«Поиск Бога в искусстве». Иван Глазунов

У нас в гостях был Заслуженный художник России, ректор Российской академии живописи, ваяния и зодчества И. С. Глазунова Иван Глазунов.

Наш гость рассказал о своем видении искусства и его современных тенденций, а также ответил на вопросы: можно ли изображать Христа и евангельские события в живописи, и есть ли определенные каноны написания картин, на которых присутствуют образы Бога и святых, а также какой вклад в живопись принесла икона.

Ведущие: Игорь Цуканов, Кира Лаврентьева

---

И. Цуканов 

– Это «Вечер воскресенья» на радио «Вера». У микрофона моя коллега Кира Лаврентьева... 

К. Лаврентьева 

– Здравствуйте. 

И. Цуканов 

– Меня зовут Игорь Цуканов. И сегодня у нас гостях замечательный гость, заслуженный художник России, ректор Академии живописи ваяния и зодчества, Иван Ильич Глазунов. Иван Ильич, здравствуйте. 

И. Глазунов 

– Здравствуйте. 

И. Цуканов 

– Добрый вечер. Сразу же хочется, наверное, такой вопрос задать. Вот вы рассказывали неоднократно в интервью о том, что в детстве хотели быть пожарником, если я не ошибаюсь. 

И. Глазунов 

– Ну было дело, да. 

И. Цуканов 

– Стали вы художником, последовали по стопам вашего отца, Ильи Сергеевича Глазунова. Ну вот пожарник – это понятно, это такая благородная профессия, служение людям, спасение людей. А вот предназначение христианское художника в мире, как вам кажется, в чем оно заключается?  

И. Глазунов 

– Ну это такой вопрос очень широкий. И, конечно, когда в детстве нравятся каски, тогда пожарники были, у них другого образца были шлемы, и все эти учения проходили в Калашном переулке, рядом с нами там, то, конечно, это очень захватывало меня в возрасте там пяти-шести лет. 

И. Цуканов 

– А, то есть вы это воочию наблюдали. 

И. Глазунов 

– Да, ну потому и желание такое было, потому что рядом это, до сих пор работает эта пожарная команда. Но художник – это широкое такое понятие, как артист, это то есть можно быть, просто жить искусством, можно жить в каких-то делах, которые имеют отношение к искусству, можно стать художником-живописцем. Но в шесть, и семь, и в десять даже лет, это не совсем понятно, как это происходит. То есть вообще дети все рисуют, и все талантливы, и все обладают видением каким-то и цвета, и тона там, и каких-то простых форм, и радостей каких-то – папа, мама и домик, дым из трубы – это классика как бы детского творчества. Но она говорит именно как пещерная живопись какая-то, она и рассказывает о том, что дорого вот ребенку. Но потом, наверное, уже когда близится переходный возраст так называемый, и человек взрослеет, наверное, уже видно, может он стать или не может, то есть будет ли это увлекать его действительно по жизни, и будет ли это делом таким, которому действительно, без принуждения родителей, человек будет как бы отдаваться этому. И, наверное, у меня особого выбора не было, но, конечно, мне хотели всегда родители, так скажем, навязать какую-то, что вот надо продолжать. Но как можно продолжать, если ты не можешь продолжать. То есть просто сказать продолжать – трудно действительно продолжать. Поэтому тут не было такой, наверное, установки. Ну если бы я не подавал, наверное, каких-то надежд, меня бы и не повели учиться. Но я очень счастлив, что родители сделали этот шаг, и я жизнь связал с живописью, со всем, что относится к ремеслу художника и к каким-то вещам вдохновляющим.  

И. Цуканов 

– Ну вот можно сказать, что художник преображает мир, скажем, или как-то вот показывает что-то такое, что заложено Богом изначально в сотворенный мир, высвечивает как бы? 

И. Глазунов 

– Ну конечно. Вот вспоминая Врубеля, например, у него такая была фраза, вот дословно я ее, может быть, процитирую, может быть, не совсем точно, но это что предназначение художника – будить современников величественными образами духа. Это такая очень, как бы стала расхожей достаточно фраза, но в ней кроется великий какой-то смысл. Действительно художник это носитель духа того мира, в котором вот он живет. Он выражает, конечно, какие-то эстетические идеи, художник должен, ну действительно должен соответствовать профессиональному уровню своего времени, общества там и каким-то рамкам, но, по большому счету, художник служит приведению человека к высоким каким-то идеалам, к Богу. Это может по-разному складываться, и не обязательно, допустим, если христианский художник, не обязательно кидаться сразу писать монахов, монахинь и можно иносказательно это и тонко сделать. Но, допустим, как великая русская литература, она всегда духовна, у любого писателя все равно шаг к катарсису, к Богу – это великое такое предназначение слова. И живопись тоже это слово красками, слово цветом, формой. Поэтому тут как бы я не буду оригинален, если скажу, что художник, конечно, служит Богу своими идеалами и тому, что он несет. 

К. Лаврентьева 

– Ну ваши полотна на какие-то духовные темы, они все равно, как мне кажется, передают очень личные ваши какие-то струны души. Например, меня совершенно потрясла картина «Великая княгиня Евдокия» – там прямо молитва, картина-молитва. 

И. Глазунов 

– Да, спасибо, мне очень приятно. 

К. Лаврентьева 

– Ее можно написать, только когда ты сам глубоко переживешь вот эту вот духовную эту вот струну, ты ее ловишь и глубоко переживаешь.  

И. Цуканов 

– Ну я как-то для себя вот ее открыл, ее житие, ее вообще как особенности ее такой вот биографии человеческой и уже святоженинской такой. И она, конечно, великая женщина, и ее жизнь, она вдохновляет вообще, она вдохновляет на разные проявления, она была и женой, и матерью, и монахиней, и вот такой подвижницей, которая носила вериги по такому, может быть, полуапокрифическим каким-то представлениям мы знаем о ней. И вот этот момент, как-то потряс он меня, что именно сохранить в мирском таком обличье – в то время тоже был сложный этикет, это княжеские, значит, были какие-то меж княжескими семьями были там браки, праздники, те же самые приемы – и вот совместить такую гражданскую свою деятельность, потому что еще она регентшей была своего сына Василия, который потом, Василий Дмитриевич, стал великим князем московским, она сохраняла весь в себе набор вот этой придворной как бы необходимости жизни, при этом хранить такую святую целостность как бы внутреннего мира – вот это меня и поразило. Я представил просто эту сцену, как это могло быть. И немножко название вышло у картины такое очень длинное и, может быть, меня упрекали, что иллюстративно там, литературно. Но я об этом, честно говоря, не задумывался, мне хотелось вот какую-то чудодейственность этого момента показать, какую-то его такую, как говорят, сакрализацию, сакрализационную часть: вот дети, мама и такой вот... 

К. Лаврентьева 

– Как формировалась ваша любовь к искусству, почему именно древнерусская живопись, почему именно XVII век? Русский Север – еще можно понять, действительно многие художники стремятся туда, стремятся запечатлеть. Но вы-то пошли глубже – вы пошли к русским костюмам, вы пошли полностью вот совершенно эту вот сферу древнерусского искусства. И при это вас называют лидером нового поколения художников русского реализма. Что это такое? 

И. Глазунов 

– Ну это уже не знаю. 

К. Лаврентьева 

– Что это за реализм Глазунова? Потому что и Караваджо был реалистом, и Ван Гог был реалистом. Что такое ваш реализм в изобразительном искусстве? 

И. Глазунов 

– Ну я воспитывался среди, то есть в недрах мастерской отца, где у меня моя мама, она и художник была и реставратор, кстати. Они тогда собирали, в моем юном таком состоянии, детстве совсем глубоком, коллекцию, вот это собрание икон, спасенных часто от сжигания, где-то оторванных от окна склада, там были следы дырок. И когда у них было свободное время, они так сладко корпели на этой реставрацией, и меня в этот мир очень рано как бы и не ввели, а я просто был рядом. И мне это показалось чудом, когда темная доска, и ребенку совершенно не объяснишь, что там такое, черно-коричневая какая-то доска, и вдруг там компресс – и чудо: появляется квадратик красок – там глаз или кусочек нимба, какой-нибудь фон – ну это какое-то действительно, может... 

К. Лаврентьева 

– Волшебство.  

И. Глазунов 

– Волшебство, да, это удивительно. И вот эти иконы наполняли мастерскую. Я это все, наверное, впитывал, мне это как-то, так сказать, попадало в кровь. Но для себя я потом открыл, я же тоже был, я в школе художественной учился, был такой мальчик, в общем, со всеми вытекающими особенностями тогдашней школьной жизни. И где-то меня клонило туда-сюда, но в какой-то момент я услышал, было тысячелетие Крещения Руси праздновали, там была такая кассета – первый раз как-то вот официально можно было где-то ее купить, рядом с храмами даже продавали – там были разные записи фрагментов литургии. И вот там была знаменным распевом, по-моему, Издательским отделом Московского Патриархата хором была записана великая ектения, и меня она что-то очень так пробила сильно. И даже вот этот тяжелый рок там и все как-то стали отходить. Я его пытался вернуть еще – как же так, куда ты уходишь, но стал уходить, как песок. И меня это завлекло уже очень сильно. Я стал в ванную ходить уже с книжкой, с альбомами об иконах, просто стал смотреть там, читать. Ну я прочел значит «Иконографию Богоматери» полностью, Кондаков, Успенский вообще стали любимыми авторами – это вот такая юность. Где-то это боролось с моим, значит, переходным возрастом и разными страстями, но так вот как-то я это впитал, мне кажется. И мне это стало ну смыслом жизни, вот узнать, потому что я всегда хотел от себя быть хорошим зрителем, читателем, слушателем – мне это очень нравится, вот сам процесс этот такой впитывания. И как-то глубже понять, и ты начинаешь увлекаться уже этим как темой твоей жизни. А тут еще Север – это тоже неожиданная такая эмоция. Это я поехал, тоже, думаю, сейчас церкви увижу с иконами, которые рубят там и хотят сжечь. Ничего подобного я не увидел. Я увидел брошенные деревни, полуброшенные, людей таких, в нищете страшной живущих, но сохранивших какое-то вот... 

К. Лаврентьева 

– Дух. 

И. Глазунов 

– Дух и достоинство какое-то вот. Меня эти рассказы того поколения, которое во время войны сгоняли на лесоповал, и вот в основном женщины, это бабушки уже которые такие, они, их рассказы об их жизни. Они тебе сразу рассказывают, они ставят тазик со сметаной, сахарный песок – еще тазик один, вот все, что дома вот, чем богаты, какие-то ягоды – и ты можешь целый вечер слушать, она тебе всю жизнь свою открывает. И меня это тоже вот, мне кажется, намного больше такого вот собирательства вот это потрясло. Хотя я что-то привозил оттуда, какие-то трофеи таких вот поездок, но это стало для меня бо́льшим. И потом дома огромные эти северные, запах всего этого – это все вместе должно вот накрыть так, тогда это становится твоей темой.  

К. Лаврентьева 

– В гостях у «Вечера воскресенья» Иван Ильич Глазунов, заслуженный художник России, ректор Российской академии живописи ваяния и зодчества Ильи Сергеевича Глазунова. Иван Ильич, ну смотрите, вот я все хочу докопаться до сути, ведь художники это такие люди очень, мне кажется, свободолюбивые, да, как все люди творческих профессий. И изобразительное искусство, особенно в наши дни, оно все-таки терпит определенные трудности, мне кажется. 

И. Глазунов 

– Конечно. 

К. Лаврентьева 

– И то, что сейчас иногда представляется на выставках, это глубоко печальная какая-то история. Вы выбрали одну стезю, и вы по ней идете уже много лет. А каково это, держаться одного пути? Были ли у вас какие-то сомнения или какое-то, может быть, желание пойти в другую совершенно область, другой стиль? Или все-таки вы всегда придерживаетесь вот этой темы древнерусской живописи, Русский Север. Вот вы сейчас рассказали, как вы встречались с какими-то женщинами и глубоко погружались в их судьбу. Почему это, почему этот путь? Откуда такая любовь к Древней Руси?  

И. Глазунов 

– Она, наверное, передается каким-то, так сказать, наследственным путем. Мне трудно это объяснить, есть ведь какие-то влечения, которые действительно тебя, перед которыми ты не можешь вопреки которых что-то сделать, тебя все равно влечет.  

К. Лаврентьева 

– Это поиск Бога? 

И. Глазунов 

– Ну, конечно, это поиск Бога в чем-то, в создании своего мира. А что касается художников свободолюбивых – конечно, когда свергли апостолы Артемиду Ефесскую, союз художников Ефеса был первый, кто был против, потому что у них заказы на статуэтки, значит, исчезли. И ну на самом деле вот этот путь искусства, для меня он как-то сузился сам собой. Я никогда, я, может быть, всегда поддавался эмоциям. Допустим, на выставке некоторого направления постмодернизма там мне просто становилось ну как-то тягостно на душе. Мне, во-первых, скучно, а потом хочется выйти, потому что как будто тебя лишают какого-то воздуха. А там, допустим, когда привозили Тициана в Пушкинский музей, я готов был тоже со студенческим билетом в очереди стоять. И как это объяснить? Ну, наверное, не какой-то, так сказать, рекламой и чем-то, что витает в воздухе – тебе хочется, потребность такая вот души, скорее всего. И когда русская икона, реалистическая живопись, ну реалистическая – для меня шире, чем просто школа там академии. Вообще реалистическое направление, оно целиком и полностью вот составляет такой главный путь искусства, наверное, через века – от тех же вот художников античности, и икона это наследие, в общем-то, в какой-то степени античного искусства. Потому что христианство, оно его только восполнило, оно не отменило ни школы, ни каких-то пропорций, ни форм, просто внесло туда новый дух. Поэтому для меня это путь. И художники, у меня вот мама, допустим, из семьи Бенуа, они сейчас у нас огромное это, как говорят, генеалогическое дерево, много плодов, и очень много плодов именно художников на нем. И они всегда следовали, я у нее учился этому, они всегда, у них всегда был какой-то общий почерк. Они все разные, но какая-то есть узнаваемость. Я не знаю, откуда она взялась, это, наверное, семейное вот наследие какое-то. Но вот я это направление с удовольствием всегда смотрел, и очень люблю выставки, люблю ярославские фрески, у меня вот есть потребность в этом. А, допустим, другие какие-то направления, мне кажется, это предельная формализованная какая-то, ну часто просто за деньги там, за какие-то политтехнологии распиаренная вещь, куда просто неинтересно ходить. Потому что интересно же выражение все равно духа какого-то и выражение красоты. А красота вообще такое понятие, вот оно первым которое стало уходить, когда начался XX век со всеми своими, так сказать, страшными событиями, то красота была объявлена чем-то, наследием какого-то уходящего старого прошлого, с которым надо бороться. Это не только в России, это вообще такой процесс, ну во всяком случае общеевропейский какой-то. И вот что в результате – в результате потеря школы, потеря вообще профессионализма и навязывание каких-то идей, которые от живописи, ваяния и зодчества очень далеки. То есть зодчий это тоже, если брать так широко, это тоже человек, который не просто инженер или не просто придумывает новые формы. С понятием зодчего связана общая вообще концепция того, что вот построено, и заодно уж как это отапливается, и как это не протекает. Поэтому это великие призвания такие. А кстати, зодчество, мне кажется, первый такой вот вид искусства, который выражает то, что происходит с миром и обществом. И если, так сказать, христианское зодчество и православные церкви выражают наше историческое бытие такое, то вот современная архитектура, она, естественно, выражает состояние души в первую очередь нашего мира. Поэтому тут есть с чем сравнивать и есть что взвешивать. А скульптура – я молчу, это тоже очень такой явный признак. Мне кажется, что Господь даже где-то, может быть, за грехи какие-то или за какие-то действия богоборческие лишает человека мыслить формами, начинается вот этот распад на какие-то абстрактные, так сказать, сопоставления масс, которые не несут уже Божиего замысла ни о человеке, ни о природе. Поэтому все что происходит, все зеркало того, что происходит с нашей, так сказать, душой, с пропагандой, с информацией, с верой и со всем, что нас окружает. 

И. Цуканов 

– Вот сейчас вы следите за выставками ваших коллег, скажем? Наверняка ведь следите и потом, как ректор академии, вы тоже видите тенденции... 

И. Глазунов 

– Ну да, я в гуще событий. 

И. Цуканов 

– Вот можно ли сказать, что, скажем так, появилась ли какая-то надежда на то что вот дух возвращается в искусство в последние вот эти десятилетия? 

И. Глазунов 

– Ну я у нас в академии вижу молодых ребят, которым очень интересна во-первых школа эта, по-серьезному ее пройти, то есть со всеми стадиями познания академического изучения натуры. И потом на выходе как-то работа творческая, картины. Все очень по-разному одаренные, и работы у всех разные, но мы как-то сразу видим, вот прошел человек школу или нет. Потому что дилетантство тут, как бы сказать, не скрыть. Но то, что происходит вообще в мире сейчас, вот это направление, оно имеет серьезную как бы тенденцию вернуться и вообще интерес вызывает большой. Вот мы возим же и по России выставки, в Италию возили студентов с дипломами на тему как раз какие-то русские такие, духовные темы, исторические у нас. И вот как люди реагируют? Ну там в книге отзывов было от каких-то, может быть, художников скорее всего, что да, там какие-то новые формы, а у вас там это. Но в целом люди реагируют очень, как сказать, с открытой душой, будь кто угодно. 

И. Цуканов 

– Неравнодушно. 

И. Глазунов 

– И неравнодушно, и потом многие просто соскучились о картине в раме, написанной масляными красками, где понятно, что происходит. И где есть какая-то вот эта та самая красота старого мира, которую никто не отменял на самом деле, ее невозможно отменить. И облака плывут, люди любят друг друга, люди совершают поступки – это все можно отразить именно вот таким языком. Я не то что когда-то был бы за то, что кого-то запретили, отменили там – уже наотменялись и дозапрещались за последние там столетия так, что репрессировали друг друга очень активно. Но есть все-таки здоровая какая-то волна в этом должна быть, в искусстве. Потому что искусство – это искус, это можно искусством, как ребенку трехлетнему сигарету дать или там из тюбика накормить клеем – это мало того, что 18+, но нельзя на этом никого взрастить. Взрастить надо все равно на каких-то здоровых совершенно формах, не знаю, на античной скульптуре, вот на Васнецове. Иконы – я уж не говорю, это высшее проявление такое духовное. То есть если вот ребенок с детства это будет видеть, это станет частью окружающей его действительности, я думаю, что это очень и на душу способно повлиять. Чего сейчас, кстати, мало, потому что у нас история искусств и вообще с преподаванием ее, к сожалению, сложно, сейчас такое не время ренессанс сейчас или какого-то такого возрождения в большом смысле, за это надо бороться. 

И. Цуканов 

– Это «Вечер воскресенья» на радио «Вера». Я напоминаю, что у нас сегодня в гостях ректор Академии живописи ваяния и зодчества, заслуженный художник России, Иван Ильич Глазунов. У микрофона моя коллега Кира Лаврентьева. Меня зовут Игорь Цуканов. И мы вернемся в студию буквально через несколько секунд, пожалуйста, не переключайтесь. 

К. Лаврентьева 

– Еще раз здравствуйте, уважаемые слушатели. В гостях у «Вечера воскресенья» Иван Ильич Глазунов, заслуженный художник России, ректор Академии живописи, ваяния и зодчества Ильи Сергеевича Глазунова. У микрофона мой коллега Игорь Цуканов и я, Кира Лаврентьева. Мы продолжаем наш разговор. Иван Ильич, совершенно удивительно, когда вы рассказывали, что ваш папа в свое время чуть ли не на саночках увозил иконы из храмов, которые должны были вот-вот разрушиться или что-то с ним такое должно было произойти не очень хорошее. И ваш дом был весь в иконах, то есть вы росли среди икон, постоянно глаза Божии на вас смотрели, если можно так сказать. Но говорили ли вы о Боге в своей семье вот тогда, когда это было запрещено? 

И. Глазунов 

– Да, ну у меня первое воспоминание, вообще то что я помню, это как я лежу в какой-то детской совсем кроватке, и вот передо мной икона Спасителя, такого позднего, XVII века, в такой ушаковской традиции. Он у меня и сейчас висит, вот всю жизнь он со мной. И не знаю, я думал, кто это изображен, такими мозгами младенческими, ну мне, конечно, рассказали родители об этом. Но вообще я скажу, что какая-то была в этой иконе узнаваемость, то есть можно было и не рассказывать даже, что-то в ней было такое и есть, что само по себе говорит, вот как бы является рассказом, то есть о каком-то высшем существе, о высшем, значит, нашем разуме каком-то, непостижимом Боге икона несет информацию сама. Ну, естественно, нужно рассказывать. Но я скажу, что Илья Сергеевич Глазунов, мой папа, он никогда не был таким вот, как сказать, у нас не было дома каких-то вот постов, молитв перед едой, вообще такой сусальности, ну в хорошем смысле, такой вот православной что ли набожности в проявлениях. Потому что родители сами открывали, мне кажется, для себя этот мир, тоже вот взрастая на этих образах. И такого православного навыка, тоже за него надо было, наверное, побороться, он как-то постепенно входил в нашу жизнь. Но о Боге говорили. Во-первых, ходили священники, что вообще редко было в советское время, разные известные достаточно личности. Я помню, что первое «Отче наш» мне один из них дал вот написанное от руки на бумажке. Потому что там по-русски было, значит, когда я научился читать, что вот эту молитву надо выучить. Там и бумажка, к несчастью, давно потерялась, но я помню этот момент. Потом была привезена книга «Закон Божий», которую могли отобрать, естественно, на границе. Это, значит, Зарубежная Церковь тогда издавала по образцу, «Закон Божий» был издан, по-моему, восемьсот, не знаю, девяносто какого-то года вот эта книга, где такие черно-белые, очень наивные картинки. Но там для детей именно описание. Она и сейчас, мне кажется, есть, продается, хотя написаны уже тонны литературы после этого. Но какие-то представления, естественно, были. И там можно было прочесть, во всяком случае, какие-то основы вероучения и какие-то основы вообще для понимания о сотворении мира, Адам и Ева, Ноев ковчег – там было все рассказано так, для детей. Эта книга, тоже у меня она хранится до сих пор, она произвела действие свое. А потом это все был флер какой-то запрещенности такой. В школе же было совсем другое – пионеры, потом комсомольцы, я там все же это, я всем этим был, и меня тоже тоска иногда брала от этого. Но мы, кстати, с моими одноклассниками очень любили на электричке ездить в Троице-Сергиеву Лавру, город Загорск тогда назывался. Вот там жил мой один одноклассник, и у него он как-то принимал всегда в мастерской своего папы тоже, и на службу как-то заходили. Но на одноклассников моих по-разному это все действовало и на меня тоже. Но вообще этот мир очень был под спудом как бы, и он очень манил своей такой вот какой-то несоветскостью всего. И даже можно было не очень понимать, но хотелось туда, потому что там было что-то непостижимо волнующее такое, ароматное, вот в прямом смысле даже, в храмах пахло так, как больше нигде. И люди были какие-то другие там. И сейчас стало все общедоступным, так никто, слава Богу, не рубит иконы, не переделывает храмы в бани городские там или в колхозные, и вообще сейчас другая история началась. Но в те времена этот мир очень был в конфликте, мир советский. Часто вспоминают это время с каким-то даже умиленным чувством... 

К. Лаврентьева 

– Ностальгией. 

И. Глазунов 

– Ностальгией. У меня никакой ностальгии нет ни по демонстрациям, ни по там 1 мая, ни 7 ноября. Но есть ностальгия по своему детству, по юности, которая тогда проходила. Даже советские песни какие-то иногда слушаешь, просто они навевают воспоминания, не то что они нравятся очень как музыка, но вот в таком ключе. Но все это очень контрастировало вот с миром Церкви, какого-то первого опыта там причастия, исповеди, и с мастерской моих родителей, где вот эта шла другая совсем жизнь. Там «Всенощная» Рахманинова у нас там все время без конца слушали или Марию Каллас, чтобы сменить немного настроение. Но вот под эту музыку я из окна смотрел, как идет на 7 ноября демонстрация там по Калининскому проспекту. 

К. Лаврентьева 

– Контраст такой, да. 

И. Глазунов 

– И этот контраст, он чувствовался. Он чувствовался уже детьми, потому что что-то было не так благополучно между этим и тем, и что-то требовало какого-то вот осмысления.  

И. Цуканов 

– Я вот сейчас подумал, что вот этот контраст, он хорошо виден на некоторых полотнах вашего отца. 

И. Глазунов 

– Ну да.  

К. Лаврентьева 

– Там да. 

 И. Цуканов 

– Там как раз очень такие несочетаемые зачастую фигуры сочетаются и события. 

И. Глазунов 

– Ну да, он тоже заострял на этом внимание зрителей. И я, кстати, вовлечен тоже в это был очень рано. Во всяком случае ему, как только началась у меня живопись в жизни, он меня вызывал регулярно что-то помочь там, сделать фон где-то или что-то, потом более серьезные какие-то вещи. Но я ко многим работам отношусь, как к своим родным тоже. И потому что отец, и потому что там и моя рука где-то участвовала, и я понимал, что я участвую в каком-то вот противостоянии. А меня, я помню, брали родители еще на слом церкви, не помню какой, в Москве, но какой-то тоже возраст такой, когда все фрагментами. Они писали на стенах там «руки прочь», это было общество еще охраны памятников, первое, кстати, он создал. Тоже там был тоже энтузиасты такие в советской Москве, кто пытался бороться со сломом Москвы. И храмы в первую очередь, конечно, как-то защищались. И эти страшные бульдозеры, которые все это сносили. Меня просто водили, наверное, чтобы тоже приобщить к этому. Но помню, что страшные руины, уже пыль висит, взвесь такая, храм, по-моему, такого времен классицизма, остатки росписей уже под открытым небом практически. И вот люди борются еще, чтобы сохранить этот остов, но, по-моему, бульдозер все равно сильнее оказался, все это было снесено. Но сейчас обратная пошла реакция, обратный процесс. Поэтому те времена вспоминаются какой-то архаикой уже.  

К. Лаврентьева 

– Но главной вашей картиной все равно является «Распни Его», да, которая в храме Христа Спасителя сейчас находится. Ну самой известной, наверное, да. Вы выбрали этот сюжет в итоге, я как понимаю, это дипломная работа. 

И. Глазунов 

– Да, дипломная работа. 

К. Лаврентьева 

– Почему? Почему именно эта тема? 

И. Глазунов 

– Ну это путь неофита такой вот к познанию, к чтению Евангелия, к познанию событий каких-то Священной истории. 

К. Лаврентьева 

– Ну это такой самый, один из самых трагических моментов Евангелия. 

И. Глазунов 

– Трагический для мироздания, да: вот к людям пришел Господь, а был отправлен на смерть. Это страшно как-то вот осознавать. Может быть, когда ты открываешь для себя больше уже и взрослеешь с этим, по-другому начинает видеться немного вот картины вот эти из истории евангельской, и ты понимаешь какую-то в этом больше взаимосвязи. А по молодости, наверное, вот этот какой-то контраст трагизма и там присутствия Царства Божия, он как-то, может быть, даже острее осознается. Потому что это как вот из пламени в мороз, так и такое страшное событие, как действительно, вот что Спаситель, стоит эта такая безучастная власть, которая может вот, которую можно чем-то как бы к душам их достучаться, а можно нет. И толпа, которая реагирует совершенно так вот, не понимая, что творит. И можно все это устроить и ту сторону, и в другую. И среди этого вот Господь, присутствие совершенно Царствия другого, других каких-то совсем материй и все это – вот как-то так я думал об этом, у меня все это сложилось в картину такую. Может быть, я сейчас бы по-другому как-то бы сделал. Но тогда, во-первых, была задача еще все-таки создать такое что-то, плюс-минус монументальное, и хотелось закончить институт тоже все-таки такой какой-то работой...  

И. Цуканов 

– Масштабной. 

И. Глазунов 

– Ну масштабной по своим возможностям и способностям. У нас много тогда заканчивало ребят, кстати, очень хорошие картины были, но такие именно масштабные. Я не люблю очень пенсионные такие разговоры, что сейчас-то и масштаб уже меньше стал, и ребят меньше. Сейчас тоже есть, кстати, очень, ну сейчас девочек очень много художниц тоже с полотнами, я по нашей академии сужу, полотна удивительные – большие, монументальные. И, кстати, у девочек очень часто вообще сильно монументальные. Но всех трогает эта как бы возможность твоя высказаться вот так по поводу истории или по поводу какого-нибудь Божественного предмета. Это здорово.  

И. Цуканов 

– Это «Вечер воскресенья» на радио «Вера». Я напоминаю, что сегодня у нас в гостях Иван Ильич Глазунов, ректор Академии живописи, ваяния и зодчества. заслуженный художник России, сын Ильи Сергеевича Глазунова. Иван Ильич, вот как вообще возможна живопись, ну скажем, на евангельские темы? Вот для меня как-то важен этот вопрос. Потому что понятно, что такое икона, понятно что такое живопись. А вот живопись, в общем-то, на иконографическую тему это вот какой-то такой срединный жанр, который не очень понятно, куда отнести, больше к иконе или больше к живописи. Вот как вы это воспринимаете? Вообще возможна живопись на тему, вот ну понятно, что есть у Иванова «Явление Христа народу», есть полотна у Николая Ге, на которых изображен Спаситель. Но всегда это воспринимается ну как-то вот немножко не то чтобы странно, но какой-то вопрос в этом содержится: а вот можно ли вот так изображать Христа, скажем, да? Или для вас этого вопроса нет?  

И. Глазунов 

– Нет, есть, конечно. Вообще есть такой конфликт небольшой вот между этой школой западной живописи и школой, допустим, восточной византийской, древнерусской, есть некая пропасть между ними. Хотя эта пропасть имеет некоторые мостки. Вообще путь такой богоискательства в русских художниках, он соответствовал как бы времени, в котором они жили. Они в эти сюжеты иногда, наверное, невольно вкладывали какие-то социальные свои представления, там толстовские, может быть, какие-то размышления. То есть для итальянцев картина на религиозную тему это замещение иконы, вот у них искусство для храмов и для молитвы вот такое.  

И. Цуканов 

– То что называется живоподобной иконой. 

И. Глазунов 

– Ну они-то римляне, у них традиция совсем другая. Конечно, они от Византии многое взяли, и вообще ранняя Италия, это вся такая она византийская и вполне-то очень каноничная с нашей точки зрения, с православной. Но потом эпоха Возрождения, ее часто отождествляют с каким-то падением нравов там, с научными знаниями, которые отменяли Бога. Я не совсем с этим согласен, хотя это было, естественно. Но вообще, наверное, это искательство было такое прошедшей своей, вот угасающей или угаснувшей империи Римской. Потому что античное наследие для них было не так, как для нас, чем-то, чем можно там полюбоваться, поинтересоваться. Это все равно что наша поездка вот на Русский Север, для них прогулка, наверное, по Колизею. Потому что это немножко по-другому, в другом ракурсе они на это смотрели. И их поиск вот этой вот живописи, это национальная идея в этом даже была какая-то. Я думаю, что Ренессанс не произошел просто от желания уничтожить дух византизма в западном христианстве, это само собой произошло – другой менталитет, другие представления, ну сложный процесс. Но у нас-то эта школа пришла в XVIII веке, и сколько было споров там по поводу вот живоподобных икон, и с реформы патриарха Никона не угасает эта тема. Как бы у нас получилось таких два наследия, как бы одно – священные камни Европы, значит, которые мы любим тоже и в себе культивируем, и наше вот такое русско-византийское наследие, которые составляют некоторые два разных полюса. Ну, естественно, евангельская история может быть изображена, мне кажется, и в живописи такой. Естественно, есть какой-то канон, наверное, который, если ты человек как бы каких-то культурных представлений и корней, все-таки ты будешь его соблюдать. Потому что тут игра в искусство, она довольно и ограничивает, и дает возможности. Но вот это богоискательство, оно в такой живописи невольно присутствует, потому что художник все свое как бы совершенство и несовершенство одновременно, своего понимания вот этого мира Евангелия и веры, он обнажает в картине. А икона – это совсем другое. Это, во-первых, икона – это прикладная такая вещь для молитвы. Это в то же время великое искусство, которое вне вообще каких-либо, так сказать, ограничений, но в рамках канона может дать запечатлеть вот этот, из века в век переходящий образ. Вообще, в чем ее задача-то основная, как первохристиане, они писали портрет – это была тогда сирийская школа, александрийская. Господь лик отпечатал Свой и благословил тем самым портретистов, как мне кажется, что этот образ, этот новый лик, вот уже ставший частью человеческой истории, а не просто великого Творца, непостижимого и неизобразимого, а воплотившегося, он стал поводом для художников творить в этом направлении, то есть Господь благословил реалистическую живопись, в общем-то, и передал возможность человеку. Вот писали святых там, на первых, наверное, литургиях древних, где-то вот кто-то привезет образ – я думаю, все падают ниц сразу от того, что это действительно вот недавно замученный, может быть, апостол, или кто-то из святых, или Божия Матерь изображена. Она не была в этом городе и, может быть, кто-то Ее видел, а кто-то нет, но вот Ее портрет здесь – и Она посреди нас, это великое такое чувство, наверное, рождало. И вот передача точности этого образа породило икону. Ну потом там праздники, значит, канонические тоже, которые Вселенские соборы утверждали все это. То есть икона не родилась из языка условности, условность приобрелась позже, когда это все стало достоянием национальных уже школ. В каждом народе, вновь просвещенном, свои какие-то особенности, традиции, кто-то хуже рисует, кто-то лучше, кто-то там примитив делает. Но тем не менее икона позволила унифицировать все эти национальные особенности для того, чтобы первоисточник – святой, или Сам Господь, или праздник христианский, чтобы он был запечатлен довольно достоверно и точно, и не нарушалось никами ересями это изображение. А западная живопись, она пошла по-другому пути. Хотя, кстати, такие возрожденцы при всем своем полете мысли и там перспективах, и деталях, которых нет в наших иконах, иногда очень четко тоже этому канону следовали – даже вот фигуры размещены так же, как полагалось бы на византийской иконе в то время, но они оплетали там все это перспективой, и какими-то руинами, людьми, торсами. Ну и к нам попало вот и то, и другое исторически. Но у нас живопись стала все-таки больше такое подготовление человека к чему-то, к духовному пути. Потому что у нас сразу историческая живопись появилась – то есть там не изображена уже евангельская история, изображена родная, своя, там события разные исторические, и тем самым она как бы законно стала вписываться в общий такой духовно-нравственный контекст.  

К. Лаврентьева 

– В наше нестабильное время очень важны ориентиры, как мне кажется. И Иван Ильич Глазунов, как раз творчество нашего сегодняшнего гостя, Ивана Ильича Глазунова как раз является одним из тех ориентиров, по которым можно идти, одним из тех вот, знаете, указателей, по которым если пойдешь, то не потеряешься.  

И. Глазунов 

– Вы очень добры, спасибо. 

К. Лаврентьева 

– Огромное вам спасибо за этот откровенный, за этот патриотический очень разговор, Иван Ильич. Уважаемые слушатели, в гостях у «Вечера воскресенья» был заслуженный художник России, Иван Ильич Глазунов, ректор Академии живописи, ваяния и зодчества Ильи Сергеевича Глазунова. У микрофона были мой коллега Игорь Цуканов и я, Кира Лаврентьева. Всего вам доброго и до свидания.  

И. Глазунов 

– Большое спасибо. До свидания.