Поделиться
Гость программы — доктор исторических наук, профессор Исторического факультета МГУ Андрей Андреев.
Мы говорили о детском кинематографе советского периода, в том числе, новогоднем, и о присутствовавших в нем христианских смыслах, а также почему в СССР Новый Год стал главным детским праздником.
Ведущий: Дмитрий Володихин
Д. Володихин
— Здравствуйте дорогие радиослушатели! Это Светлое радио, Радио ВЕРА, в эфире передача «Исторический час». С вами в студии я, Дмитрий Володихин, и сегодня мы с вами поговорим о детском кинематографе страны Советов, и поскольку сейчас у нас предновогодний день, мы поговорим и о новогоднем кинематографе, в том числе. Сегодня у нас в гостях человек, от которого вот такого не ждешь, это целый профессор исторического факультета МГУ имени Ломоносова. Профессор, вот сейчас я наберу воздуха в рот и попытаюсь все перечислить так, чтобы не сбиться: профессор православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета и заведующий кафедрой Церковной истории, Общецерковной аспирантуры и докторантуры Андрей Юрьевич Андреев. Как я только жив-то остался, все это произнеся. Так вот, он будет нашим путеводителем по стране детского кинематографа СССР, по его самым светлым тропинкам, самым добрым, самым подходящим для нынешнего дня. Здравствуйте, Андрей Юрьевич.
А. Андреев
— Здравствуйте, дорогие радиослушатели. Я хочу с вами поделиться некоторыми соображениями, которые я уже несколько лет читаю своим студентам в православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете. Конечно, это не будет лекция и тем более это не будет какое-то исследование, я делюсь своими личными переживаниями, воспоминаниями, эмоциями, размышлениями по поводу своего детства, которое прошло в Советском Союзе, и прошло оно в конце 70-х, в 80-х годах, в то время, когда в публичной сфере христианская проповедь абсолютно отсутствовала, то есть я, будучи октябрёнком, пионером, нигде не мог слышать Евангелие. Я мог, конечно, видеть иконы, но только, пожалуй, в книжках по искусству, по истории искусства или в Третьяковской галерее.
Д. Володихин
— В музее.
А. Андреев
— В музее, совершенно верно. Но представление о Христе, о Его учении, о тех ценностях, которые несёт в себе христианство, оно абсолютно до нас, советских детей, не доходило. И тем интереснее, что среди моего поколения огромное количество людей пришло в Церковь. Как? Я однажды задался этим вопросом, и частично на него отвечает тема нашей сегодняшней передачи, то есть я подумал, конечно, вы можете со мной поспорить мысленно, но мне так действительно кажется, что наше советское воспитание и больше всего наши советские детские фильмы воспитывали в нас будущих христиан.
Д. Володихин
— Ну, насчёт советского воспитания в целом я бы поспорил, а вот что касается детских фильмов, то здесь я прошу уточнить, как вас правильно понять: либо, первое — эти советские детские фильмы были достаточно добрыми, светлыми, гармоничными, и поэтому они как бы вдыхали в людей настроение, ощущение, в котором душа размягчается от свинцовых мерзостей быта и обращается к Богу, или вы имеете ввиду то, что кинематографисты нечто христианское умели зашифровать в этих фильмах, что из двух?
А. Андреев
— Я бы сказал, что и то, и другое, потому что, конечно, они были добрыми, но одного этого мало, в том-то и дело, что в них была большая система смыслов, которые я уже сейчас, конечно, лучше понимаю, чем когда был ребенком, но и ребенку эта система смыслов была доступна, а система смыслов, в том-то и дело, она вела душу ребенка к Богу. Давайте я просто подчеркну, почему именно детские фильмы: вы понимаете, друзья мои, вот особенно для тех поколений, которые помладше, чем мы с Дмитрием Михайловичем, вам кажется, что любой фильм...
Д. Володихин
— Если что, мне 54.
А. Андреев
— Я из скромности умолчу, сколько мне, но примерно чуть помладше я. Так вот, вы понимаете, сейчас кажется, что любой фильм доступен, однако советский ребенок, вот ребенок, который, как я, жил в 80-х годах, он привык ориентироваться, вообще измерять свой образ жизни, свое течение дня по программе телепередач. И в программе телепередач были четыре счастливых времени, четыре каникулярных эпохи, когда в каникулы показывали подряд детские фильмы. Но из этих эпох, конечно, самой радостной была новогодняя эпоха, когда показывали самые лучшие детские фильмы, а новые детские фильмы показывали обязательно 31 декабря или 1 января, в частности, фильмы, о которых мы сегодня будем говорить, как раз у них даты премьеры именно на Новый год и происходят. То есть мы ждали этих фильмов, вся страна их смотрела, это было нечто большее, чем индивидуальное переживание, это, по-моему, социология целого поколения, то есть мы все смотрели одни и те же фильмы, и мы все впитывали одни и те же смыслы. Но вопрос только, кто эти смыслы нам транслировал, кто создатели этих фильмов, какой у них бэкграунд культурный, что они, собственно, понимали, зачем они снимали такие детские фильмы? И я сразу скажу, наверное, первый важный тезис, что детское кино именно в 70-х и 80-х годах явно совершенно снимается взрослыми серьезными режиссерами без каких-либо поправок на детское кино.
Д. Володихин
-Да я бы сказал, что еще и в 60-х началось.
А. Андреев
— Ну, вообще да, «Айболит-66» тот же самый, конечно, Ролан Быков. Но главное, что это кино снимается еще и не для детей, а для взрослых, это тоже надо понимать, то есть это взрослые люди, которые снимают для взрослых, но почему-то детям это очень нравится, и это становится для детей важно.
Д. Володихин
— Они снимают и для взрослых, и для детей, то есть в этих фильмах одна сторона обращена ко взрослым, другая к детям, ну и счастлив тот взрослый, который может воспринимать то и другое, а вот для ребенка часть фильма закрыта.
А. Андреев
— Да. Но зато для ребенка открыто совершенно новое пространство вот именно в этих фильмах, которое тем яснее, если мы сравним вот эти фильмы сказочные новогодние с тем, что мы видели со стороны пропаганды, пропаганда ведь пионерская тоже снимала свои фильмы. У нас, надо подчеркнуть: полный провал, на мой взгляд, советской детской пропаганды именно этой поры, когда такие замечательные фильмы — без кавычек, как, например, «Кортик, «Бронзовая птица», они снимались, мы их тоже смотрели, но мы прекрасно понимали, что это полная ложь. Вот я уже, будучи ребенком, это понимал, а сейчас мы вообще знаем, что, например, главного героя — Мишу Полякова в «Бронзовой птице», который чуть ли не маленького Ленина там из себя изображает по масштабу образа, играл, как вы знаете, крупный московский преступный авторитет Сергей Шевкуненко, и я отсылаю наших слушателей к «Википедии», чтобы узнать, какая ужасная судьба у этого человека, то есть это ложь с самого начала и до конца.
Д. Володихин
— А вот «Неуловимые мстители» были так завлекательны, что ты не думал, ложь это или правда, потом ты понимал, что это, конечно, выдумка, а сначала это был просто такой «детский боевик», и он, в общем, пропаганда или не пропаганда, сделан был так это, чтобы протаскивало от первой минуты до последней в хорошем таком напряжении.
А. Андреев
— Ну, видите, вот я никогда не хотел подражать ни одному из мстителей, хотя, как сейчас помню, один из этих ребят жил у меня в соседнем квартале даже, потому что еще раз, может быть, тогда это уже мое личное восприятие: я смотрел фильмы, и я понимал, что мне интересно уходить в какой-то другой мир, то есть когда кинематограф рисует тебе другой сказочный мир, и этот мир оказывается подчеркнуто не советским, то вот для ребенка это очень важно, важна альтернатива, важна возможность уйти куда-то в иной мир благодаря кино.
Д. Володихин
— Причем уйти не так, чтобы покинуть и этот мир, сделав его для себя какой-то скукотенью, ненужной и неважной, а отдохнуть душой там.
А. Андреев
— Да, но советское детство, если брать именно его бытовую, эту пионерскую сторону, оно действительно было скукотенью, ненужной и неважной. Еще раз: я там стал пионером, не помню, в 83-м, 84-м годах, это была ужасная скукотень, то есть это была полная формалистика, жизни там было вообще никакой, вот ноль ровно.
Д. Володихин
— Если говорить о том уровне, который советский ребенок видел в средней школе, то, в общем, да, ходьба в пилотках с красными галстуками, иногда еще под теньканье барабана — ну, не сказать, что вдохновляло, не сказать.
А. Андреев
— Да, и в этом смысле ни «Неуловимые», ни «Кортик» и «Бронзовая птица» не спасали, то есть понималось, что все это — некая общая система лжи. А что же, где же правда? А правда по ту сторону экрана. И важно, кто создает это пространство и как его создаёт, по каким законам.
Д. Володихин
— Ну, и вы хотите сказать, что сказочные детские фильмы, новогодние или поставленные по литературным каким-то сказкам, они выбивались кардинально из этого общего строя?
А. Андреев
— Безусловно, причем они в какой-то момент, на мой взгляд, стали создавать именно основное содержание детского кинематографа, здесь можно брать и мультфильмы, конечно, тоже. Новый год становится главным детским праздником — заметьте, не день рождения Ленина, как хотелось бы с точки зрения пионерской идеологии, а именно Новый год. Здесь, конечно, надо вспомнить, что Новый год — это советская замена Рождества. Что в 1935 году новогоднюю елку нам разрешили вместо рождественской елки, после запрета рождественской елки, здесь есть эти пресловутые анекдоты, в которые, честно говоря, я не очень верю, в этого Постышева, который человек ужасный и в общем, слабо верится, что от таких людей может исходить что-то доброе, но тем не менее, был разрешен Новый год как замена Рождества, и он стал главным детским праздником, и вокруг него вращалась вся система ценностей советского детства, вокруг Нового года как праздника.
Д. Володихин
— Ну, собственно, когда впервые у нас вводили Новый год при Петре I, он не прижился, а вот в первой половине XIX века, по-моему, августейшая фамилия ввела его именно как детский праздник, то есть не замена Рождеству, а то, что расположено, как бы это правильно сказать, на подступах к Рождеству, добавляет, является «пригородом» Рождества Новый год. Потом Рождество исчезает, и «пригород» неожиданно, с подачи советского руководства пытается его заменить, но получается так, что, заменяя Рождество, Новый год сам в какой-то степени становится «рождеством», и там мотивы новогодних чудес — это ведь мотивы рождественских чудес.
А. Андреев
— Да, и каждый ребенок ждал этих чудес, и видел их в основном, в кинематографе, потому что в обычной жизни их увидеть было гораздо труднее.
Д. Володихин
— Дорогие радиослушатели, напоминаю вам, что это Светлое радио, Радио ВЕРА. В эфире передача «Исторический час», с вами в студии я, Дмитрий Володихин, и мы сейчас с вами послушаем одну из самых известных новогодних песенок для детей советской поры, и происходит она как раз из одного мультика, тоже новогоднего. Прошу вас.
Звучит песня «Ёлочка, ёлка, лесной аромат»
Д. Володихин
— Дорогие радиослушатели, ну вот что, прониклись этим самым светом детских мультиков и фильмов того времени? А я напоминаю вам, что здесь, в студии сидят аж два доктора исторических наук, один из них, Андрей Юрьевич Андреев, ведет нас по тропинкам советского кинематографа, давая нам возможность пристально посмотреть на детали, которые раньше были как в тумане, и увидеть в них некие христианские послания из той поры детям и отчасти, и нам. Давайте вот что сделаем: я предлагаю взять какой-нибудь большой фильм, известный, посмотреть на то, кто его делал, как, почему, и вот вы говорите: «видно христианство», то есть фильм должен им быть пронизан, чтобы вы ему научились. Ну, покажите, покажите на примерах так, чтобы это не было теорией.
А. Андреев
— Я думаю, мой выбор будет неожиданным, хотя это, действительно, один из крупнейших фильмов, который мы все видели, все знаем чуть ли не наизусть. Итак, этот фильм — «Приключения Буратино» 1975 года. И я хочу сказать, что это не просто замечательный фильм, это фильм, у которого замечательный творец — это режиссер Леонид Алексеевич Нечаев. И нужно немножко вначале просто познакомиться с Леонидом Алексеевичем как с человеком, чтобы лучше понять все смыслы, которые он мог туда вложить, а потом также вспомнить, что вообще-то у этого фильма есть еще и замечательный композитор — Алексей Львович Рыбников, и замечательный поэт — Булат Шалвович Окуджава, и Юрий Энтин также писал стихи, но большая часть стихов, о которых мы будем говорить, это стихи Окуджавы, и сценарий написала Инна Веткина, замечательная писательница, увы, тоже покойная, которая также перерабатывала изначальную сказку Алексея Толстого, вкладывала туда новые дополнительные смыслы. Итак, но все-таки главное, что это фильм Леонида Алексеевича Нечаева. Сам он москвич из Зарядья, который вырос после войны, он родился в 1939 году, провел детство на Ильинке и ходил в то самое здание, Епархиальное Московское училище, которое было построено после войны 1812 года на месте Славяно-греко-латинской академии. Причем в этом здании, как мы потом узнаем, проходили некоторые заседания Собора Поместного Русской Православной Церкви 1917-1918 годов, потом это была обычная средняя школа, я, кстати, ее помню, я ходил по центру Москвы, помню, когда там была школа, вот там учился Нечаев, сейчас это здание совершенно разрушено. Отец у него умер, погиб на войне, то есть его ждала безотцовщина, он не стеснялся говорить, что он был московским хулиганом, и тем не менее, он попал в актерскую студию при дворце пионеров, он увлекся, он заболел театром, заболел кино, потом служил в армии, поступил во ВГИК, и к 30-ти годам он начал карьеру молодого режиссера. Он всегда подчеркивает, что к нему относились тогда как к молодому специалисту, и как молодого специалиста, его умеренно зажимали, то есть не давали возможности снимать те фильмы, которые он бы хотел.
Д. Володихин
— Ну, а с другой стороны, и не гробили на корню, давали время от времени вдохнуть полной грудью чистого воздуха.
А. Андреев
— Конечно. Ему просто сказали: «хочешь снимать кино, которое хочешь — а поезжай-ка ты в Минск, вот там не хватает режиссеров». И он согласился из Москвы уехать в Минск, и там у него действительно появилась та самая творческая свобода, которая вот первый краеугольный камень, чтобы снимать такие фильмы, как снимал Нечаев, а это, давайте я напомню, что это не только «Буратино», это еще и «Про Красную Шапочку», это и замечательный фильм про лисенка «Рыжий, честный, влюбленный», это и «Питер Пэн», «Не покидай...», и другие киносказки 80-х годов.
Д. Володихин
— Я помню, главный герой фильма «Не покидай...» кружил голову девочкам всего Советского Союза на протяжении многих лет, так он чудесно попал на экран, и так он чудесно выступил в этом фильме.
А. Андреев
— Да, и это тоже была заслуга Нечаева, потому что он его нашел и уговорил сниматься.
Д. Володихин
— Ну да, Нечаев непростой человек, но с чего вы взяли, что он возьмется вкладывать в детский кинематограф — он действительно был большой мастер детского кинематографа — какие-то христианские месседжи?
А. Андреев
— Ну, я чуть издалека зайду: Нечаев во многих интервью подчеркивал, что фильм «Буратино» целиком его авторский проект, то есть он выбрал эту сказку, он почему-то хотел ее снимать, и дальше все, что мы видим в фильме, даже и стихи, и музыка отчасти, придумана им, а потом уже реализована такими замечательными мастерами, как Окуджава и Рыбников.
Д. Володихин
— То есть иными словами, вот пример: «Буратино» Нечаева — это как раз та кинокартина, в которой христианство присутствует, оно нанесено на эту кинокартину широкими мазками? Ну, давайте.
А. Андреев
— Да, сейчас, у нас еще время будет, я просто хочу объяснить, как Нечаев работал, чтобы вы понимали, что это действительно все идет от одного человека, иначе может показаться, что здесь что-то там Окуджава придумал, что-то еще, а на самом деле у Нечаева был замысел, подчеркну, что с журналистами, у него много интервью записано, на «Ютубе» они есть, но он не хотел делиться, ему казалось, что, в общем, все и так на экране. Так вот, я процитирую одно из его высказываний: «Весь будущий фильм я проигрываю про себя, от начала и до конца». При этом он неоднократно подчеркивал, что мировой кинематограф он знал плохо, поэтому он снимал так, как хотел, это вообще замечательное признание, что я не ориентируюсь ни на какие образцы, я просто их не знаю, у меня все свое. И действительно, он открыл, по сути, кто-то говорил: он даже «закрыл» советское кино, потому что уже лучше, чем Нечаев, невозможно снять, ну, понятно, сейчас другие возможности, тем не менее, он революционер, он снял совершенно другие детские фильмы, никогда никто так не снимал. Давайте просто сравним с тем, как раньше снимали «Буратино». Собственно, о чем сказка «Буратино», сейчас мы так приблизимся к ответу, я понимаю, что вы от меня ждете прямых ответов, я чуть-чуть помедлю с этим.
Д. Володихин
— Нет-нет, ну прежде всего снимали-то «Пиноккио», снимали за рубежом, и фильм с Джиной Лоллобриджидой был ужасно мрачный, я в детстве его посмотрел, и я не знал, как назвать то состояние, в которое впал, через пару десятилетий мне сказали, что оно называлось «депрессия».
А. Андреев
— Да, это кошмар, совершенно верно. Я просто напомню, что сказка Толстого называется, в общем-то, не «Буратино», а «Золотой ключик». В этой сказке много внимания уделено стране дураков, сатире прямой, причем сатире, понятно, что на западный строй. Сказка, на мой взгляд, написана (я ее читал детям) не очень-то детским языком, но ее главный пафос — это прямое морализаторство: Буратино не слушает старших, не ходит в школу и так далее. Но самое интересное для меня в исходном тексте, что к чему Буратино стремится — по сути, к тому же, к чему и Карабас-Барабас" — захватить театр «Молния», то есть в конце сказки их ждет большой приз, вопрос только, кто первый овладеет ключиком к этому призу. Кукольный театр «Молния», Карабас-Барабас хочет забрать его себе, Буратино хочет забрать его для своих кукол и для людей, все прекрасно, но подчеркну, что это материальный приз, и вот давайте это сейчас запомним, потому что очень важно, насколько Нечаев вообще другую цель и другой финал ставит перед нашими героями.
Д. Володихин
— Но разница только в том, что Буратино добрый, а Карабас-Барабас злой.
А. Андреев
— Конечно, но и тот, и другой стремится к чему-то абсолютно понятному, материальному — к открытию Кукольного театра. Теперь замечательный фильм Птушко́, который, наверное, многие все-таки видели, он, конечно, редко показывается, Птушко вообще прогремел как создатель «Нового Гулливера», как первый, кто стал снимать кукол вместе с реальными артистами, и у него также сделан «Золотой ключик», там играют куклы, там играют реальные артисты...
Д. Володихин
— ... и там есть советский авиатор.
А. Андреев
— Вот! Я хотел сказать, вы прямо у меня с языка сняли. Там замечательный финал, потому что в конце прилетает, на спасение кукол замечательный авиатор, у него усы и трубка...
Д. Володихин
— Авиатор или воздухоплаватель, как правильно сказать?
А. Андреев
— Капитан-полярник на дирижабле. Но подчеркну ещё раз, что у него усы и трубка — ничего не напоминает, на всякий случай? Я не буду дальше говорить про это. И он увозит кукол, естественно, куда? В страну, где, я цитирую: «Все дети ходят в школу и славно живут старики».
Д. Володихин
— И кто-то из отрицательных персонажей, помнится, там получил затрещину от советского воздухоплавателя — а не надо противиться.
А. Андреев
— Правильно. Но самое главное, что таким образом в фильме Птушко целью Буратино оказывается — попасть в Советский Союз, то есть это и есть та самая идеальная страна, куда они все стремятся. И вот насколько противоположно содержание фильма Нечаева, мы сейчас, собственно, об этом дальше будем говорить, но я вернусь к тому, как Нечаев делал этот фильм. Итак, весь фильм у него был в голове. Он обращался к великолепным, выдающимся актёрам, можно я не буду перечислять всех актёров, которые там снимались, потому что я кого-то просто иначе обижу, не упомянув? Он сам лично их приглашал, они соглашались, как известно. Потом Евгений Евстигнеев скажет про другой фильм, что «У Нечаева я готов сыграть любую мышку», то есть для них была огромной ценностью сыграть в детском фильме. Но помимо актёров, он пригласил Булата Шалвовича Окуджаву написать стихи для фильма «Буратино». Да, кстати, забыл сказать, что изначальный сценарий был мультипликационный, Нечаев его взял, сказал «хорошо», и тут же переделал мультфильм в художественный фильм, то есть его невозможно было сбить со своего замысла. И вот что касается Окуджавы: Окуджава согласился, Нечаев говорит, что «я не вижу от него результата». Тогда, по одному из рассказов, он поселился с ним в одной гостинице, каждый день его видел, к нему, можно сказать, приставал и получил от него стихи, которые хотел. А какие стихи? Я опять цитирую интервью: «и полушутливые, и полуфилософские, чтобы было интересно и взрослым, и детям». То есть уже стихи Окуджавы, по задумке Нечаева, они были не совсем детские, они содержали в себе очень многие интересные смыслы. Всё будет, дорогие радиослушатели, все смыслы мы с вами обсудим.
Д. Володихин
— А обращение к Рыбникову — это всегда обращение к музыке, которая несёт в себе определённый философский подтекст.
А. Андреев
-Безусловно. И Рыбников написал такую музыку, которой, мне кажется, гордился всю жизнь и гордится до сих пор. Да, это великолепная музыка.
Д. Володихин
— Да тут не то что Рыбников может этим гордиться — вся страна может гордиться этой музыкой.
А. Андреев
— Ну вот, и после вот всех этих подготовлений я хотел бы подчеркнуть ещё одну мысль, которая в интервью Нечаева, то есть «детское кино для Нечаева — это то, где не приходится махать знамёнами», вот это очень важно. То есть с самого начала всё, что он снимал, не было связано с советской идеологией. Я цитирую дальше: «На фильме „Буратино“ мы радостно хулиганили». То есть чтобы получилось такое кино, которое полюбят все дети, не нужно вообще обращать внимание на идеологию, на то, что тебе транслируется сверху, нужно просто быть свободным, творить, радостно хулиганить, и получается фильм-декларация, который, на мой взгляд, впервые по-новому осмысливает саму категорию детства в советской культуре, и получается, эта декларация вполне сознательно исходит от Нечаева, (какая декларация, сейчас мы узнаем).
Д. Володихин
— Ну там, собственно, и по мелочам тоже многие вещи, которые для советской культуры неорганичны, то есть они не то, что получается в советской культуре обычного разлива. Драка кота и лисы — я извиняюсь, а где вы видели в советском кинематографе такую задорную, залихватскую драку? Нет, я видел драки в советском кинематографе, но они там ужасающе серьёзные, а тут люди с таким задором лупят друг друга, что в какой-то момент даже завидуешь, жаль, что не поучаствовал.
А. Андреев
— Конечно, потому что то, что Нечаев говорил, что не знал образцов мирового кинематографа, может быть, он лукавит? Или достаточно было просто снять Ролана Быкова, который великолепно знал, конечно, и мировой кинематограф, и в своём образе кота он явно ориентируется на Чарли Чаплина, немое кино, потому что там много гэгов, таких классических гэгов из немого кино используется из начала XX века.
Д. Володихин
— Дорогие радиослушатели, напоминаю вам, что это Светлое радио, Радио ВЕРА, в эфире передача «Исторический час», с вами в студии я, Дмитрий Володихин, и мы буквально на минуту покидаем вас для того, чтобы вскоре вновь встретиться в эфире.
Д. Володихин
— Дорогие радиослушатели, это Светлое радио, Радио ВЕРА, в эфире передача «Исторический час», с вами в студии я, Дмитрий Володихин. У нас в гостях Андрей Юрьевич Андреев, замечательный историк, специалист мало того, что по XIX веку, но еще и по культуре ХХ века, человек, который у нас сегодня работает экскурсоводом по советскому кинематографу, и вместе с ним мы углубляемся в страну кинофильма «Буратино», одного из самых известных детских фильмов советского времени. Ну что ж, вот вы нам обещали показать христианство внутри большого детского фильма, и минут десять мы с вами подбираемся-подбираемся, знаете, как охотники к куропатке, да? Ну давайте уже, расскажите наконец, вот «Буратино» как христианский фильм, откуда вы это взяли?
А. Андреев
— Давайте, я все-таки еще для системы добавлю две цитаты из Евангелия, или, по крайней мере, напомню о том, как ученики не допускали в начале детей ко Христу, и как Он попросил: «Пустите детей приходить ко Мне», и как одна из ключевых цитат в Евангелии от Иоанна говорит, что Христос есть дверь: «Аз есмь дверь: Мною аще кто внидет, спасется, и внидет и изыдет, и пажить обрящет». Так вот, давайте посмотрим, как вот эти христианские образы, образы детства видны у нас на экране. Первое, что мы видим в фильме — это яркий сказочный, не советский город. Кстати, исполнитель роли Буратино на всю жизнь запомнил, как они приехали в Вильнюс, его потрясло, как, оказывается, город может быть не советским, то есть для детей того времени, для детей нашего поколения это тоже было потрясение. Конечно, это вроде бы итальянская сказка, но неважно, там итальянщины вообще нет, там есть что-то абсолютно другое.
Д. Володихин
— Но впоследствии, помнится, «Выше радуги» снимали...
А. Андреев
— В Таллине.
Д. Володихин
— Если не ошибаюсь, да, в Таллине, и там ощущение ровно такое же: город, который выпадает из Советского Союза, находится в ином пространстве.
А. Андреев
— Да. Подчеркну, что в фильме были подчеркнуты яркие краски, яркие костюмы, но и музыка тоже яркая, то есть это...
Д. Володихин
— Это вы о «Буратино» уже говорите?
А. Андреев
— Да. И вот после того, как мы видим этот сказочный город, по нему шествует кто ночью? Фонарщики. И вот ночью происходит некое таинство, ибо фонарщики поют вроде бы хорошую обычную песню, но в этой песне есть какие-то странные для советского уха слова, слова, написанные Окуджавой, но слова, явно заимствованные из Писания, потому что что поют фонарщики? Давайте я вас попрошу мне подыграть, что они поют, какую фразу?
Д. Володихин
— «Да будет свет».
А. Андреев
— «Да будет свет», это уже интересно. Дальше один из этих фонарщиков залезает на лесенку, чтобы посмотреть, что творится в каморке у папы Карло. И он, друзья мои, я не могу вам показать это, поверьте мне на слово, он делает вот так вот ручкой, и получается из него ангелочек с картины «Сикстинская Мадонна» Рафаэля.
Д. Володихин
— Да, могу заверить, что Андрей Юрьевич сейчас очень похоже на ангелочка показал.
А. Андреев
— Итак, ангелочек на что смотрит на картине Рафаэля? На рождение Спасителя. И папа Карло, я, конечно, не настолько хочу вас шокировать, но папа Карло, тем не менее, творит, то есть папа Карло — это творящее начало в данном фильме, и творит он кого? Творит, напевая еще одну свою замечательную песенку, в которой есть такие полушутливые, полуиронические, полуглубокие слова, значит: «Я вложу в него надежду и одежду дам. Он спасет нас от печали, от нужды излечит...» А кто призван спасать от печали?
Д. Володихин
— Ну, вы это на православном радио спрашиваете, и вам сейчас несколько миллионов человек отвечает.
А. Андреев
— Хорошо, да. Я просто хочу сказать, что я не знаю, ходил ли Леонид Алексеевич Нечаев в храм или нет, но вот эта система ценностей, она была доступна каждому советскому человеку, «Сикстинская Мадонна» в репродукции была очень широко распространена, то есть его увидеть советский человек вполне мог. И эта сознательная или подсознательная система образов, она срабатывала ассоциативно, тем более, когда творец творит нечто, а потом Буратино же очень замечательно показан в фильме рождающимся на фоне готического окна, там прямо подчеркнутый такой план: идет восход солнца, лучи освещают Буратино, Буратино встает на фоне готического окна, и вот это готическое окно по своим пропорциям (вы скажете, любое готическое окно одинаково) очень похоже на те окна, которые есть, например, на «Мадоннах» Леонардо, которые опять-таки советский человек легко видел в альбомах, там эрмитажных картин и прочее. То есть происходило некое чудо, чудо рождения «спасителя». Да, вы скажете, что Спаситель, конечно, это не Буратино, но для фильма Леонида Нечаева Буратино — это нечто новое, что-то, что приходит в мир, чтобы его изменить, и мы сейчас увидим, как потом мир будет меняться.
Д. Володихин
— Изменить к лучшему.
А. Андреев
— Конечно, к лучшему.
Д. Володихин
— И стремится он вовсе не к тому, чтобы оттягать себе кукольный театр.
А. Андреев
— Абсолютно. Этой темы вообще нет, никакого кукольного театра, как вы знаете, вообще в этом фильме нет.
Д. Володихин
— Нет-нет, но там есть у Карабаса-Барабаса кукольный театр.
А. Андреев
— Да, вот про это очень интересно, конечно, потому что Карабас показан великолепно! Смотрите, вроде бы Буратино по тексту Толстого должен быть непослушным, плохим мальчиком, и его должны учить правильно вести себя. Но в фильме есть только один учитель — это Карабас-Барабас, который поет замечательную песенку, то есть он поет, он приглашает всех на представление, а куклы ему вторят: «И он никакой не мучитель, а просто наш добрый учитель», то есть как представлен учитель в фильме, понимаете, да? И понятно, что «и просто наш добрый учитель», советский человек сразу же представлял себе: «и просто наш вождь и учитель», это рифма, которая мгновенно возникала и понятно, что тут как бы такая многослойная была сатира. Итак, учительство — это плохо. Буратино по определению лучше всех, его уже никто ничему не может научить, то есть он приходит, чтобы вести за собой куда-то, а куда — мы сейчас выясним. Еще один интересный персонаж, который, конечно, в фильме занимает свое место — это Дуремар. Если Карабас-Барабас — это такой образ советской власти условный, то Дуремар представлен как типичный обыватель, то есть он жадный, он такой, не очень как бы сообразительный, вы помните, сколько раз ему нужно было долго объяснять, но главное, он постоянно аплодирует Карабасу, то есть если Карабас представлен, у него только, я говорю, усов и трубки не хватает, то Дуремар со своими аплодисментами...И самое главное, что когда происходит кризис, когда действительно нужно помогать Карабасу-Барабасу, вы помните последние слова Дуремара?
Д. Володихин
— У Карабаса-Барабаса борода еще, как у Карла Маркса.
А. Андреев
— Да, борода тоже хорошая, тем более потом ее отрубят. Но последние слова Дуремара мне тоже очень нравятся, они потом повторялись в разных советских мультиках, когда нужно было вспомнить советского обывателя, Дуремар убегает со словами: «А я здесь ни при чем, совсем я ни при чем», и это тоже очень здорово показывает эту систему координат, то есть такой мир — это не мир Буратино, собственно, Буратино зовет нас из этого мира уйти, из мира Карабаса-Барабаса и Дуремара.
Д. Володихин
— Но помните, там Буратино еще учат другие учителя — в подземелье пауки: «поучайте лучше ваших паучат».
А. Андреев
— Да, но еще раз подчеркну, насколько вся система школьного воспитания в этом фильме абсолютно несостоятельна, то есть Буратино ничему не надо учить. Итак, куда Буратино стремится? Буратино стремится к определенной дверце. Мы знаем, что эта дверца находится в каморке у папы Карло за холстом, но мы не знаем, что за этой дверцей. Мы только знаем, что про нее что-то знает сверчок, ну и в конце сверчок нам откроет самое главное, что «приключения твои, Буратино, только начинаются вам, молодым, об этом лучше знать», то есть в эту дверцу, мы уже понимаем изначально, могут войти только дети.
Д. Володихин
— Новый мир.
А. Андреев
— Да, новый мир, куда входят только дети и где, сверчок говорит: «приключения только начинаются», то есть все еще впереди, все предстоит.
Д. Володихин
— Ну что ж, если мы говорим о новом мире, то для советского зрителя это явно не рифмовалось с коммунистической утопией, это было что-то другое.
А. Андреев
— Конечно. Я сейчас, естественно, раскрою этот новый мир, потому что финал очень хороший, очень четко показывает, что это за мир и насколько он противостоит советскому строю, то есть финал, на мой взгляд, я прошу прощения, может быть, за некоторое утрирование, но финал фильма абсолютно антисоветский, он подчеркнуто антисоветский, причем он был доделан Нечаевым, когда весь фильм уже был снят. Накануне приемки фильма в Москве Нечаев придумал некоторый ход, то есть он даже ни с кем не посоветовался, он снял и смонтировал несколько планов, и эти планы изменили все. Это получился действительно подчеркнуто антисоветский финал, сейчас я его перескажу.
Д. Володихин
— Ну, прошу вас.
А. Андреев
— Обратите внимание, слушатели, что к финалу уже полностью складывается система координат, в которой, по сути, все хорошие герои фильма являются детьми, а все взрослые герои, за исключением папы Карло, но папа Карло это не просто герой, это творец, и Джузеппе, который как бы вот вместе с творцом, все взрослые, они отдельно и противостоят детям. Перед финалом Буратино собирает всех детей вокруг, последний, если вы помните, Арлекин, тоже обязательно к нему прибежит. Итак, Буратино собирает всех детей, чтобы открыть золотым ключиком дверцу, он ее открывает. Интересно, что при этом начинают работать часы. Вообще образ времени тоже довольно важен для этого фильма, он в разных детских фильмах повторяется, то есть Буратино тем самым запускает время, которое как бы остановилось в этой стране дураков, и он проходит через дверцу вместе со всеми детьми. Что происходит с Карабасом-Барабасом? Вы помните, он же тоже хотел в эту дверцу попасть. Заметьте, что он не знает, что за ней, никакого кукольного театра никто никому не обещает, просто Карабас-Барабас хочет пройти через дверцу. Получается это у него?
Д. Володихин
— Да нет, там, помните, лестница начинает таять.
А. Андреев
— Совершенно верно, то есть никто из взрослых не может пройти через эту дверь за Буратино. Буратино через нее проходит, он встречается со Сверчком, который ему объясняет, что ему дальше предстоит, Сверчок, ну, вы уж простите меня за такие вольные контаминации, может быть, это какой-нибудь архангел, условно говоря. Ну и Буратино выходит, Буратино в ярком сказочном костюме выходит, как часть сказочного мира, оказывается на сцене, и перед ним зрительный зал, полный детей.
Д. Володихин
— Полный советских детей, в советской одежде нашего времени.
А. Андреев
— Да, а вот что это значит, давайте мы чуть позже все-таки скажем, я хочу поподробнее остановиться на этих планах, потому что они очень важны для понимания всего фильма. Итак, Буратино выходит на сцену и видит перед собой зрительный зал, полный советских детей. Я подчеркну, насколько яркие костюмы, яркие цвета сопровождают Буратино. Буратино поет свою знаменитую песенку. Перед ним сидят дети, это и есть тот самый план, который Нечаев смонтировал последним, причем в зрительном зале сидят и сами актеры, те, которые играли в фильме.
Д. Володихин
— «Он не игрушка, он живой».
А. Андреев
— Да. Итак, Буратино настоящий, яркий, а в зале сидят советские дети, они одеты в обычную советскую одежду серых оттенков. Зал освещен таким образом, что общий цвет коричнево-серый, и когда идет чередование планов, я вот хотел бы, чтобы вы это себе представили, дорогие радиослушатели: мы видим яркий план — Буратино и его друзей, сказки, и серый план зрительного зала, и здесь можно подумать, что Нечаев снимает почти тот же самый финал, который был у Птушко, то есть Буратино достиг стороны Советов, и это есть его конечная цель, да? Но именно этот контраст показывает, что такой финал является ложным, что Буратино не пришел к нам в зрительный зал, он не пришел, чтобы нас веселить, что мы от Буратино разделены стеной, и именно поскольку Нечаев сознательно монтировал эти два плана разновременно, нет общего плана, мы же не видим откуда-то сбоку, что Буратино стоит возле детей, между ними все равно находится стена. То есть, по сути, советский мир детства и мир Буратино — это разные миры, здесь прекрасно показано это.
Д. Володихин
— Дорогие радиослушатели, ну что ж, давайте мы вот что сделаем, пора послушать «Песню фонарщиков» из фильма «Буратино».
Звучит «Песня фонарщиков» из фильма «Приключения Буратино»
Д. Володихин
— Дорогие радиослушатели, напоминаю вам, что это Светлое радио, Радио ВЕРА, в эфире передача «Исторический час», с вами в студии я, Дмитрий Володихин. У нас в гостях замечательный историк Андрей Юрьевич Андреев, и он рассказывает нам о советском детском кинематографе, о том, какие в нем заложены новогодние, то бишь рождественские чудеса. Но, если я правильно понимаю, вы хотите объяснить, что финалов-то на самом деле в этом фильме два.
А. Андреев
— Совершенно верно. Вот тот визуальный диссонанс первого финала, где серому залу противостоят яркие краски — это, конечно, одна просто из возможных оценок советской действительности. Но мы видим дальше, как сцена открывается, и Буратино уходит в экран, уходит по какому-то пространству, пустому полю, но в этом пространстве есть только один ориентир, то есть туда, куда идут герои в самом конце фильма, просто уже без песни, под проигрыш шарманки, они идут куда-то вдаль, к горизонту, где стоит дерево. И вот этот силуэт этого дерева тоже так же прекрасно знал каждый советский человек, ибо этот силуэт буквально напоминает силуэт дерева, райского древа, на иконе Андрея Рублева «Троица».
Д. Володихин
— Но это знали, конечно же, не дети, это знали люди образованные, гуманитарии, которые вузы оканчивали и книжки читали.
А. Андреев
— Конечно, но это просто означает, что детям открыто Царствие Небесное. Итак, на мой взгляд, фильм заключает в себя действительно проповедь христианского гуманизма, он дает четкую дихотомию: земное-небесное, которое здесь интерпретируется: небесное как сказочное, земное как советское. Причем «небо», сказка — это принадлежность именно детей, а не взрослых. И Буратино в этом фильме, ну, это практически мессианский образ, который призван вывести детей в Царствие Небесное. Образ Буратино лишен всякой школьной дидактики, учительство, советское учительство высмеивается, и в итоге все это создает в сознании детей совершенно новые смыслы. Подчеркну, что никогда таких советских фильмов, на мой взгляд, до этого не было.
Д. Володихин
— Веселое, оторванное хулиганье, у которого в голове иная жизнь и новый мир — лучше, чем вся эта серятина, вот, собственно, что они сказали. Ну, давайте вот что сделаем, мы с вами говорили очень долго о «Буратино», а новогодних фильмов и вообще хороших детских фильмов в советское время хватало. Надо, пожалуй, еще несколько примеров для того, чтобы было понятно, что «Буратино» не висел в безвоздушном пространстве, что существовала территория культуры, на которой он был горой, а не, скажем так, удаленным озером.
А. Андреев
— Конечно, можно назвать множество фильмов. Если мы говорим о новогодней классике, это, конечно же, «Новогодние приключения Маши и Вити», где, в общем, веселая простая сказка, но также содержит ту же систему координат, а именно: перед нами сказочный мир, который подвластен именно детям, то есть дети покоряют его, заметьте, хотя проблему они решают глобальную: надо спасать Новый год, Снегурочку, но покоряют этот мир дети, они покоряют его с помощью добра. Они даже вылечивают, как вы помните, Кащея Бессмертного, который после того, как у него зубки прошли, становится добрым. Ну и их доброта спасает Новый год. А если мы говорим о чуть более подростковых фильмах, это, конечно, «Приключения Электроника», где также очень четко видно, что мир взрослых, он беспомощен. В «Электронике», там свои проблемы, вы помните, там нужно вначале помочь Сыроежкину, потом нужно спасать Электроника. Хоть один взрослый что-нибудь сделал, советский взрослый в этом фильме? Опять, профессор Громов — это за скобками. Заметьте, что на самом деле профессор Громов играет папу Карло.
Д. Володихин
— Ну, взрослые в основном вели себя плохо, заманивали Электроника в чемодан и пытались обмануть его и найти, где у него кнопка.
А. Андреев
— Да, но это гангстеры, а я говорю про советских взрослых. Советские взрослые что-нибудь сделали хорошего? А профессор Громов это же тот же самый артист, который играл папу Карло, но он и играет папу Карло, он говорит голосом папы Карло, то есть Громов — это всё тот же творец, создатель.
Д. Володихин
— Гринько́.
А. Андреев
— Да, Гринько, конечно. Но это всё тот же образ, и вот его творение убежало, потом у него всякие приключения, потом надо спасать. Кто спасает Электроника? Дети. Чем всё кончается в конце «Электроника»? Тем, что Электроник опять восстанавливает время, «Бьют часы на старой башне», и в конце фильма дети собираются как-то, я даже не знаю, мне немножко страшно, дорогие радиослушатели, не подумайте ничего плохого, я ничего не имею ввиду, но дети собираются на митинг. Если вы помните последнюю сцену фильма «Приключения Электроника», они все ему выбегают навстречу, вся школа собирается на митинг, потому что за детьми, правда," их есть Царство Небесное«, и им принадлежит будущее. То есть будущее явно не за этими взрослыми, которые, ещё раз: абсолютно беспомощны. Там, когда Электроник поёт прекрасным голосом, прибегает директор школы и говорит: «Я вам выношу благодарность в приказе». То есть им показывают чудо, то самое рождественское, новогоднее, как угодно, просто чудо, а она в ответ на чудо даёт нам «благодарность в приказе», таким взрослым не нужно будущее.
Д. Володихин
— Ну, в общем, да, по большому счёту, получалось так, что советская сказка, она в какой-то степени существовала, даже нет, не существовала, она рисовала вселенную, которая очень сильно отличалась от вселенной бытовой. Вот есть мир, в котором живут постоянно, вот есть мир, который существует на экране кино, этот мир лучше, и вот сейчас, наверное, меня обвинят в эскапизме, давайте уведём детей. Но, понимаете, какая вещь? Если мир плох, детей действительно надо увести. И хорошо, когда ребёнок уводит детей, то есть существо, чистое душой, показывает то, что вот есть тот самый светлый путь, который не у ткачихи в известной комедии 30-х годов, а у всего мира. Это действительно, мотив, который совершенно иначе показывает реальность. Но там, в общем, помимо этого, было огромное количество добрых мультиков...
А. Андреев
— Да. Я просто ещё раз хочу показать эту мысль, что Христос сказал: «Аз есмь дверь: Мною аще кто внидет, спасется, и внидет и изыдет, и пажить обрящет», это то, что вы сказали, то есть нужно войти через дверь — через Христа, нужно уйти из советского мира, конечно, для спасения души, и советское кино детское и позволяет нам уйти из советского мира.
Д. Володихин
— Ну что ж, дорогие радиослушатели, мне хотелось бы теперь поблагодарить от вашего имени Андрея Юрьевича Андреева за то, что он провёл нас по неприметным тропкам светлой стороны советского кинематографа, предназначенного для детей. И хотел бы я сейчас сказать вам: «спасибо за внимание, до свидания», но у меня другая мысль. Знаете, вот мы, конечно, сейчас скажем, вот скажите «до свидания»
А. Андреев
— До свидания.
Д. Володихин
— Отлично. Я тоже формально скажу «до свидания», очень хорошо и очень прекрасно. Но с вами за нас попрощается совершенно другой человек — тот же самый Рыбников, потому что сейчас для вас под Новый год прозвучит «Шарманка» из «Буратино». Вспомните, какими вы были. Вспомните, что надежда есть всегда.
Все выпуски программы Исторический час
- «Русский фольклор и праздник Покрова Богородицы». Елена Боронина
- «М.И. Хилков и развитие железных дорог в Российской Империи». Алекандр Музафаров
- «Б.В. Шергин — писатель, хранитель культуры Русского севера». Анастасия Чернова
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
Послание к Колоссянам святого апостола Павла
Поделиться
Кол., 253 зач., II, 1-7
Комментирует протоиерей Павел Великанов.
Тот, кто сажал деревья, знает: главное, чтобы саженец хорошо укоренился. Тогда процесс роста пойдёт быстро, а при хорошей погоде и достаточно питательной почве и плоды не заставят долго себя ждать.
Не просто так я вспомнил про саженцы — сегодня за богослужением в храмах звучат слова из 2-й главы послания апостола Павла к Колоссянам — давайте послушаем.
Глава 2.
1 Желаю, чтобы вы знали, какой подвиг имею я ради вас и ради тех, которые в Лаодикии и Иераполе, и ради всех, кто не видел лица моего в плоти,
2 дабы утешились сердца их, соединенные в любви для всякого богатства совершенного разумения, для познания тайны Бога и Отца и Христа,
3 в Котором сокрыты все сокровища премудрости и ведения.
4 Это говорю я для того, чтобы кто-нибудь не прельстил вас вкрадчивыми словами;
5 ибо хотя я и отсутствую телом, но духом нахожусь с вами, радуясь и видя ваше благоустройство и твердость веры вашей во Христа.
6 Посему, как вы приняли Христа Иисуса Господа, так и ходи́те в Нем,
7 будучи укоренены и утверждены в Нем и укреплены в вере, как вы научены, преуспевая в ней с благодарением.
Апостол говорит о важности «укоренения» и «утверждения» христиан во Христе — без чего не будет никакого «преуспевания». Главную опасность апостол видит во «вкрадчивых словах» — по-гречески — Πιθανολογία — следуя которым неизбежным будет уклонение от истины и последующая вечная погибель.
У дерева корни выполняют сразу две задачи: питают его и удерживают в земле. При этом корни скрыты от глаз — и на поверхности практически ничего не видно, что именно происходит с корнями! В моей садоводческой практике бывало, что посаженное дерево вроде как начинает активно расти, а потом — засыхает. Когда его уже удаляешь, только тогда и видишь, что корни-то не прижились, не стали расти и развиваться — и растение погибло.
Что же апостол имеет в виду под «вкрадчивыми словами»? И здесь мне хочется вспомнить один интересный эксперимент — а именно «Биосфера-2», который проводился в США в начале 90-х годов ХХ-го века. Это был эксперимент с замкнутой экосистемой под стеклом — с целью попробовать создать полностью самодостаточную среду, которую потом можно было бы воспроизводить в том числе и на других планетах. Всё было продумано очень тщательно: работали самые лучшие умы! Но через какое-то время исследователи заметили: некоторые деревья быстро росли, а затем падали задолго до достижения зрелости! Причина оказалась неожиданной: в идеальных условиях дерево быстро «наращивало» массу — но древесина оказывалась... пустой, рыхлой, очень слабой, неспособной вынести даже собственный вес! Чтобы быть крепким — дереву нужно не только хорошее питание, но и ветер, и ураган, и перепады температур, и разные другие кризисы — вот только тогда оно и будет стоять, «как вкопанное»!
Вот как можно было бы понять предостережение апостола: будьте очень осторожны с теми, кто по отношению к вам — ласков, предупредителен, заботливо окутывает видимостью уюта и комфорта и исключает любой дискомфорт и неприятность! Возможно, вы и правда пойдёте вперёд в религиозной жизни «семимильными шагами» — да только вопрос: не уподобитесь ли вы тому самому рыхлому дереву в оранжерее, которое однажды даже свой собственный вес выдержать не сможет?..
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
Псалом 143. Богослужебные чтения
Поделиться
Можно ли счастье... выдать со склада?
С такого странного вопроса мне хотелось бы начать комментарий к 143-му псалму, который сегодня читается в храмах за богослужением.
Псалом 143.
Давида. [Против Голиафа.]
1 Благословен Господь, твердыня моя, научающий ру́ки мои битве и персты́ мои брани,
2 милость моя и ограждение моё, прибежище моё и Избави́тель мой, щит мой, — и я на Него уповаю; Он подчиняет мне народ мой.
3 Господи! что есть человек, что Ты знаешь о нём, и сын человеческий, что обращаешь на него внимание?
4 Человек подобен дуновению; дни его — как уклоняющаяся тень.
5 Господи! Приклони́ небеса Твои и сойди́; коснись гор, и воздымя́тся;
6 блесни молниею и рассей их; пусти стрелы Твои и расстрой их;
7 простри́ с высоты ру́ку Твою, избавь меня и спаси меня от вод многих, от руки́ сыно́в иноплеме́нных,
8 которых уста говорят су́етное и которых десница — десница лжи.
9 Боже! новую песнь воспою Тебе, на десятиструнной псалтири воспою Тебе,
10 дару́ющему спасение царям и избавляющему Давида, раба Твоего, от лютого меча.
11 Избавь меня и спаси меня от руки́ сынов иноплеме́нных, которых уста говорят су́етное и которых десница — десница лжи.
12 Да будут сыновья наши, как разросшиеся растения в их молодости; дочери наши — как искусно изва́янные столпы́ в черто́гах.
13 Да будут житницы наши полны́, оби́льны всяким хлебом; да плодятся овцы наши тысячами и тьмами на па́житях наших;
14 да будут волы́ наши тучны́; да не будет ни расхищения, ни пропажи, ни воплей на улицах наших.
15 Блажен народ, у которого это есть. Блажен народ, у которого Господь есть Бог.
Антуан де Сент-Экзюпери в книге «Цитадель» вспоминает, как его отец помогал беженцам. Ещё ребёнком будущий писатель заметил: действительно, можно помочь нуждающимся людям, тем, кто оказался лишённым крова, семьи, безопасности. Можно облегчить — причём существенно! — их боль и страдания. И дальше автор говорит: «Бессмысленно снабжать людей счастьем как заготовленным впрок припасом».
Сегодняшний псалом прекрасно объясняет, почему мысль Экзюпери очень точна. Действительно, счастье со склада не выдаётся — оно, словно тонкая ткань, ткётся из множества почти невидимых, невесомых нитей — каждая из которых — и здесь я вверну еврейское слово из псалма — сплошной Хавэ́ль — пар, дуновение, дыхание — как и сам человек. Удивительное дело: всё вокруг нас — мимолётно, скоропреходяще, неустойчиво — но из этой ненадёжности и созидается нечто бесконечно важное, что невозможно получить ни на каком «складе»!
Обратим внимание ещё вот на какую деталь. Тот, кто хотя бы раз стоял за ткацким станком, знает, насколько это муторная, однообразная, неинтересная работа, требующая постоянного внимания и не прощающая ошибки. Но только так может появиться хорошая ткань. Мне очень откликаются эти слова Экзюпери о счастье: «Оно представилось мне благодатным плодом жизненного уклада, который вытруживает в тебе день за днём душу, способную чувствовать себя счастливой, а вовсе не получением задаром множества бестолковых вещей».
Как же это точно — «вытруживать день за днём душу!» Из тонких, прозрачных нитей будничной суеты — того самого «Хавэ́ль» — только и можно научиться на самом деле стать счастливым и благодарным Богу за ту жизнь, которую мы жительствуем!..
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
«"Слово о законе и благодати" святителя Илариона Киевского»
Поделиться
Мы размышляли о главных смыслах проповеди святителя Илариона Киевского, произнесенной в середине XI века скорее всего в день совпадения двух больших церковных праздников: Пасхи и Благовещения Пресвятой Богородицы.
Святитель Иларион размышлял, как закон соотносится с благодатью, в чем состоит важнейшая задача закона как данных нам Богом заповедей, к какой свободе призван христианин, а также как Русь становилась христинаской державой, и какую роль в распространении веры в нашей стране сыграл князь Владимир. Мы говорили о том, какое отношение этот древний текст имеет к нам сегодня и в чем состоит его ключевое послание.
Ведущие: Константин Мацан, Максим Печенкин
Константин Мацан
— Добрый вечер, дорогие друзья! На Радио ВЕРА программа «Истоки» — программа, в которой мы из сегодняшнего дня вслушиваемся и вчитываемся в выдающиеся тексты из истории русской религиозной мысли. В студии мой дорогой коллега — Максим Печёнкин, главный режиссёр Радио ВЕРА. Привет!
Максим Печёнкин
— Всем добрый вечер! И Константин Мацан.
Константин Мацан
— Добрый вечер!
Максим Печёнкин
— Кость, я предлагаю вернуться к истокам и взглянуть на такую вещь, как русская мысль, на основы русской религиозной мысли. Тема эта многогранная, сложная, точек для отсчёта может быть очень и очень много. Но давай сегодня поговорим о таком произведении, как «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона. Это середина XI века.
Константин Мацан
— Да, действительно, это текст, от которого нередко принято отсчитывать возникновение на Руси самостоятельной мысли. Середина XI века — понятно, что это дела давно минувших дней и трудно установить точную дату, но тем не менее среди версий есть и такая, что мы знаем даже конкретный день, когда это было произнесено.
Максим Печёнкин
— И что же это за день?
Константин Мацан
— 26 марта 1049 года. День, когда в церковном календаре — а это бывает очень редко — Пасха совпала с Благовещением. И вот пресвитер Иларион, тогда ещё не митрополит, через несколько лет он станет митрополитом, тогда ещё просто киевский священник, произносит в киевском соборе Святой Софии пасхальную проповедь перед князем Ярославом, сыном князя Владимира, его семьёй и свитой. И вот от этого текста принято, повторюсь, отсчитывать начало самостоятельной русской мысли.
Максим Печёнкин
— Давай немного перейдём в тот временной отрезок, который мы с тобой сейчас очерчиваем. Середина XI века, время правления Ярослава Мудрого, время необычайного подъёма на Руси — духовного, политического. В самых разных аспектах можно об этом говорить. Всего около шестидесяти лет прошло с того момента, как князь Владимир крестил Русь, и уже строятся София Киевская, София Новгородская. То есть от языческого времени Русь отделяет чуть менее полувека— и происходит настоящий культурный взрыв.
Константин Мацан
— Это действительно поразительно. И это тот первый факт, который с рождением данного текста и связан. Я как-то услышал в одной лекции историка Церкви такую реконструкцию того, что представлял собой мир жителей этих славянских земель, жителей племенных союзов, которые, объединившись, стали Русью. Это сельская местность. Возникают уже какие-то поселения, претендующие на то, чтобы стать чем-то похожим на города, но всё-таки вокруг деревянные частоколы, простые деревянные избы. Вот такой был тот предкультурный контекст, в котором на Руси возникает христианство. А что вдруг начинают видеть вокруг себя жители этих земель после Крещения Руси? Воздвигаются каменные храмы по прекрасным византийским образцам. Это архитектура, которой человек в этих землях прежде не знал. В храмах появляются росписи, иконы — это искусство. В храмах появляются книги — это литература. Действительно, мы говорим о том, что приход культуры, возникновение русской культуры связаны именно с принятием Русью христианства. Поразительно, что по историческим меркам проходит буквально мгновение — пять-шесть десятилетий после того, как Русь принимает христианство, — и возникает такой литературный памятник, как «Слово о законе и благодати». То есть на Русской земле появляется священник, который читал книги, знакомился с литературой, имел духовных наставников, очевидно, знал иностранные языки и пишет проповедь, которая по своим литературным и богословским достоинствам не уступает византийским образцам. Среда, из которой эта проповедь могла бы произрасти, формируется за очень короткий исторический период. Это действительно культурный взрыв, и «Слово о законе и благодати» — свидетельство этого взрыва, его порождение, его символ, если угодно.
Максим Печёнкин
— Давай напомним нашим слушателям о том, кто вообще такой митрополит Иларион, потому что в данном случае, мне кажется, момент самой личности и даже происхождения этой личности очень важен, в том числе в контексте рассмотрения «Слова о законе и благодати».
Константин Мацан
— Абсолютно, да. Напомню: будем исходить из того, что «Слово» произносится в 1049 году. Повторимся, это не единственная версия историков, но в любом случае речь идёт примерно об этом периоде.
Максим Печёнкин
— Историки очерчивают приблизительно 1040–1050-е годы.
Константин Мацан
— Пресвитер Иларион, который в какой-то момент станет митрополитом Иларионом, — киевский священнослужитель. Он служил в церкви Спаса на Берестове в центре Киева, которая сегодня входит в ансамбль Киево-Печерской лавры. О нём летопись рассказывает, что он ходил на берег Днепра, чтобы молиться там в уединении, в лесах, и даже выкопал себе небольшую пещерку — «пещерку малу», как говорится в летописи, небольшую келью. Потом эту пещерку обнаружил преподобный Антоний, основатель будущего Киево-Печерского монастыря, и вот так, собственно, от этой пещерки Киево-Печерский монастырь и начал своё бытование. А в 1051 году пресвитер, то есть священник Иларион, собором епископов и в согласии с волей князя Ярослава становится митрополитом.
Максим Печёнкин
— И не просто митрополитом — он становится первым митрополитом-славянином по происхождению.
Константин Мацан
— Да, и это принципиально важно. Мы помним, что в то время Русская Церковь находится в составе Константинопольского Патриархата, то есть епископов на Русь поставляют из Византии, и по определению таким епископом мог быть именно византиец, то есть грек. И вот спустя буквально несколько десятилетий после принятия Русью христианства возникает глава Русской Церкви (или Русской епархии) из своих, из славян, потому что митрополит Иларион был русином. Это важнейший символ того, что Русь претендует на политическую субъектность, на самостоятельность. Своя Церковь, пусть пока и находящаяся в составе Константинопольского Патриархата, своя епархия, возглавляемая русским епископом, — это заявка на определённую силу, на самостоятельность. Любопытно, что после Илариона долгое время не было на Руси епископа из славян — снова были греки. Эта тенденция не стала тогда устойчивой, но в тот момент для Ярослава Мудрого это было принципиально важно. И вообще, когда мы говорим о «Слове о законе и благодати», о самом тексте и его главных темах, содержании, то это не только религиозная проповедь, произнесённая с амвона, — это ещё и начало, если угодно, социально-политической мысли о России. То, что потом даст обильные всходы в истории русской мысли: судьба России, предназначение, русский путь и так далее — всё это зарождается уже здесь. Русь стала христианским государством, и это ввело её в семью христианских народов, что для Илариона принципиально важно, ведь перед единым Богом все равны. С тех пор как Русь приняла христианство, она стала в очах Божиих такой же важной общностью, такой же важной семьёй, как и более древние христианские государства. Да, она младший брат по отношению к Византии в этой семье христианских народов, но младший не означает «второстепенный», не означает" подчинённый«. Он просто младший по времени рождения, а по миссии, по значимости, может быть, по предназначению — глядишь, младшему предстоит и превзойти старшего. Такое в истории бывало.
Максим Печёнкин
— Но, с другой стороны, это же не битва за исключительность. Это действительно о том, что все равны между собой и каждый относится к другому как к брату, то есть истинное христианство.
Константин Мацан
— Конечно. Речь здесь не идёт о том, чтобы кого-то непременно побеждать. Но тема того, что теперь предназначено Руси после того, как она стала христианской, у Илариона есть, и мы сегодня ещё, наверное, об этом скажем. Но будущая тема «Москвы — Третьего Рима» как хранительницы православия, Московского царства, которому поручено хранить православие, а «четвёртому Риму не бывать», то есть Москва — последний окоп, дальше отступать некуда, потому что дальше уже православие, которое сдавать нельзя, — эти мотивы начинают звучать уже здесь. А вторая тема, уже не историко-политическая, а более богословская, религиозно-личностная — именно о том, что закон как представление о религии, основанный на исполнении святых, важных, но всё-таки правил, отступает перед благодатью. А что такое благодать? Это то, в чём Бог являет Самого Себя человеку; то, что человек принимает верой. И теперь отношения человека и Бога не опосредованы нормами религиозного поведения, как это было в иудейском Законе, а могут стать непосредственными личными отношениями человека и Бога. И для Илариона это тоже очень важная тема.
Максим Печёнкин
— Вот смотри, здесь очень много духовно-поэтических образов — закон и благодать. Немного забегая вперёд и цитируя владыку Илариона, скажем, что он обращается к образам из Ветхого Завета — это Сара и Агарь, история Авраама. Но также он ссылается и на современный ему день. Расскажи о том, кому он посвятил свою проповедь, о конкретном человеке, потому что эта проповедь не только духовная и социально-политическая, она ещё и адресная.
Константин Мацан
— Да, и вообще очень интересно посмотреть на текст с этой стороны, потому что можно себе представить такую ситуацию. Предположим, что мы согласны с теми историками, которые указывают на дату произнесения этого текста — 26 марта 1049 года. Насколько я понимаю, почему такая дата возможна? Потому что в тот день в календаре совпали праздники Благовещения и Пасхи, такое бывает редко. И в «Слове о законе и благодати» слышны и богородичные, и благовещенские, и пасхальные мотивы. Из такой реконструкции текста делается предположение, что эти темы неслучайно объединяются в проповеди, ведь проповедь всегда произносится здесь и сейчас, по поводу конкретного события. И вот стоит тогда ещё пресвитер Иларион на амвоне. Кто перед ним в храме? Перед ним Ярослав Мудрый — правитель Руси, князя Владимира, и поэтому значительная часть «Слова» посвящена восхвалению князя Владимира. Ярослав Мудрый — тот, при ком был построен Софийский собор, в стенах которого эта проповедь и произносится. И самого Ярослава тоже имеет в виду произносящий это «Слово», говоря о духовном облике нынешнего правителя и о той миссии, которая лежит на нём, — продолжить дело его отца, князя Владимира. Это тоже важная часть «Слова». И наконец Софийский собор расписан. У историков есть предположение, что, как это часто делает проповедник в таких ситуациях, говоря о каких-то библейских сюжетах, Иларион мог указывать на стены храма: «Вот здесь Сара и Агарь, вот здесь Христос у Пилата, вот здесь апостолы...» Он подтверждает сказанное зрительным образом. Мы ведь неслучайно знаем, с какой целью храмы так подробно расписывались библейскими сюжетами: для тех, кто не умеет читать и не может прочесть книгу, есть наглядное Евангелие в красках.
Максим Печёнкин
— То, что сейчас назвали бы мультимедийными видами искусства.
Константин Мацан
— Абсолютно. То, что сейчас назвали бы конвергенцией.
Максим Печёнкин
— Костя, давай поговорим теперь о том, чему же посвящена эта проповедь.
Константин Мацан
— Любой хороший текст многогранен. Я предлагаю для удобства восприятия выделить три ключевых, магистральных сюжета, о которых хотелось бы поговорить. Ими, конечно, «Слово» не исчерпывается — и любой большой текст неисчерпаем, — но вот что мне кажется важным: первая тема — это, собственно, сама дихотомия закона и благодати...
Максим Печёнкин
— Дихотомия — это что такое?
Константин Мацан
— Разделение надвое. Вот эти парные категории — «закон» и «благодать», которые присутствуют уже в названии проповеди: откуда они берутся и что значат.
Максим Печёнкин
— То есть такое противопоставление или даже сопоставление?
Константин Мацан
— Да. Вторая тема связана с принятием Русью христианства и с тем, как это осмысляет митрополит Иларион, — то есть Русь как православное царство. И третья тема — собственно, фигура князя Владимира как очень важный сюжет. Мы знаем: князь Владимир — святой, есть день его памяти, 28 июля, День Крещения Руси. И, наверное, чтение «Слова о законе и благодати» позволяет нам посмотреть на этого святого как на живого человека...
Максим Печёнкин
— ... потому что для митрополита Илариона это был, можно сказать, современник.
Константин Мацан
— По историческим меркам — да. Как мы уже сказали, перед лицом Илариона находится сын князя Владимира — Ярослав, поэтому всё это очень близко. Но давай, наверное, начнём с цитаты из «Слова о законе и благодати», которая как раз подведёт нас к первой теме — о «законе» и «благодати» как понятиях.
Максим Печёнкин
— Да, к их сопоставлению или, как ты красиво сказал, дихотомии. Итак, давай процитируем:
«Что дал закон, и что — благодать? Прежде закон, потом она, благодать. Прежде лишь тень, потом — истина. А образ закона и благодати — Агарь и Сарра, рабыня Агарь и свободная Сарра: рабская прежде, потом — свободная».
— О чём сейчас говорит митрополит Иларион? Агарь и Сарра — образы из Ветхого Завета. Давай нашим слушателям напомним.
Константин Мацан
— Да. Агарь и Сарра — это Книга Бытия, примерно главы с 16-й по 21-ю, повествование о патриархе Аврааме, которому Бог обещал, что от него произойдёт обильное потомство, народ иудейский. Но почему-то у Авраама и его супруги Сары всё никак не рождались дети. И возникало в каком-то смысле даже сомнение: как же исполнится Божие благословение, как мы выполним это Божие обетование? И тогда Сарра предложила Аврааму сделать так, чтобы Авраам вошёл, как говорит Книга Бытия, к рабыне Агари, которая была служанкой в их доме, и от неё родил себе первенца.
Максим Печёнкин
— С житейской точки зрения Сарру, наверное, можно понять, потому что первенец в древнем мире, первый сын — это не просто продолжение рода, это сам род в концентрированном виде. Аврааму и Сарре уже довольно много лет, а первенца всё нет. Муж общается с Богом, Бог ему обещает потомство, но ребёнка всё равно нет. И, наверное, с точки зрения Сарры, нужно было как-то своими силами попытаться справиться с этой ситуацией, помочь исполниться тому, что обещано.
Константин Мацан
— Конечно, поступок Сарры, который нам сегодня может показаться странным, продиктован религиозными мотивами: не дать не исполниться Божественному обетованию. Для человека такой религиозной ориентированности это представлялось недопустимым. И, действительно, существовал обычай, по которому, если служанка рожала ребёнка на колени своей госпожи, этот ребёнок может считаться сыном хозяев. И вот Агарь рождает сына Измаила. Для митрополита Илариона очень важно, что именно Агарь — рабыня, а Сарра — свободная, и сначала рождается ребёнок у рабыни, то есть несвободный, тоже раб, но потом, как мы знаем из Библии, рождается Исаак, сын Авраама и Сарры, уже законный наследник. И вот с этой образностью митрополит Иларион работает. Сначала рождается сын от рабыни, потом — сын от свободной. Этот образ нужен ему, чтобы рассказать об этой паре закона и благодати. А откуда он сами эти понятия берёт? Во-первых, из Евангелия от Иоанна, где есть такие слова: «Ибо закон дан через Моисея; благодать же и истина произошли через Иисуса Христа». А главным образом эта тема подробно разработана у апостола Павла — в Посланиях к Римлянам и Галатам. Можем какие-то цитаты привести.
Максим Печёнкин
— Давай я прочитаю: «Ибо мы оправдывается верою, независимо от дел закона» (это из третьей главы Послания к Римлянам). А в пятой главе апостол Павел пишет следующее: «Итак, оправдавшись верою, мы имеем мир с Богом через Господа нашего Иисуса Христа, через Которого верою и получили мы доступ к той благодати, в которой стоим и хвалимся надеждою славы Божией». А что он пишет в Послании к Галатам?
Константин Мацан
— В Послании к Галатам апостол Павел называет закон «детоводителем ко Христу».
Максим Печёнкин
— «Детоводителем» — какое интересное слово.
Константин Мацан
— Педагог. Чуть было не сказал по-русски: «педагог». Кстати, я где-то встречал, что преподаватели школ или даже вузов иногда не любят, когда их называют педагогами, потому что педагог в древнем обществе — это человек, который водил ребёнка в школу.
Максим Печёнкин
— Функция, которую у нас сейчас, наверное, выполняют дедушки, бабушки и няни.
Константин Мацан
— Но апостол Павел очень точно использует здесь это слово. Действительно, роль закона, с его точки зрения, была в том, чтобы подвести человека к тому моменту, когда явился Христос. Почему? Что такое закон, как «детоводитель»? По апостолу Павлу закон, то есть религиозные нормы, регулировавшие жизнь иудейской общины, был нужен для опознавания греха, для указания на необходимость спасения от греха и оправдания. Вот как человеку узнать, что Богу угодно, а что нет? Как поступать правильно и тем самым оправдаться? Для этого есть закон, который регулирует твою жизнь. То есть закон как бы опосредовал отношения человека и Бога. Но после воплощения, после того как Слово стало плотью, когда Христос пришёл в мир и обитал среди людей телесно, как говорит Новый Завет, отношения Бога и человека уже не должны быть опосредованы законом — это не нужно. Теперь это могут быть непосредственные отношения человека и Иисуса Христа. Христос посылает людям в Святом Духе «благодать» — вот термин, который использует митрополит Иларион. Благодать принимается верой, и такое принятие может быть только актом свободы человека, свободным послушанием Богу. Поэтому в послании апостола Павла категории веры и свободы оказываются очень тесно связаны. В Послании к Галатам апостол Павел так и пишет: «К свободе призваны вы, братья». Здесь особенно важно оговорить для нашего современного сознания: речь о свободе именно от закона, то есть от норм религиозной жизни в том виде, в каком они были приняты в иудейской общине. Вот к этой свободе «призваны вы, братья», но не к свободе от нравственного суда собственной совести, не к свободе от нравственности.
Максим Печёнкин
— Я бы даже сказал немного по-другому — к свободе от инструкции.
Константин Мацан
— В каком-то смысле, да. Поэтому апостол Павел тут же отмечает: «... только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти». И в Послании к Римлянам, которое мы уже цитировали, есть такие слова: «Ныне, умерши для закона, которым были связаны, мы освободились от него, чтобы нам служить Богу в обновлении духа, а не по ветхой букве». И вот тут появляется наша образность Агари и Сарры.
Максим Печёнкин
— И, возвращаясь к митрополиту Илариону, я бы обратил ещё внимание вот на что: он очень часто употребляет слова «прежде» и «потом».
Константин Мацан
— Да-да. Прежде был закон как то, чему нужно подчиняться, а подчинение есть некоторая форма рабства в глубоком смысле слова, или какой-то несвободы. Поэтому первым рождается сын у рабыни Агари — это символ закона. А вот потом, после, приходит сын от свободной. Свобода, вера, благодать — вся эта тема Агарь, как свободной. И вот приходит благодать, которая после закона. В чём здесь принципиальная идея? Можно подумать, что то, что было раньше, древнее, оно более уважаемое и авторитетное.
Максим Печёнкин
— Конечно, это уже устоялось.
Константин Мацан
— Так принято было считать всегда. А митрополит Иларион как бы опрокидывает эту пропорцию: то, что пришло позже — совершеннее, оно завершает. И это не менее ценно, а в каком-то смысле даже более ценно, потому что это нечто последнее, это свершение предыдущих надежд. Поэтому то, что приходит позже, оказывается более главным.
Максим Печёнкин
— И знаешь, какой здесь ещё интересный момент? Поскольку мы говорим о Божественном, Иларион тоже делает на этом акцент: да, благодать пришла позже и оказалась совершеннее, но фактически она была древнее того, что было первым во времени, потому что Бог ещё до начала веков изволил и промыслил Сына Своего в мир послать и через Него благодати явиться. То есть благодать, получается, с одной стороны, даже первее закона по времени.
Константин Мацан
— Да, так и есть. И, продолжая ту фразу, которую ты процитировал в «Слове о законе и благодати», Иларион пишет: «Безвестное же и тайное Премудрости Божией сокрыто было от ангелов и от людей, не как не явное, но утаённое и в конце века должно явиться». То есть, конечно, у Бога изначально был Промысл и, если угодно, план послать в мир Своего Сына ради спасения мира, но до времени это было неявно, утаено от людей. Поэтому нужно было, чтобы пришёл закон, как сначала Агарь родила Измаила, чтобы потом, позже, со временем явилась и стала явной благодать в Иисусе Христе.
Максим Печёнкин
— И вот как об этом говорит сам Иларион:
«Как отошёл свет луны, когда солнце воссияло, так и закон — пред благодатью явившейся; и стужа ночная побеждена, солнечная теплота землю согрела. И уже не теснится человечество в законе, а в благодати свободно ходит. Ибо иудеи при свече закона себя утверждали, христиане же при благодатном солнце своё спасение зиждут. Ибо иудеи только тенью и законом утверждали себя, а не спасались, христиане же истиной и благодатью не утверждают себя, а спасаются. Ибо среди иудеев — самоутверждение, а у христиан — спасение. Как самоутверждение в этом мире, спасение — в будущем веке. Ибо иудеи о земном радели, христиане же — о небесном».
Константин Мацан (после перерыва)
— На Радио ВЕРА программа «Истоки». В студии мой коллега — главный режиссёр Радио ВЕРА Максим Печёнкин и я, Константин Мацан. Мы продолжаем вслушиваться и вчитываться в «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона — древний текст, проповедь середины XI века, от которого, напомню, принято отсчитывать начало самостоятельной мысли на Руси, то есть это самый-самый исток. И продолжаем обсуждать ключевые сюжеты этого текста.
Максим Печёнкин
— Кость, о дихотомии закона — о сопоставлении закона и благодати мы уже поговорили в предыдущей части. Давай теперь перейдём к новой теме.
Константин Мацан
— Вот теперь как раз вторая тема — принятие Русью христианства. И давай прочитаем ещё один фрагмент, который позволит нам к этой теме перейти.
Максим Печёнкин
— Давай (читает цитату).
«Самоутверждение иудейское скупо от зависти, ибо не простиралось оно на другие народы, оно стало лишь для иудеев, а христиан спасение благо и щедро простирается на все края земные. Так иудейство, хоть и прежде было, — отошло, но благодатью христиане возвысились. Закон прежде стал и вознёсся в малом, и отошёл; вера же христианская, после придя, первейшей стала и распространилась на множество языков, ибо прежде в одном Иерусалиме поклонялись, ныне же — по всей земле».
Константин Мацан
— Думаю, что современного слушателя может в чём-то смутить такая, как кажется, антииудейская риторика в словах митрополита Илариона. Если она звучит сегодня для нас, может быть, неполиткорректно или ксенофобски, это вполне объяснимо с точки зрения нашей современной психологии. Но ведь такой текст нужно читать в контексте эпохи, а в то время человек другой религиозной традиции — это человек другой общины, другого народа, другого политического субъекта, и критика «партнёров» вполне нормальна для подобного дискурса.
Максим Печёнкин
— Знаешь, я бы даже сказал больше: вышел за границы своего частокола — уже попал в другую местность.
Константин Мацан
— Да! Но есть ещё один исторический момент: ведь в памяти митрополита Илариона и вообще жителей киевских земель того времени ещё живы воспоминания о Хазарском каганате — крупном соседнем иудейском государстве, от которого Русь терпела набеги, платила дань и с зависимостью от которого покончил ещё князь Владимир. Поэтому такая, как кажется, антииудейская риторика во многом продиктована историческими обстоятельствами.
Максим Печёнкин
— И давай отметим ещё, что в Хазарском каганате основной религией было иудейство как раз. Поэтому для митрополита Илариона так живы те образы, про которые он говорит.
Константин Мацан — И неслучайно в самом тексте «Слова» митрополит Иларион называет Владимира: «каган наш Владимир». То есть титул «каган», глава каганата, как бы теперь переходит к князю Владимиру.
Максим Печёнкин
— Как интересно! То есть не цезарь, не кесарь, не император, не король — каган.
Константин Мацан
— И ещё один важный момент, быть может, самый важный для митрополита Илариона, — указание на то, что иудейский закон был тем, что дано и как бы замкнуто внутри одного конкретного народа — иудейского. То есть это было явление внутринациональное. А христианство, основанное на благодати Иисуса Христа, — это религия мировая. Она для всех народов, для каждого народа в равной степени. Вот те очень сильные слова, которые мы только что процитировали: «Ибо прежде в одном Иерусалиме поклонялись, ныне же — по всей земле». Для Илариона это принципиально важно. Всё, что сказано о достоинстве христианства как религии, теперь применимо и к Руси после её Крещения князем Владимиром. И Иларион особо это подчёркивает. В этом, может быть, и состоит основной пафос его проповеди.
Максим Печёнкин
— Наверное, надо отметить, что для него самого это было очень актуально, потому что, несмотря на то что в данный исторический момент Православная Церковь на Руси находится в иерархическом подчинении у Византии, он, Иларион, становится первым митрополитом-славянином.
Константин Мацан
— Да, и все христианские народы равны перед Богом — это принципиально важно. В том числе и Русь теперь становится частью этой семьи. И на этом Иларион настаивает. Как ты совершенно справедливо говоришь, Русь к этому моменту совсем молодое христианское государство; может быть, самое молодое на тот момент в семье христианских народов. Но, возвращаясь к этой теме, младшее не означает подчинённое, второстепенное, ведь перед Богом все равны. И здесь Иларион использует ещё один библейский образ — повествование о двух сыновьях патриарха Иакова — Манассии и Ефреме. Вкратце напомню: Манассия был старшим, Ефрем — младшим. Но Манассию, как говорит Библия, Иаков благословил левой рукой, а младшего Ефрема — правой. А поскольку правая рука символически считается более значимой, чем левая, то Ефрем, младший, как бы стал выше старшего, возвысился над старшим. И этот образ Иларион привлекает для указания на некое, если угодно, предопределение, некий Божий Промысл о Руси. Младшему брату — Руси, молодому христианскому государству — может быть, предстоит не только встать вровень со старшими христианскими народами, но и в каком-то смысле в будущем даже их превзойти.
Максим Печёнкин
— Кость, давай теперь поговорим о третьей теме, которую мы заявили в начале программы, — о посвящении князю Владимиру.
Константин Мацан
— Да. Всё, что связано с князем Владимиром, даже значительная часть «Слова» является таким гимном князю Владимиру. Митрополит Иларион сравнивает его, например, с императором Константином: как император Константин (мой небесный покровитель) прекратил гонения на христианство в Римской империи, так Владимир принёс христианство на Русь. Вот у Константина была мама — царица Елена, христианка, а у Владимира была бабушка — княгиня Ольга. И та, и другая оказали влияние на будущих христианских правителей. Царица Елена отправилась на раскопки в Иерусалим, там обнаружила Крест Господень и привезла его в Византию... Кстати, с тех пор, насколько я знаю, святая Елена считается покровительницей археологов. И так же, только уже символически, княгиня Ольга и князь Владимир принесли Крест, то есть Крещение, на Русь. Митрополит Иларион сравнивает князя Владимира даже с апостолами. Мы и называем его равноапостольным князем Владимиром, потому что, например, апостол Марк принёс христианство в Египет, апостол Фома — в Индию, а князь Владимир — на Русь.
Максим Печёнкин
— Но, знаешь, обращение князя Владимира и княгини Ольги было более драматичным, чем у Константина и Елены. И князь Владимир, и княгиня Ольга прежде были ярыми язычниками. Можно сказать, что это было не просто принятие новой религии, а подлинное обращение ко Христу. И в том фрагменте, который я сейчас хочу процитировать, митрополит Иларион как бы говорит, что у Бога все живы. Он восхваляет князя Владимира и обращается к нему лично, во втором лице, называет его «ты», как близкого друга. И вот что говорит митрополит Иларион:
«Как уверовал? Как разгорелся ты любовью Христовой? Какой вселился в тебя разум, выше разума земных мудрецов, чтоб Невидимого возлюбить и на небесное подвергнуться? Как взыскал Христа, как предался Ему? Поведай нам, рабам твоим, поведай, учитель наш! Откуда тебе повеяло благоухание Святого Духа? Откуда испил ты памяти будущей жизни сладкую чашу? Откуда вкусил и увидел, как благ Господь? Не видел ты Христа, не ходил ты за Ним — как учеником Его сделался? Иные, видев Его, не уверовали, ты же, не видев, уверовал. Поистине сбылось на тебе благословение Господа Иисуса, речённое к Фоме: „Блаженны не видевшие и уверовавшие“».
Константин Мацан
— Действительно потрясающие слова, мне кажется. Мы часто дискутируем о таком вопросе: не было ли Крещение князя Владимира исключительно политическим решением, чтобы заручиться поддержкой Византии? Исходя из сегодняшней психологии, довольно скептической по отношению к религии, было бы просто объяснить религиозное обращение князя Владимира какими-то прагматичными причинами: сам, может быть, и не верил, но нужно было подружиться с Византией. Но вот почти современник князя Владимира показывает, как это переживалось тогда, как это чувствовалось, по крайней мере самим Иларионом. Для него это не был просто политический поступок, но действительно обращение ко Христу, Которого князь Владимир не видел ходившим по земле, но Которого, как и апостол Павел, встретил в своём сердце и принял как Распятого и Воскресшего Бога. И Иларион не сомневается, что это настоящее обращение сердца ко Христу Спасителю.
Максим Печёнкин
— И справедливости ради надо отметить: если бы всё это было сделано только в угоду Византии, то христианство на Руси, наверное, долго бы не продержалось, потому что отношения с Византией бывали очень разными. А вера осталась жива.
Константин Мацан
— Мы уже сказали сегодня, что это проповедь, произнесённая перед сыном князя Владимира — Ярославом Мудрым, в крещении Георгием. И к нему тоже обращается в своём слове митрополит Иларион. Мне кажется, это нужно процитировать, чтобы мы просто ощутили некий аромат этого «Слова» и самой ситуации здесь и сейчас, как священник с амвона обращается к тому, кого видит перед собой в храме.
Максим Печёнкин
— Но митрополит Иларион ведь не просто обращается к Ярославу Мудрому — он обращается к нему через его отца, через князя Владимира. Собственно, вот что пишет митрополит Иларион:
«Восстань, о честная глава, из гроба твоего! (обращаясь к Владимиру) Восстань, отряси сон! Ибо не умер ты, но спишь до всеобщего восстания. Восстань, не умер ты! Не надлежало умереть тебе, уверовавшему во Христа, Который есть жизнь, дарованная всему миру. Отряси сон свой, возведи взор и узришь, что Господь, таких почестей сподобив тебя там, на небесах, и на земле не без памяти оставил в сыне твоём. Восстань, посмотри на чадо своё, Георгия», — то есть на Ярослава Мудрого, — «посмотри на возлюбленного своего, посмотри на того, что Господь извёл от чресл твоих, посмотри на украшающего престол земли твоей — и возрадуйся, и возвеселись».
Константин Мацан
— Мне кажется, мы обозрели, насколько возможно было сделать бегло, основные темы этого текста: пор закон и благодать, про принятие Русью христианства и про саму фигуру князя Владимира. Но теперь, наверное, хочется поговорить не только об этом тексте, а о нас. Вот мы сегодня читаем этот текст — что он нам даёт? Почему он не просто «преданье старины глубокой», а что-то про сегодняшний день?
Максим Печёнкин
— Слушай, почти тысяча лет прошла, без малого.
Константин Мацан
— Да. И мне кажется, что эта тема есть. Я неслучайно заговорил о том, что Илариону представляется: младший брат Русь нет-нет, да и превзойдёт старшую Византию. Как будто какое-то пророческое видение будущего у Илариона просыпается, потому что здесь начинаются истоки концепции, которая в XVI веке оформится в словах «Москва — Третий Рим». Просто у Илариона это ещё пока не Москва, Москвы никакой нет в это время, но Киев как Новый Иерусалим, как наследник Иерусалима и Второго Рима — Византии, вот теперь православие и в Киеве. А «Москва — Третий Рим» — это уже о том, что после Ферраро-Флорентийской унии, после того как, как принято было тогда считать, Византия, заключив унию с Римом, не сберегла чистоту православия, единственным православным царством в XVI веке оказывается Московская Русь. И псковский старец Филофей, от которого мы эту концепцию и знаем, пишет в посланиях к Василию III и другим лицам, что «Москва теперь — Третий Рим, а четвёртому не бывать». По большому счёту, эта вечная тема о предназначении Руси как хранительницы православия начинается с самого начала в истории русской мысли, уже у митрополита Илариона. Это тема вечная, сквозь века.
Максим Печёнкин
— А знаешь, что меня всегда смущало в этой фразе, в этой теме? Меня смущал некий возможный налёт гордости или самопровозглашения такого: «Третий Рим, четвёртому не быть». Нет ли здесь какого-то высокомерия?
Константин Мацан
— Это очень точный вопрос. Я тоже об этом много думал и читал разные размышления на эту тему. Мне кажется, здесь важно разделить два понятия: мессианство — от слова «мессия», и миссию — от слова «миссия». Мессианство — это представление о том, что нам, допустим, как Русскому царству, если мы встанем на позицию человека XVI века, дано сокровище — православие, и поэтому мы самые крутые: вот ни у кого нет, а у нас есть! Мы — мессия, мы — Божии избранники. И это, конечно, уже про гордость, про самовозвышение.
Максим Печёнкин
— Здесь как раз отличие от того самого закона, о котором говорит митрополит Иларион.
Константин Мацан
— Очень точно, согласен. А вот второе — это миссия: нам поручена задача хранить православие. И это задача, с которой ещё можно не справиться, если не быть православным в сердце, если не воспринимать это по-настоящему, как нечто очень значимое, а не просто слова. Миссию можно провалить. И это совсем не о нашем достоинстве или самовозвышении. Об этом замечательно сказал в интервью в программе «Парсуна» в своё время историк и философ Николай Николаевич Лисовой. Когда он вспоминал концепцию «Москва — Третий Рим», то сказал примерно так: «Это не про то, что мы самые крутые, мы империя и всем по шапке надаём. Это про то, что мы — последний окоп. Вот отступать некуда. За нами православие и вера, которую нужно беречь, хранить, не предавать». Это про миссию, повторюсь, а не про самовозвышение. С миссией ещё можно не справиться. В каком-то смысле, может быть, и не хочется эту миссию на себя брать, но кто ещё, если не мы? Причём «кто ещё, если не мы» — в смысле исторических обстоятельств. Просто так сложилось, что это выпало нам каким-то Божиим Промыслом. И в этом смысле, может быть, мысль митрополита Илариона можно выразить одним таким выражением: «Русь, храни веру православную!» Только мы привыкли... По крайней мере я часто воспринимал это, как лозунг с рекламы: сразу представляются какие-то большие билборды на дорогах, такой лубок, если угодно. Но ведь это очень глубокие слова, если в них вслушаться. И особенно важен здесь глагол в повелительном наклонении. Это поручение, то, что требует усилий, требует внутренней духовной мобилизации. И если мы читаем уже позднейшие тексты, а именно послания старца Филофея, в которых возникает тема «Москва — Третий Рим», то по тексту видно, что это не о возвышении, а о поручении, которое старец псковского монастыря как духовное лицо озвучивает правителю Руси Василию III. Это миссия, которую нужно не провалить. И ещё одна тема, уже не историко-политическая, а сугубо человеческая, которая, мне кажется, красной нитью проходит через «Слово о законе и благодати», — тема о том, что переход от язычества, от поклонения идолам к христианству — это не просто смена веры. Это освобождение в подлинном смысле слова. Давай прочитаем на эту тему фрагмент.
Максим Печёнкин (читает фрагмент из «Слова о законе и благодати»)
«Ибо вера благодатная распростёрлась по всей земле и достигла нашего народа русского, и озеро закона пересохло; евангельский же источник, исполнившись водой и покрыв всю землю, разлился и до пределов наших. И вот уже со всеми христианами и мы славим Святую Троицу, и уже не идолопоклонниками зовёмся, но христианами, не без упования ещё живущими, но уповающими на жизнь вечную. И уже не как прежде, жертвенную кровь вкушая, погибаем, но Пречистую Кровь Христову вкушая, спасаемся. Все народы помиловал преблагой Бог наш, и нас не презрел Он, восхотел и спас нас и привёл в познание истины. Тогда как пуста и иссохша была земля наша, ибо идольский зной иссушил её, внезапно разлился источник евангельский, напояя всю землю нашу. Тогда как слепы были мы и не видели света истины, но блуждали во лжи идольской, к тому же глухи были к спасительному учению, помиловал нас Бог, и воссиял и в нас свет разума к познанию Его».
Константин Мацан
— Мне кажется, это очень важные слова. Действительно, говорит митрополит Иларион, как бы вторя Евангелию, что «мы были народом, чуждым Богу, были Ему врагами, а теперь названы Его сынами». Категория сыновства ведь очень важна в Евангелии и в контексте Нового Завета. Сыновство противоположно категориям раба и наёмника. Об этом много пишут святые отцы: раб — тот, кто следует воле Бога из страха наказания, наёмник — тот, кто следует воле Божией (или хотя бы стремится следовать ей) ради вознаграждения, а сын подчиняется отцу из любви, зная, что отец любит и плохого не посоветует, и если он будет вести себя не так, то просто огорчит папу. Поэтому категория сыновства — категория освобождающая. Мне кажется, нам это внутренне вполне понятно. Наверное, среди нас нет в прямом смысле слова язычников, но каждому может быть не чуждо какое-то маленькое суеверие: «вот если я сейчас не сделаю какого-то символического жеста, вдруг произойдёт что-то плохое?» Но ведь это подчинённость, рабство перед какими-то безликими силами, которые над тобой довлеют. И насколько освобождающей оказывается вера в Бога, Который есть Любовь, Который не действует по отношению к тебе как механический принцип, к Которому можно обратиться, с Которым можно быть в отношениях, у Которого можно просить прощения и Которого можно благодарить. Это про свободу. И вот об этой свободе духа в Боге и перед Богом митрополит Иларион тоже много говорит. И мне кажется, поскольку эта тема вечная и человеческая, непреходящая, в этом и состоит актуальность «Слова о законе и благодати», о котором мы сегодня так интересно поговорили.
Максим Печёнкин
— Дорогие друзья, в эфире была программа «Истоки». В студии был я, главный режиссёр Радио ВЕРА Максим Печёнкин, и автор, ведущий — Константин Мацан.
Константин Мацан
— Ровно через неделю мы вернёмся к «Истокам».
Все выпуски программы Истоки
- «"Слово о законе и благодати" святителя Илариона Киевского»
- «Иван Ильин. „Аксиомы религиозного опыта“»
- «Михаил Новосёлов. "Забытый путь опытного богопознания"»
При грантовой поддержке международного грантового конкурса «Православная инициатива – 2026»
