами эти понятия берёт? Во-первых, из Евангелия от Иоанна, где есть такие слова: «Ибо закон дан через Моисея; благодать же и истина произошли через Иисуса Христа». А главным образом эта тема подробно разработана у апостола Павла — в Посланиях к Римлянам и Галатам. Можем какие-то цитаты привести.
Максим Печёнкин
— Давай я прочитаю: «Ибо мы оправдывается верою, независимо от дел закона» (это из третьей главы Послания к Римлянам). А в пятой главе апостол Павел пишет следующее: «Итак, оправдавшись верою, мы имеем мир с Богом через Господа нашего Иисуса Христа, через Которого верою и получили мы доступ к той благодати, в которой стоим и хвалимся надеждою славы Божией». А что он пишет в Послании к Галатам?
Константин Мацан
— В Послании к Галатам апостол Павел называет закон «детоводителем ко Христу».
Максим Печёнкин
— «Детоводителем» — какое интересное слово.
Константин Мацан
— Педагог. Чуть было не сказал по-русски: «педагог». Кстати, я где-то встречал, что преподаватели школ или даже вузов иногда не любят, когда их называют педагогами, потому что педагог в древнем обществе — это человек, который водил ребёнка в школу.
Максим Печёнкин
— Функция, которую у нас сейчас, наверное, выполняют дедушки, бабушки и няни.
Константин Мацан
— Но апостол Павел очень точно использует здесь это слово. Действительно, роль закона, с его точки зрения, была в том, чтобы подвести человека к тому моменту, когда явился Христос. Почему? Что такое закон, как «детоводитель»? По апостолу Павлу закон, то есть религиозные нормы, регулировавшие жизнь иудейской общины, был нужен для опознавания греха, для указания на необходимость спасения от греха и оправдания. Вот как человеку узнать, что Богу угодно, а что нет? Как поступать правильно и тем самым оправдаться? Для этого есть закон, который регулирует твою жизнь. То есть закон как бы опосредовал отношения человека и Бога. Но после воплощения, после того как Слово стало плотью, когда Христос пришёл в мир и обитал среди людей телесно, как говорит Новый Завет, отношения Бога и человека уже не должны быть опосредованы законом — это не нужно. Теперь это могут быть непосредственные отношения человека и Иисуса Христа. Христос посылает людям в Святом Духе «благодать» — вот термин, который использует митрополит Иларион. Благодать принимается верой, и такое принятие может быть только актом свободы человека, свободным послушанием Богу. Поэтому в послании апостола Павла категории веры и свободы оказываются очень тесно связаны. В Послании к Галатам апостол Павел так и пишет: «К свободе призваны вы, братья». Здесь особенно важно оговорить для нашего современного сознания: речь о свободе именно от закона, то есть от норм религиозной жизни в том виде, в каком они были приняты в иудейской общине. Вот к этой свободе «призваны вы, братья», но не к свободе от нравственного суда собственной совести, не к свободе от нравственности.
Максим Печёнкин
— Я бы даже сказал немного по-другому — к свободе от инструкции.
Константин Мацан
— В каком-то смысле, да. Поэтому апостол Павел тут же отмечает: «... только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти». И в Послании к Римлянам, которое мы уже цитировали, есть такие слова: «Ныне, умерши для закона, которым были связаны, мы освободились от него, чтобы нам служить Богу в обновлении духа, а не по ветхой букве». И вот тут появляется наша образность Агари и Сарры.
Максим Печёнкин
— И, возвращаясь к митрополиту Илариону, я бы обратил ещё внимание вот на что: он очень часто употребляет слова «прежде» и «потом».
Константин Мацан
— Да-да. Прежде был закон как то, чему нужно подчиняться, а подчинение есть некоторая форма рабства в глубоком смысле слова, или какой-то несвободы. Поэтому первым рождается сын у рабыни Агари — это символ закона. А вот потом, после, приходит сын от свободной. Свобода, вера, благодать — вся эта тема Агарь, как свободной. И вот приходит благодать, которая после закона. В чём здесь принципиальная идея? Можно подумать, что то, что было раньше, древнее, оно более уважаемое и авторитетное.
Максим Печёнкин
— Конечно, это уже устоялось.
Константин Мацан
— Так принято было считать всегда. А митрополит Иларион как бы опрокидывает эту пропорцию: то, что пришло позже — совершеннее, оно завершает. И это не менее ценно, а в каком-то смысле даже более ценно, потому что это нечто последнее, это свершение предыдущих надежд. Поэтому то, что приходит позже, оказывается более главным.
Максим Печёнкин
— И знаешь, какой здесь ещё интересный момент? Поскольку мы говорим о Божественном, Иларион тоже делает на этом акцент: да, благодать пришла позже и оказалась совершеннее, но фактически она была древнее того, что было первым во времени, потому что Бог ещё до начала веков изволил и промыслил Сына Своего в мир послать и через Него благодати явиться. То есть благодать, получается, с одной стороны, даже первее закона по времени.
Константин Мацан
— Да, так и есть. И, продолжая ту фразу, которую ты процитировал в «Слове о законе и благодати», Иларион пишет: «Безвестное же и тайное Премудрости Божией сокрыто было от ангелов и от людей, не как не явное, но утаённое и в конце века должно явиться». То есть, конечно, у Бога изначально был Промысл и, если угодно, план послать в мир Своего Сына ради спасения мира, но до времени это было неявно, утаено от людей. Поэтому нужно было, чтобы пришёл закон, как сначала Агарь родила Измаила, чтобы потом, позже, со временем явилась и стала явной благодать в Иисусе Христе.
Максим Печёнкин
— И вот как об этом говорит сам Иларион:
«Как отошёл свет луны, когда солнце воссияло, так и закон — пред благодатью явившейся; и стужа ночная побеждена, солнечная теплота землю согрела. И уже не теснится человечество в законе, а в благодати свободно ходит. Ибо иудеи при свече закона себя утверждали, христиане же при благодатном солнце своё спасение зиждут. Ибо иудеи только тенью и законом утверждали себя, а не спасались, христиане же истиной и благодатью не утверждают себя, а спасаются. Ибо среди иудеев — самоутверждение, а у христиан — спасение. Как самоутверждение в этом мире, спасение — в будущем веке. Ибо иудеи о земном радели, христиане же — о небесном».
Константин Мацан (после перерыва)
— На Радио ВЕРА программа «Истоки». В студии мой коллега — главный режиссёр Радио ВЕРА Максим Печёнкин и я, Константин Мацан. Мы продолжаем вслушиваться и вчитываться в «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона — древний текст, проповедь середины XI века, от которого, напомню, принято отсчитывать начало самостоятельной мысли на Руси, то есть это самый-самый исток. И продолжаем обсуждать ключевые сюжеты этого текста.
Максим Печёнкин
— Кость, о дихотомии закона — о сопоставлении закона и благодати мы уже поговорили в предыдущей части. Давай теперь перейдём к новой теме.
Константин Мацан
— Вот теперь как раз вторая тема — принятие Русью христианства. И давай прочитаем ещё один фрагмент, который позволит нам к этой теме перейти.
Максим Печёнкин
— Давай (читает цитату).
«Самоутверждение иудейское скупо от зависти, ибо не простиралось оно на другие народы, оно стало лишь для иудеев, а христиан спасение благо и щедро простирается на все края земные. Так иудейство, хоть и прежде было, — отошло, но благодатью христиане возвысились. Закон прежде стал и вознёсся в малом, и отошёл; вера же христианская, после придя, первейшей стала и распространилась на множество языков, ибо прежде в одном Иерусалиме поклонялись, ныне же — по всей земле».
Константин Мацан
— Думаю, что современного слушателя может в чём-то смутить такая, как кажется, антииудейская риторика в словах митрополита Илариона. Если она звучит сегодня для нас, может быть, неполиткорректно или ксенофобски, это вполне объяснимо с точки зрения нашей современной психологии. Но ведь такой текст нужно читать в контексте эпохи, а в то время человек другой религиозной традиции — это человек другой общины, другого народа, другого политического субъекта, и критика «партнёров» вполне нормальна для подобного дискурса.
Максим Печёнкин
— Знаешь, я бы даже сказал больше: вышел за границы своего частокола — уже попал в другую местность.
Константин Мацан
— Да! Но есть ещё один исторический момент: ведь в памяти митрополита Илариона и вообще жителей киевских земель того времени ещё живы воспоминания о Хазарском каганате — крупном соседнем иудейском государстве, от которого Русь терпела набеги, платила дань и с зависимостью от которого покончил ещё князь Владимир. Поэтому такая, как кажется, антииудейская риторика во многом продиктована историческими обстоятельствами.
Максим Печёнкин
— И давай отметим ещё, что в Хазарском каганате основной религией было иудейство как раз. Поэтому для митрополита Илариона так живы те образы, про которые он говорит.
Константин Мацан — И неслучайно в самом тексте «Слова» митрополит Иларион называет Владимира: «каган наш Владимир». То есть титул «каган», глава каганата, как бы теперь переходит к князю Владимиру.
Максим Печёнкин
— Как интересно! То есть не цезарь, не кесарь, не император, не король — каган.
Константин Мацан
— И ещё один важный момент, быть может, самый важный для митрополита Илариона, — указание на то, что иудейский закон был тем, что дано и как бы замкнуто внутри одного конкретного народа — иудейского. То есть это было явление внутринациональное. А христианство, основанное на благодати Иисуса Христа, — это религия мировая. Она для всех народов, для каждого народа в равной степени. Вот те очень сильные слова, которые мы только что процитировали: «Ибо прежде в одном Иерусалиме поклонялись, ныне же — по всей земле». Для Илариона это принципиально важно. Всё, что сказано о достоинстве христианства как религии, теперь применимо и к Руси после её Крещения князем Владимиром. И Иларион особо это подчёркивает. В этом, может быть, и состоит основной пафос его проповеди.
Максим Печёнкин
— Наверное, надо отметить, что для него самого это было очень актуально, потому что, несмотря на то что в данный исторический момент Православная Церковь на Руси находится в иерархическом подчинении у Византии, он, Иларион, становится первым митрополитом-славянином.
Константин Мацан
— Да, и все христианские народы равны перед Богом — это принципиально важно. В том числе и Русь теперь становится частью этой семьи. И на этом Иларион настаивает. Как ты совершенно справедливо говоришь, Русь к этому моменту совсем молодое христианское государство; может быть, самое молодое на тот момент в семье христианских народов. Но, возвращаясь к этой теме, младшее не означает подчинённое, второстепенное, ведь перед Богом все равны. И здесь Иларион использует ещё один библейский образ — повествование о двух сыновьях патриарха Иакова — Манассии и Ефреме. Вкратце напомню: Манассия был старшим, Ефрем — младшим. Но Манассию, как говорит Библия, Иаков благословил левой рукой, а младшего Ефрема — правой. А поскольку правая рука символически считается более значимой, чем левая, то Ефрем, младший, как бы стал выше старшего, возвысился над старшим. И этот образ Иларион привлекает для указания на некое, если угодно, предопределение, некий Божий Промысл о Руси. Младшему брату — Руси, молодому христианскому государству — может быть, предстоит не только встать вровень со старшими христианскими народами, но и в каком-то смысле в будущем даже их превзойти.
Максим Печёнкин
— Кость, давай теперь поговорим о третьей теме, которую мы заявили в начале программы, — о посвящении князю Владимиру.
Константин Мацан
— Да. Всё, что связано с князем Владимиром, даже значительная часть «Слова» является таким гимном князю Владимиру. Митрополит Иларион сравнивает его, например, с императором Константином: как император Константин (мой небесный покровитель) прекратил гонения на христианство в Римской империи, так Владимир принёс христианство на Русь. Вот у Константина была мама — царица Елена, христианка, а у Владимира была бабушка — княгиня Ольга. И та, и другая оказали влияние на будущих христианских правителей. Царица Елена отправилась на раскопки в Иерусалим, там обнаружила Крест Господень и привезла его в Византию... Кстати, с тех пор, насколько я знаю, святая Елена считается покровительницей археологов. И так же, только уже символически, княгиня Ольга и князь Владимир принесли Крест, то есть Крещение, на Русь. Митрополит Иларион сравнивает князя Владимира даже с апостолами. Мы и называем его равноапостольным князем Владимиром, потому что, например, апостол Марк принёс христианство в Египет, апостол Фома — в Индию, а князь Владимир — на Русь.
Максим Печёнкин
— Но, знаешь, обращение князя Владимира и княгини Ольги было более драматичным, чем у Константина и Елены. И князь Владимир, и княгиня Ольга прежде были ярыми язычниками. Можно сказать, что это было не просто принятие новой религии, а подлинное обращение ко Христу. И в том фрагменте, который я сейчас хочу процитировать, митрополит Иларион как бы говорит, что у Бога все живы. Он восхваляет князя Владимира и обращается к нему лично, во втором лице, называет его «ты», как близкого друга. И вот что говорит митрополит Иларион:
«Как уверовал? Как разгорелся ты любовью Христовой? Какой вселился в тебя разум, выше разума земных мудрецов, чтоб Невидимого возлюбить и на небесное подвергнуться? Как взыскал Христа, как предался Ему? Поведай нам, рабам твоим, поведай, учитель наш! Откуда тебе повеяло благоухание Святого Духа? Откуда испил ты памяти будущей жизни сладкую чашу? Откуда вкусил и увидел, как благ Господь? Не видел ты Христа, не ходил ты за Ним — как учеником Его сделался? Иные, видев Его, не уверовали, ты же, не видев, уверовал. Поистине сбылось на тебе благословение Господа Иисуса, речённое к Фоме: „Блаженны не видевшие и уверовавшие“».
Константин Мацан
— Действительно потрясающие слова, мне кажется. Мы часто дискутируем о таком вопросе: не было ли Крещение князя Владимира исключительно политическим решением, чтобы заручиться поддержкой Византии? Исходя из сегодняшней психологии, довольно скептической по отношению к религии, было бы просто объяснить религиозное обращение князя Владимира какими-то прагматичными причинами: сам, может быть, и не верил, но нужно было подружиться с Византией. Но вот почти современник князя Владимира показывает, как это переживалось тогда, как это чувствовалось, по крайней мере самим Иларионом. Для него это не был просто политический поступок, но действительно обращение ко Христу, Которого князь Владимир не видел ходившим по земле, но Которого, как и апостол Павел, встретил в своём сердце и принял как Распятого и Воскресшего Бога. И Иларион не сомневается, что это настоящее обращение сердца ко Христу Спасителю.
Максим Печёнкин
— И справедливости ради надо отметить: если бы всё это было сделано только в угоду Византии, то христианство на Руси, наверное, долго бы не продержалось, потому что отношения с Византией бывали очень разными. А вера осталась жива.
Константин Мацан
— Мы уже сказали сегодня, что это проповедь, произнесённая перед сыном князя Владимира — Ярославом Мудрым, в крещении Георгием. И к нему тоже обращается в своём слове митрополит Иларион. Мне кажется, это нужно процитировать, чтобы мы просто ощутили некий аромат этого «Слова» и самой ситуации здесь и сейчас, как священник с амвона обращается к тому, кого видит перед собой в храме.
Максим Печёнкин
— Но митрополит Иларион ведь не просто обращается к Ярославу Мудрому — он обращается к нему через его отца, через князя Владимира. Собственно, вот что пишет митрополит Иларион:
«Восстань, о честная глава, из гроба твоего! (обращаясь к Владимиру) Восстань, отряси сон! Ибо не умер ты, но спишь до всеобщего восстания. Восстань, не умер ты! Не надлежало умереть тебе, уверовавшему во Христа, Который есть жизнь, дарованная всему миру. Отряси сон свой, возведи взор и узришь, что Господь, таких почестей сподобив тебя там, на небесах, и на земле не без памяти оставил в сыне твоём. Восстань, посмотри на чадо своё, Георгия», — то есть на Ярослава Мудрого, — «посмотри на возлюбленного своего, посмотри на того, что Господь извёл от чресл твоих, посмотри на украшающего престол земли твоей — и возрадуйся, и возвеселись».
Константин Мацан
— Мне кажется, мы обозрели, насколько возможно было сделать бегло, основные темы этого текста: пор закон и благодать, про принятие Русью христианства и про саму фигуру князя Владимира. Но теперь, наверное, хочется поговорить не только об этом тексте, а о нас. Вот мы сегодня читаем этот текст — что он нам даёт? Почему он не просто «преданье старины глубокой», а что-то про сегодняшний день?
Максим Печёнкин
— Слушай, почти тысяча лет прошла, без малого.
Константин Мацан
— Да. И мне кажется, что эта тема есть. Я неслучайно заговорил о том, что Илариону представляется: младший брат Русь нет-нет, да и превзойдёт старшую Византию. Как будто какое-то пророческое видение будущего у Илариона просыпается, потому что здесь начинаются истоки концепции, которая в XVI веке оформится в словах «Москва — Третий Рим». Просто у Илариона это ещё пока не Москва, Москвы никакой нет в это время, но Киев как Новый Иерусалим, как наследник Иерусалима и Второго Рима — Византии, вот теперь православие и в Киеве. А «Москва — Третий Рим» — это уже о том, что после Ферраро-Флорентийской унии, после того как, как принято было тогда считать, Византия, заключив унию с Римом, не сберегла чистоту православия, единственным православным царством в XVI веке оказывается Московская Русь. И псковский старец Филофей, от которого мы эту концепцию и знаем, пишет в посланиях к Василию III и другим лицам, что «Москва теперь — Третий Рим, а четвёртому не бывать». По большому счёту, эта вечная тема о предназначении Руси как хранительницы православия начинается с самого начала в истории русской мысли, уже у митрополита Илариона. Это тема вечная, сквозь века.
Максим Печёнкин
— А знаешь, что меня всегда смущало в этой фразе, в этой теме? Меня смущал некий возможный налёт гордости или самопровозглашения такого: «Третий Рим, четвёртому не быть». Нет ли здесь какого-то высокомерия?
Константин Мацан
— Это очень точный вопрос. Я тоже об этом много думал и читал разные размышления на эту тему. Мне кажется, здесь важно разделить два понятия: мессианство — от слова «мессия», и миссию — от слова «миссия». Мессианство — это представление о том, что нам, допустим, как Русскому царству, если мы встанем на позицию человека XVI века, дано сокровище — православие, и поэтому мы самые крутые: вот ни у кого нет, а у нас есть! Мы — мессия, мы — Божии избранники. И это, конечно, уже про гордость, про самовозвышение.
Максим Печёнкин
— Здесь как раз отличие от того самого закона, о котором говорит митрополит Иларион.
Константин Мацан
— Очень точно, согласен. А вот второе — это миссия: нам поручена задача хранить православие. И это задача, с которой ещё можно не справиться, если не быть православным в сердце, если не воспринимать это по-настоящему, как нечто очень значимое, а не просто слова. Миссию можно провалить. И это совсем не о нашем достоинстве или самовозвышении. Об этом замечательно сказал в интервью в программе «Парсуна» в своё время историк и философ Николай Николаевич Лисовой. Когда он вспоминал концепцию «Москва — Третий Рим», то сказал примерно так: «Это не про то, что мы самые крутые, мы империя и всем по шапке надаём. Это про то, что мы — последний окоп. Вот отступать некуда. За нами православие и вера, которую нужно беречь, хранить, не предавать». Это про миссию, повторюсь, а не про самовозвышение. С миссией ещё можно не справиться. В каком-то смысле, может быть, и не хочется эту миссию на себя брать, но кто ещё, если не мы? Причём «кто ещё, если не мы» — в смысле исторических обстоятельств. Просто так сложилось, что это выпало нам каким-то Божиим Промыслом. И в этом смысле, может быть, мысль митрополита Илариона можно выразить одним таким выражением: «Русь, храни веру православную!» Только мы привыкли... По крайней мере я часто воспринимал это, как лозунг с рекламы: сразу представляются какие-то большие билборды на дорогах, такой лубок, если угодно. Но ведь это очень глубокие слова, если в них вслушаться. И особенно важен здесь глагол в повелительном наклонении. Это поручение, то, что требует усилий, требует внутренней духовной мобилизации. И если мы читаем уже позднейшие тексты, а именно послания старца Филофея, в которых возникает тема «Москва — Третий Рим», то по тексту видно, что это не о возвышении, а о поручении, которое старец псковского монастыря как духовное лицо озвучивает правителю Руси Василию III. Это миссия, которую нужно не провалить. И ещё одна тема, уже не историко-политическая, а сугубо человеческая, которая, мне кажется, красной нитью проходит через «Слово о законе и благодати», — тема о том, что переход от язычества, от поклонения идолам к христианству — это не просто смена веры. Это освобождение в подлинном смысле слова. Давай прочитаем на эту тему фрагмент.
Максим Печёнкин (читает фрагмент из «Слова о законе и благодати»)
«Ибо вера благодатная распростёрлась по всей земле и достигла нашего народа русского, и озеро закона пересохло; евангельский же источник, исполнившись водой и покрыв всю землю, разлился и до пределов наших. И вот уже со всеми христианами и мы славим Святую Троицу, и уже не идолопоклонниками зовёмся, но христианами, не без упования ещё живущими, но уповающими на жизнь вечную. И уже не как прежде, жертвенную кровь вкушая, погибаем, но Пречистую Кровь Христову вкушая, спасаемся. Все народы помиловал преблагой Бог наш, и нас не презрел Он, восхотел и спас нас и привёл в познание истины. Тогда как пуста и иссохша была земля наша, ибо идольский зной иссушил её, внезапно разлился источник евангельский, напояя всю землю нашу. Тогда как слепы были мы и не видели света истины, но блуждали во лжи идольской, к тому же глухи были к спасительному учению, помиловал нас Бог, и воссиял и в нас свет разума к познанию Его».
Константин Мацан
— Мне кажется, это очень важные слова. Действительно, говорит митрополит Иларион, как бы вторя Евангелию, что «мы были народом, чуждым Богу, были Ему врагами, а теперь названы Его сынами». Категория сыновства ведь очень важна в Евангелии и в контексте Нового Завета. Сыновство противоположно категориям раба и наёмника. Об этом много пишут святые отцы: раб — тот, кто следует воле Бога из страха наказания, наёмник — тот, кто следует воле Божией (или хотя бы стремится следовать ей) ради вознаграждения, а сын подчиняется отцу из любви, зная, что отец любит и плохого не посоветует, и если он будет вести себя не так, то просто огорчит папу. Поэтому категория сыновства — категория освобождающая. Мне кажется, нам это внутренне вполне понятно. Наверное, среди нас нет в прямом смысле слова язычников, но каждому может быть не чуждо какое-то маленькое суеверие: «вот если я сейчас не сделаю какого-то символического жеста, вдруг произойдёт что-то плохое?» Но ведь это подчинённость, рабство перед какими-то безликими силами, которые над тобой довлеют. И насколько освобождающей оказывается вера в Бога, Который есть Любовь, Который не действует по отношению к тебе как механический принцип, к Которому можно обратиться, с Которым можно быть в отношениях, у Которого можно просить прощения и Которого можно благодарить. Это про свободу. И вот об этой свободе духа в Боге и перед Богом митрополит Иларион тоже много говорит. И мне кажется, поскольку эта тема вечная и человеческая, непреходящая, в этом и состоит актуальность «Слова о законе и благодати», о котором мы сегодня так интересно поговорили.
Максим Печёнкин
— Дорогие друзья, в эфире была программа «Истоки». В студии был я, главный режиссёр Радио ВЕРА Максим Печёнкин, и автор, ведущий — Константин Мацан.
Константин Мацан
— Ровно через неделю мы вернёмся к «Истокам».
Все выпуски программы Истоки
- «"Слово о законе и благодати" святителя Илариона Киевского»
- «Иван Ильин. „Аксиомы религиозного опыта“»
- «Михаил Новосёлов. "Забытый путь опытного богопознания"»
При грантовой поддержке международного грантового конкурса «Православная инициатива – 2026»
