В этом выпуске программы «Истоки» Константин Мацан и Максим Печенкин размышляли над смыслами религиозно-философской работы Николая Бердяева «Новое средневековье», где автор провозглашает крах эпохи, начавшейся с Ренессанса, в которой ключевое место занимал человек, и описывает, так называемое, «Новое средневековье», где возвращается религиозная основа, на которой строится всё остальное.
Также Николай Бердяев в своем труде пытается найти ответы на вопросы: что такое женственность и в чем она проявляется, почему важно со вниманием относиться ко времени, с чем связан интерес к деревне в городской среде, а также почему если человек не стремится вверх, то он неизбежно скатывается вниз.
Ведущие: Константин Мацан, Максим Печенкин
Константин Мацан:
— Добрый вечер, дорогие друзья! В эфире программа «Истоки» — программа, в которой мы из сегодняшнего дня вслушиваемся и вчитываемся в выдающиеся тексты из истории русской религиозной мысли. В студии мой коллега Максим Печёнкин, главный режиссёр Радио ВЕРА. Привет, Макс!
Максим Печенкин:
— Кость, привет! Мой дорогой коллега, журналист, публицист, старший преподаватель философского факультета Московского государственного университета Константин Мацан. Друже Константине, приветствую тебя!
Константин Мацан:
— Всем привет!
Максим Печенкин:
— Хочу к тебе обратиться таким образом, потому что на повестке дня у нас с тобой Средневековье. Да, вот хотелось бы поговорить и об этом времени, и, коль скоро уж мы с тобой в нашей программе говорим об истоках русской духовной философии, возьмём произведение Николая Бердяева, которое так и называется — «Новое средневековье». И вот тут я хочу сразу слушателям пояснить, что Средневековье как временной пласт, ну, честно говоря, дело тёмное, дело непонятное.
Константин Мацан:
— Ну вот об этом можно было бы поспорить. Эта формулировка — это очень интересно. Это касается текста Бердяева, но я пока тебя не буду перебивать.
Максим Печенкин:
— Да, и не перебивай, пожалуйста, и не спойлери, потому что, ну, честно говоря, тому, чему меня учили в школе, меня касательно Средневековья начали переучивать в институте. А тому, чему меня переучили в институте, меня переучивали потом друзья-реконструкторы, с которыми я имел честь общаться. Начиная от, простите, рыцарских доспехов, когда бытовало такое мнение, что... Ну, как проходила типичная война какого-нибудь герцога на ландскнехтах? Вышли две армии бронированных ребят на лошадях, друг в друга копьями потыкали, встать не могут, походили друг вокруг друга, добили мечами — ну и молодцы. На самом деле всё не так, как оказалось. Опять же, пообщавшись с реконструкторами, понял, что доспех — это произведение инженерного искусства, и рыцарь не то что в нём мог перемещаться, а иной раз свободно двигаться и даже кувыркаться. Ну, это так, к слову, это, как говорится, для зачина. А теперь, собственно говоря, к нашей основной теме. Николай Бердяев. «Новое средневековье». 1924 год, публикуется работа. Публикуется она не одна, это, собственно, цикл статей: «Размышления о русской революции», «Демократия, социализм и теократия» и вот — «Новое средневековье». Сам Бердяев во вступлении к этим трём статьям пишет: «Три этюда, объединённые в этой книжке, были написаны в разное время в течение последних полутора лет. Они не только внутренне связаны, но в них повторяются и развиваются основные мысли в новой связи. Мысли мои будут поняты верно, если они будут поняты динамически. Всякое статическое их понимание всегда будет ложным. Меня интересует судьба человеческих обществ в движении». Вот давай теперь предметно поговорим о труде «Новое средневековье». Почему мы его с тобой решили сегодня взять? Потому что текст, на самом деле, дико актуальный.
Константин Мацан:
— Мне нравится, что слово «дико» прозвучало. «Дико актуально».
Максим Печенкин:
— В отношении к Средневековью слово «дико» очень хорошо живописует всё, что там происходило, мне кажется.
Константин Мацан:
— Действительно, из непереплываемого моря того, что Бердяев написал (а он очень много написал), этот текст выделяется по одному, в общем-то, биографическому параметру. Это текст, с которым Бердяев прославился в европейском и мировом масштабе. Вот так парадоксально происходит, что бывает, что человек пишет какую-то статью или книгу, или композитор — какое-то произведение, которое совершенно не воспринимает как своё рубежное, своё программное, но именно оно, вот это, казалось бы, незаметное маленькое произведение получает особенную жизнь, и благодаря ему человек входит в историю, и, ну, как минимум, это становится каким-то этапом его творческой биографии. И мне даже встречались жёсткие оценки людей, которые очень не любят этот текст Бердяева, считают его, не знаю, незрелым или, мягко говоря, спорным, и сетуют, что, ну вот, у Бердяева же намного больше текстов, вещей, статей, книг целых, намного более каких-то содержательно глубоких, выражающих его мировоззрение, дающих что-то сердцу. А вот так уж сложилось, что в европейском масштабе для читателей он прославился как автор «Нового средневековья». Это не означает, что другие его тексты неизвестны. Нет, ну вот так сложилось, что в пул мыслителей общеевропейского уровня в каком-то смысле Бердяев вошёл не просто как русский философ, а уже философ, интересный всем, и в том числе интересный Западу и Европе, вот этим очерком «Новое средневековье» и любопытно почему — и на этот вопрос нет ответа однозначного, можно размышлять, что так срезонировало. Я думаю, что мы тоже об этом поговорим. Ну и забегая вперёд, может быть, как-то так набрасывая будущие темы нашего сегодняшнего разговора. Мне кажется, что срезонировало то, что вот новая эпоха после мировой войны, рухнул прежний мир, кризис культуры переживается, кризис христианского гуманизма... И неслучайно в этом предисловии, из которого ты кусочек процитировал, Бердяев так и пишет: «Всякое статическое понимание этих мыслей будет ложным „Новое средневековье“ написано в форме положительной, и в этом этюде я пытаюсь наметить возможные пути выхода из мирового кризиса». Вот ощущается всеми мировой кризис после Первой мировой войны, после революции в России, и вот как-то получилось, что Бердяев нашёл нужное слово, вот мне так кажется, лейбл, концепт — как это назвать? То, что мы сейчас переживаем в 24-м году?
Новое средневековье. А почему это Средневековье? Почему оно новое?
Вот об этом поговорим. И как-то вот это бывает, что все что-то чувствуют, но не находят для этого определения. А вот книжка Бердяева оказалась, дала людям то, что: «Ой, вот это как бы то, что кажется точным, точное название, из этого можно делать выводы». Но маленькая ремарка, может быть, связанная с тем, о чём ты до этого говорил. Тут, конечно, важно, мне кажется, понимать, что для Бердяева в данном случае Средневековье — это некий концепт. Прошу прощения за уход в такую терминологию. В каком смысле? Он, конечно, не говорит исторически об эпохе Средневековья, вот того самого, о котором ты упомянул, упоминая рыцарей. Это не очерк по истории. И я думаю, что историк, который изучает факты, документы эпохи, может даже удивиться, почему Бердяев называет то, что видит, Средневековьем. Нет, Бердяев выражает некую интуицию человека XX века, смотрит из этой эпохи и берёт Средневековье как некое понятие, как некий концепт, который нужно ещё понять и раскрыть. То есть мы, конечно, будем не правы, если будем искать там какую-то историческую базу для анализа, собственно, эпохи Средневековья, начиная с зарождения христианства и до XVII века, когда считается, что вот Средневековье... Ну или, допустим, Возрождение, которое, как считается, сменяет эпоху Средневековья, а потом начинается Новое время, то есть там до конца XV века, XVI век.
Максим Печенкин:
— Ну надо отдать должное самому Бердяеву, потому что он несколько раз в этом труде упоминает слово «новое», и он каждый раз на этом акцентирует. Он как бы постоянно даёт нам понять: «Ребята, я говорю не о Средневековье как таковом, я говорю о новом средневековье», — скорее передавая своё именно мироощущение.
Константин Мацан:
— Да, можно здесь вот сразу тоже наметить некую схему, которая у Бердяева, как кажется, вырисовывается. Была эпоха Средневековья, та самая историческая эпоха Средневековья, которую, как принято в истории культуры, сменяет Возрождение, эпоха Возрождения, которое перерождается в то, что потом называется Новым временем. И вот к рубежу XIX–XX веков заканчивается это Возрождение и Новое время. Вот кризис, явленный Первой мировой войной, — то, что иногда называют кризисом христианского гуманизма, кризисом христианской культуры, по большому счёту кризисом культурных оснований Европы. Поскольку других, кроме христианских, у Европы оснований фундаментальных не то чтобы нет, но есть античная культура, есть иудейская культура — то, что рецептировано христианством.
Поэтому вот к началу XX века и к первой трети XX века ощущается кризис. А что наступает после него? Новое средневековье. И Бердяев (ты совершенно прав) очень чётко подчёркивает: «Как бы меня упрекают, — говорит он, — что я как-то там возвещаю возврат к прежней эпохе. Это безумно. Во-первых, я ничего такого не возвещаю, — говорит Бердяев. — Во-вторых, невозможно вернуться к прошлому». Прошлого больше нет. И новое средневековье — это не реинкарнация старого Средневековья«. Это не то, что мы сейчас обратно вот в ту эпоху должны захотеть или вернуться, или мы в неё вернулись. Нет, это именно новое средневековье, то есть некая эпоха новая, которая на контрасте с Возрождением и модерном воспринимается как скорее близкая к тому, что было в Средние века. То есть возрождаются некоторые темы, некоторые проблемы, некоторые культурные явления, которые мы знаем из Средневековья, но, конечно же, возрождаются на совершенно новом витке, в новом виде, в новой форме. И тут ещё один важный момент, такой, может быть, предварительный для разговора о том, что такое для Бердяева это новое средневековье, — это то, что вообще некий интерес к Средним векам в русской культуре начала XX века существует, он ей свойственен. В частности, о себе как о человеке средневековом говорил отец Павел Флоренский, во многом у которого Бердяев этот концепт средневековья заимствует. Почему концепт?
Потому что отец Павел Флоренский противопоставлял эпоху Средневековья эпохе Нового времени. По какому критерию? Эпоха Нового времени, науки, научного прогресса — это эпоха, где главенствует техника, эпоха, которая основана на технике. А вот эпоха Средних веков основана на таинствах. Это другой подход к культуре, к жизни и к бытию. Известно, что для эпохи Средневековья, говоря философским языком, главный топос — Бог. То есть Бог — это главное, первичное понятие, от которого отстраивается всё остальное. А для Нового времени, как известно, начиная с эпохи Ренессанса, главное понятие — человек. Соответственно, и произведение человеческого труда — техника. И вот, совсем упрощая эту схему и мысль, можно сказать, что для Флоренского... Почему он человек Нового средневековья? Вообще Средневековья — потому что на первом месте Бог и Его таинства. И это тот стержень, на который должна нарастать вся остальная культура. И в этом отношении вот эта отсылка к Средневековью в XX веке — это попытка как бы заново посмотреть на культуру сквозь её религиозные основания, что и делает Флоренский. И в каком-то смысле эту же схему подхватывает и Бердяев. То есть новое средневековье — это такое мироощущение, которое чем-то близко к историческому Средневековью, а именно тем, что религиозное снова возвращается на своё некое особенное место.
Максим Печенкин:
— Это программа «Истоки». В студии Константин Мацан и Максим Печёнкин. Говорим мы сегодня о труде Николая Бердяева «Новое средневековье».
Константин Мацан:
— Да, но вот и одна важная оговорка, которая, мне кажется, побудит нас к дальнейшему разговору. Вот я сказал, что религиозное возвращается на своё место. Но дело в том, что религиозное может вернуться на своё место совершенно не только в форме традиционной церковной религии. И в этом смысле это то, что мне очень понравилось, как ты сказал, — что текст дико актуальный сегодня. Потому что вот сегодня, например, мы живём, как говорят, в эпоху, которая называется постсекулярной. Давайте вспомним этот термин. Он введён немецким философом Юргеном Хабермасом после трагедии с башнями-близнецами. Когда стало понятно, что религия (в частности, в данном случае речь шла об исламском экстремизме, хотя мы давайте поясним сразу это выражение: да, исламский экстремизм — это именно экстремизм. Ислам — религия мировая, религия с богатейшим наследием, и сами мусульмане скажут, что это религия мира. Но в любой традиции могут быть экстремисты, которые из своей традиции религиозной сделали выводы в сторону агрессии. И само большинство исламского населения не поддерживает экстремистов. В этом смысле могут быть экстремисты со стороны любой религии). Но тем не менее, когда возникает такая вещь, как религиозно мотивированный экстремизм, вот в этой форме религия (как минимум в этой форме) снова вернулась в тот момент как бы в центр медийной повестки, в центр жизни. А до этого считалось, что религия — частное дело, которое не влияет на жизнь, остаётся только для человека в его сердце, дома там, пожалуйста. Нет, оказывается, это огромный фактор мировой политики, истории и мировой жизни. И вот это стало тем, что стали называть эпохой постсекулярности. То есть секулярность как бы приобрела другой оттенок. Теперь религия снова — фактор мировой истории. Но что важно, это совершенно не означает, что религия стала фактором в виде своих традиционных институтов, то есть что все в церковь пошли. Нет, возникло большое количество, возникает разных, странных, неканонических, новых духовных традиций, сякие New Age, всякие новые религиозные движения или даже, если не брать какие-то конкретные, может быть, не самые приятные течения, которые не хочется обсуждать... Сколько раз мы сегодня встречаем выражение того, что «духовность — вообще». «Я в церковь не хожу, я человек нецерковный, но духовность, мои внутренние силы, какая-то энергия, которая разлита во Вселенной, — говорит человек, — это мне важно». Это тоже форма духовности. Но нужно разбираться вообще, здоровая ли это духовность, к чему она ведёт, не является ли она какой-то прелестной и не является ли она чем-то противоположным вот такой духовной жизни внутри церкви. Поэтому религия возвращается в самых разных формах. И нужно ещё отделять здоровые от, может быть, скорее искусительных. И это тоже один из признаков нового средневековья Бердяева. То есть тот возврат религии на полагающееся ей заметное место — это факт, который мы переживаем. Но следствия из этого факта могут быть самые разные: как положительные, так и опасные.
Максим Печенкин:
— Да, но возвращаясь к труду Бердяева, мне хочется заметить вот что. Часто Средневековье называют неким буфером перед Возрождением и далее — Новым временем. Сам Бердяев так и пишет: «Эпоху нашу я условно обозначаю как конец новой истории, начало нового средневековья». То есть в его сознании, на мой взгляд, время, история — оно циклично. Поэтому вот как оно идёт по спирали некоей улитки: вот у нас был некий сначала такой буфер затишья, довольно долгое, скажем так, время застывшее (к этому Бердяев тоже будет возвращаться ещё). И потом — эпоха прогресса. Эпоха прогресса технического. И вот у нас сейчас 1924 год идёт, Бердяев пишет эту работу.
И есть понимание, что идёт огромная эпоха больших перемен. Только что отгремела Первая мировая, русская революция... «Философский пароход», на котором самого Бердяева из России выслали. У людей есть мироощущение — действительно ощущение, это было тогда всемирным, — что вот-вот что-то должно наступить. Бердяеву как человеку в этом плане мыслящему, я бы сказал, наверное, оптимистично, видимо, захотелось, чтобы наступило не дальнейшее развитие перемен, ещё более мощный фактор, толчок судьбоносного вихря истории, который во многом и продолжился. Поэтому лично я с трудом Бердяева согласен далеко не во всём. Ему захотелось некоего покоя в будущем — частично да, частично нет. Но, завершая свою итерацию предположений, я хочу ещё рассказать о некой живописности, которой Бердяев предваряет как бы свою работу. И так цитирую: «Все категории пережитого уже солнечного дня непригодны для того, чтобы разобраться в событиях и явлениях нашего вечернего исторического часа». Вечерним часом собственно он и называет новое средневековье. «По всем признакам мы выступили из дневной исторической эпохи и вступили в эпоху ночную. Это чувствуют наиболее чуткие люди. Падают ложные покрова и обнажается добро и зло. Ночь не менее хороша, чем день, не менее божественна. В ночи ярко светят звёзды. В ночи бывают откровения, которых не знает день. Ночь первозданней, стихийней, чем день. День набрасывает на неё покров». Вот вступление, прямо скажу, литературное. Даже не столько литературное... Мне как человеку, близкому к классической музыке, это такая, знаешь, увертюра к опере. Вот идёт нагнетание, нагнетание, нагнетание, и сейчас пойдёт основной сюжет.
Основной сюжет-то дальше о чём? Это программное высказывание — как нам дальше жить, как нам дальше быть? Или это просто мысли философа, который рассуждает, собственно, о том, что может случиться, а что не может случиться?
Но, на мой взгляд, труд этот близок к некоему всё-таки программному высказыванию.
Константин Мацан:
— Это сложный вопрос, вернее — вопрос, на который нет одного ответа. Вопрос, как мы прочитываем этот текст. Здесь много всего. Вот, во-первых, мне очень понравилось, что ты эту тему вбросил: Бердяев оптимистично хочет успокоиться, как бы, что в будущем всё будет более-менее нормально. Вот у меня другое ощущение от этого текста, как раз-таки то, что вообще Бердяеву не очень свойственно успокаивать кого-то. Он, скорее, разжигает и пытается растеребить. Поэтому я скорее этот текст воспринимаю не как программное высказывание: «Вот так есть, вот так нам жить», а, скорее, как констатацию наступившей новой эпохи, в которой теперь предстоит ориентироваться. Будущее не предрешено и непонятно. И вот я сказал, что популярность этой книги, как мне кажется, связана в том числе с тем, что Бердяев нашёл нужные слова для того, что все чувствуют, но не могут выразить. И вот что все чувствуют, что выразил Бердяев? Ну, вот это ощущение наступления нового, которое пока не ясно, но надо хоть какие-то предложить ключи к этому новому и посмотреть, каким оно будет. И мне кажется, в этом текст он таков. Я даже иногда спрашиваю студентов или даже взрослых людей, с которыми на разных курсах, допустим, этот текст прочитали: «Как вам кажется (это опять же вопрос без правильного ответа, это вопрос на размышление), Бердяев приветствует новое средневековье или предостерегает?» И мне кажется, что и то, и другое, или ни то, ни другое. Потому что, с одной стороны, вот я сказал про такую какую-то важную роль религиозного в эпоху нового средневековья, и это, как кажется, Бердяеву не может не быть близко. Потому что, в принципе, он видит (насколько мы можем судить по его текстам, ну, в общем виде) историю культуры как то, что была эпоха Средневековья, где личность, личное и индивидуальное в человеке было как бы умалено, и творческие способности были как бы отданы всеобщему — на служение Богу. То есть личность раскрывала себя скорее в богопочитании, а не столько в личном творчестве. Потом была эпоха Нового времени, вернее — Возрождение и Новое время, когда человек обрёл себя как личность, как индивидуальность, проявил свои творческие начала как творец, но забыл Бога: «Я теперь как бы творец, а Бог — это некий только лишь вот там объект моей мысли, но не Тот, Кто по-настоящему для меня высшее понятие, высшее явление, высшая Личность».
А вот эпоха Нового средневековья — это такая эпоха, в некотором роде, синтеза, когда человек уже обрёл свой творческий лик как творец в эпоху Возрождения и Нового времени, а теперь свои творческие усилия человек призван направить к их источнику — к Богу, к возвышению всего до какого-то божественного смысла. Поэтому вот этот некий синтез Средневековья и Нового времени даёт Новое средневековье, где вот Бог и человек оказываются в соработничестве снова. Для Бердяева, скорее, вот это такая положительная сторона Нового средневековья, и в этом смысле, как кажется, он не может его не приветствовать. С другой стороны, одновременно вот тут очень важно то, что ты сказал про ночную эпоху. Ночь как некое такое начало, из которого потом будет рождаться день. И каким будет этот день — не предрешено. И на волю выпускаются разные духи, если угодно, разные силы. В том числе и силы, может быть, не самые (опять повторюсь) здоровые. Но мы можем упомянуть, что это эпоха — 1924 год, когда это фашизм в Италии, нарождение в скором времени нацизма в Германии, это коммунизм молодой в Советском Союзе. И ведь это всё — пассионарные явления. То есть люди как бы... ну, чуть было не сказал «одержимы», но вдохновлены некими новыми идеями, которые я перечислил. И это некие движения вперёд, некий, казалось бы, поиск, некая энергетика бьёт из новых этих молодых режимов. К чему они привели, мы знаем. И в этом смысле вот те силы, которые в тот момент выпускались как бы наружу, Бердяев их видит и фиксирует: вот новое начинается. Но каким будет это новое? И вот тут скорее Бердяев в этом тексте «Нового средневековья» говорит о том, что нужна ответственность человека, духовной элиты, которая сможет отделить пшеницу от плевел; которая всё, что здоровое в этом новом средневековье, — возрождение этих духовных, религиозных сил в человечестве — сможет увидеть, поприветствовать, воплотить, но так, чтобы это было на благо, а не во зло. Вернемся к нашему разговору, дорогие друзья, после небольшой паузы. Это программа «Истоки», не переключайтесь.
Максим Печенкин:
— Это программа «Истоки». В студии Максим Печёнкин и Константин Мацан. В этой программе мы читаем, думаем, размышляем о текстах, которые стали основными, истоковыми в русской духовной философии. Сегодня мы говорим о труде Николая Бердяева «Новое средневековье». И вот, продолжая тему, мне хочется сказать о том, что сам Бердяев определение нового средневековья в своей работе дал раза два, как минимум. Процитирую первое: «Новым средневековьем я называю ритмическую смену эпох, переход от рационализма новой истории к иррационализму или сверхнационализму средневекового типа». Вот здесь нужно очень аккуратно играть с понятиями, пояснять их. Сейчас я, Кость, тебе передам нашу эстафету, чтобы ты нашим слушателям немножко подробнее рассказал, что же имеет в виду Бердяев. Но тем не менее, повторюсь, определение это за всю работу не единственное. Сам Бердяев говорил о том, что его текст нужно воспринимать динамически, и мне кажется, что именно поэтому он несколько раз приводит положения о том, что же такое новое средневековье в его понимании. Ну что ж, Кость, тебе слово.
Константин Мацан:
— Ну да. Во-первых, свойство Николая Александровича Бердяева в том, что он такой несистемный мыслитель, он эссеист и афорист. Его иногда называют представителем так называемой «профетической философии». То есть это не системный такой, вот, логический трактат. Итак: «Новым средневековьем я называю то-то», — вот определение, и дальше с ним работаю. Таких трактатов в философии масса, и это выдающиеся произведения. Вспомним Иммануила Канта или Гегеля, которых очень любили в русской культуре. Было даже такое стихотворение:
«В тарантасе, в телеге ли
Еду ночью из Брянска я,
Всё о нём, всё о Гегеле
Моя дума дворянская».
Вот. А Бердяев — нет, он не утруждает себя вот такой систематикой и специально это делает, потому что, с его точки зрения, именно живая мысль, не скованная такими схемами рационализма, может выразить жизнь. Жизнь как реальность, как известно, не поддаётся рациональному конструированию.
Как схема, как идея — поддаётся, а как реальность... Мы все живём, чувствуем, любим, ненавидим, плачем, смеёмся, переживаем что-то непонятное, и поэтому философия, которая стремится всё загнать в схему и в систему, она как бы не выражает жизнь, она выражает схему жизни. А вот жизнь можно выразить через такой вот более иррациональный способ философствования, более свободный, более эссеистический. Поэтому действительно, когда Бердяев говорит про эпоху иррациональности, которая сменяет эпоху рациональности Нового времени... Что такое Новое время и рациональность?
Декарт, тот же самый Кант, Гегель — вот такая философия как система, где всё посчитано, померено и загнано в понятия. Бердяев в этом отношении, сам как философ, говорит: нет, жизнь выражается в образе и символе (вот живое выражение жизни), а не в понятии, не в определении. Поэтому в этом смысле иррациональное освобождает нас от уз, от тисков рационального, с одной стороны. А с другой стороны, не вдаваясь долго в какие-то определения, давайте просто пример вслед за Бердяевым, просто пойдём по его стопам и проведём образ. Опять же, что мы видим в 20-х годах и позже, в 30-х, в Европе? Ну, факельные шествия, интерес к почве, к крови, к этничности... Где мы?
Вот те режимы политические, которые я перечислил, политические, которые мы знаем из этой эпохи, — но они же во многом вырастают из иррационального такого народного духа, низового, по крайней мере в Италии и в Германии. И чем это не такой элемент именно средневекового миросозерцания и мироощущения? Вот такого не строго научно-рационального, а стихийного, такого гностического, хтонического. То есть это вещь, которая... Она просто есть. К вопросу о том, как к этому Бердяев относится: это наступило. Мы теперь в этом живём. И мы можем к этому как-то относиться, приветствовать или предостерегать, но важнее поставить вопрос, как нам в этом дальше жить. И вот, мне кажется, об этом как раз очень много у Бердяева.
Максим Печенкин:
— И знаешь, мне хочется добавить как раз второе определение Бердяева о Новом средневековье, потому что оно в эту парадигму ложится не просто точно, а до миллиметра точно: «Падение законного принципа власти, правового принципа монархии и демократии и замена его принципом силы, жизненной энергии, спонтанных общественных групп и соединений я условно называю новым средневековьем». Вот та самая динамика, про которую говорит Бердяев. Вот мы с тобой начинаем разговаривать, обсуждать его текст, и сам Николай Александрович нам подсказывает, куда нам выруливать дальше.
Константин Мацан:
— Да, и вот это очень важно — то, что те слова, которые ты процитировал. И мне кажется, вот тут уже можно даже смотреть и на текст Бердяева, и на сегодняшний день. Причём не в смысле политическом, а в смысле таком, скорее, социологическом. Вот что было одним из характерных признаков социального устройства того Средневековья, старого, скажем так?
Цеховость. Вот цех ремесленников. Вот они живут в своей слободе, на своей улице. У них есть гильдия, они друг друга поддерживают. То есть такое малое сообщество, в котором человек как бы в первую очередь себя ощущает. Это некая первая его среда, в которой он живёт. Ну, сейчас, может быть, я немножко грешу против исторической точности, но вот чтобы психологически понять то, о чём я говорю: вот ты встречаешь человека, ты кто, говоришь? «Ну, как кто? Я сапожник». Ну, в каком смысле? Не в смысле сегодняшнего, что для меня главная профессия, а что я как бы член гильдии, член сообщества, вот этой малой группы. Потом эти группы объединяются в города. Ещё есть над нами какой-то сюзерен, не знаю, король нашей страны. Но вообще вот я себя ощущаю в первую очередь человеком вот этого небольшого коллектива.
Максим Печенкин:
— Ну посмотри, вообще-то именно в Средневековье это же действительно: «сапожник» — это образ жизни. Потому что выходных-то у тебя по факту нет. Да, есть церковные праздники, но тем не менее, у тебя рабочий день не 5 на 8 или 2–2, 3–3, а ты круглосуточно в этом живёшь. К тебе ночью постучался твой сюзерен, говорит: «Мне нужны каблуки прямо сейчас».
Константин Мацан:
— Да. Ну кстати, хорошо, что ты про церковные праздники упомянул. А вот тоже ощущение себя прихожанином вот этого храма. То есть вообразить себе, что я там сегодня пойду к этому священнику, завтра к этому батюшке, — это не средневековый тип мышления. Общество, категория общества — это и есть церковное общество для средневекового человека, которое распадается на вот эти небольшие общины. Вот мой храм, в котором я родился, в котором меня крестили, я в него всю жизнь хожу, в нём же меня будут отпевать. Мы объединены небольшой группой вокруг нашего богослужения. На что это как бы не похоже, что этому противоположно? Ну, ситуация некоего глобализма, когда ты человек мира, ты принадлежишь к глобальному сообществу и так далее. Но не видим ли мы разве сегодня вообще вокруг нас снова вот эту вот тенденцию к такой нишевизации, к ощущению себя причастным к небольшому сообществу? Мы даже это видим на уровне, допустим, средств массовой информации. Сегодня, конечно, есть крупные медиа, которые вещают для всех на всю страну. Но вообще сегодня есть вот у этой группы людей, вот у этой группы людей — вот этот любимый блогер. И вот это их сообщество. Знаешь, как я помню, такой живой пример: провели опрос среди 500 школьников, кто у них любимый блогер. Оказалось, что у 500 школьников — 409 любимых блогеров. То есть, условно говоря, сейчас много отдельных медиа для небольших аудиторий.
Максим Печенкин:
— Ты знаешь, говоря средневековым языком, мне хочется вот блогеров (да не обидится никто из них, нас слушающих в данный момент) назвать балаганщиками. Почему? Потому что это вот те самые люди, которые переходили из деревни в деревню. Порой это была просто вот одна область, назовём это губернией, уездом — ну, неважно. В рамках этого уезда они ходили, балаганщики, те самые скоморохи, — вот они развлекали народ. Но были, скажем так, и некие постоянные силы, которые в деревне тоже возвещали и перед народом выступали.
Константин Мацан:
— Да, это вот такая примета нашего времени, что даже если мы говорим на примере вот медиа, допустим, да, в которых мы все вращаемся... И мы даже как читатели, как зрители, в принципе... Вот звёзды, например, общенационального масштаба — это явление уже из прошлого. Они, конечно, есть, но вот живой пример: я прихожу в аудиторию, спрашиваю студенческую (там 100 человек в зале): «Кто знает блогера N?» Все поднимают руку. «А кто смотрит этого же блогера N?» Две руки. Знать-то мы можем, но является ли он действительно частью нашей жизни? Нет, поэтому вот сегодня нет как бы новых звёзд, может быть, там общенационального масштаба. Есть вот этот человек, допустим, этот блогер для своей конкретной аудитории. Много таких маленьких сообществ. Это тоже в каком-то смысле вот такое стремление к нишевизации, к вот этим вот низовым братским структурам, таким...
Максим Печенкин:
— Ну, мануфактурность в преимуществе.
Константин Мацан:
— Да, которые очень свойственны вот этому типу средневекового миросозерцания, как его излагал в каком-то смысле Бердяев. Когда сегодня там человек, например... не знаю, люди едут в деревню, несколько семей, и вот там организуют свою такую небольшую какую-то общину, вместе строят школу для своих детей — вот там три-четыре семьи. Вот такой у них некий свой, как бы своя маленькая экосистема образовалась. Тоже вот некоторое такое, что-то похожее на то миросозерцание средневекового человека, но на новом этапе. Потому что, допустим, у них не исчезает интернет, они всё равно подключены к глобальным процессам, но живут вот таким своим сообществом. Или вот почему-то пример, который мне вспомнился, когда я тоже перечитывал этот текст и к нашей программе готовился. Мне недавно довелось участвовать в одной дискуссии на тему, как всегда, «Куда всё идёт». Там была одна собеседница-спикер, которая сказала, что вообще ничто не предрешено, и «вот я, как человек, изучающий динамику медиапроцессов, понимаю, что сценарий, при котором люди (какая-то часть людей) скажут, что „всё, телефоны нас достали, мы обратно к пейджерам“, тоже возможен». И это не будут, знаешь, такие как бы сектанты, сидельцы, которые в ожидании Второго пришествия закапываются в землянки. Нет, это просто люди вот такой выбор совершат. У них будет какая-то своя, может быть, среда, в которой они не будут пользоваться мобильными телефонами, а будут там писать письма, звонить друг другу по городским и так далее. Вот образуется такое некое сообщество, чем не элемент того самого Нового средневековья, как об этом говорит Николай Александрович Бердяев. И ещё один момент я сейчас вспомнил. Это, кстати, важно в вопросе о Новом средневековье упомянуть. Ты сказал в одной из своих реплик предыдущих о том, что Бердяев историю воспринимает циклично. Вот тут важно всё-таки сказать и «да» и «нет», потому что цикличность — это всё-таки свойство, цикличность времени — это представление античной культуры, потому что там, очевидно, время всегда вечно ходит по кругу. Бердяев — да, говорит о ритмической смене эпох (Средневековье, Новое время, Новое средневековье), но тут именно вот другое слово, которое Бердяев употребил верно, — спиральность. Это не просто вечное движение по кругу, это спираль, где сменяются ритмы, сменяются эпохи, но вся эта спираль всё-таки идёт вверх, к концу. К концу истории, ко Второму пришествию и к новому небу и новой земле Апокалипсиса. Это очень важно. Время не циклично, иначе не было бы истории никакой. Время линейно, оно идёт от сотворения мира к концу мира, и это для Бердяева чрезвычайно важная интуиция. Он весь про будущее, про устремлённость к этому концу истории. У него есть известная книга, одна из тоже известнейших работ — «Смысл истории», где смысл в том, что всё идёт к Апокалипсису, и это то, в свете чего мы не можем не жить, не мыслить.
Максим Печенкин:
— Это программа «Истоки». В студии Константин Мацан и Максим Печёнкин. Говорим мы сегодня о труде Николая Александровича Бердяева «Новое средневековье». В 1924 году оно было написано. Знаешь, вот мы с тобой, заканчивая каждую программу из цикла «Истоки», выходя из студии, говорим примерно об одном и том же: как мало мы с тобой успели поговорить на заданную тему. Вот, касаемо этого текста Бердяева, мне хотелось бы тебе сказать, что не успели мы с тобой поговорить вот ещё о чём, что меня лично цепляет. Первое — ощущение времени у Бердяева. Ощущение времени в концепте сравнения с нашим сегодняшним: то, что нас волнует (это волнует лично меня, например), — это развитие искусственного интеллекта. Бердяев здесь к этому несколько близок. Можно даже процитировать, взять небольшой кусочек. Да, я сейчас поясню, откуда это взялось. «Машина, техника, та власть, которую она собой приносит, та быстрота движения, которую она порождает, создают химеры и фантазмы, направляют жизнь человеческую к фикциям, которые производят впечатление наиреальнейших реальностей. Много ли есть онтологически реального в биржах, банках, в бумажных деньгах, в чудовищных фабриках, производящих ненужные предметы или орудия истребления жизни, во внешней роскоши, в речах парламентариев и адвокатов, в газетных статьях, много ли есть реального в росте ненасытных потребностей?» Ну, на мой взгляд, это вот просто напоминает скроллинг нашей бесконечной новостной или развлекательной ленты — тот самый скроллинг, который уже признан во многом если не заболеванием, то зависимостью, да, вызывающей выброс быстрого дофамина как гормона счастья, да. Что дальше пишет Бердяев? «Город должен приблизиться к деревне». Это то вот, о чём ты говорил, — о том, что есть люди, которые могут сознательно отказаться от тех же самых мобильных телефонов, перейти в сторону пейджеров. И не потому, что они такие отрешённые от мира сего, а потому, что им хочется не бесконечной суеты и погони за информацией, которую человеческий мозг, ну, во многом, уже даже перестаёт воспринимать, а хочется остановиться и задуматься. Это первый момент. Второй момент, о котором мы с тобой ещё не поговорили у Бердяева, — это роль женщины. Он её описывает кратенько, правда, под конец, но, тем не менее, очень напоминает: «Характерным для нового средневековья мне представляется ещё то, что в нём большую роль будет играть женщина. Не эмансипированная и уподобленная мужчине женщина, а вечная женственность должна играть большую роль в грядущий период истории». Я понимаю, что я сейчас немножко наваливаю темы в кучу, но, тем не менее, про это тоже хотелось бы хотя бы две минутки, но от тебя услышать — сейчас такой устроим тебе блиц небольшой. И последнее — ну, наверное, после того как эти две темы, про время и про женщину, мы с тобой обсудим, хотелось бы привести, поскольку Бердяев сам афористичен, совсем краткие выжимки, цитатки, не сказать про которые просто невозможно. Они очень хорошо лягут под финал нашей программы.
Константин Мацан:
— Ты знаешь, очень хорошую тему, мне кажется, ты поднял, и я, если позволишь, на неё среагирую не как комментатор Бердяева, вернее, бердяевского текста, а как некое размышление вот именно с сегодняшнего дня, вслушиваясь и вчитываясь в это. Ну действительно, вот я уже об этом сказал, а ты об этом сказал. Мы видим интерес к деревне сегодня у городских жителей, мы видим это как некую тенденцию, как некий тренд уже устойчивый, когда горожане осознанно, специально меняют жизнь в городе на жизнь на земле. И для них это и духовный акт, и, там, не знаю, педагогически-воспитательный: так проще детей растить. И вообще мы часто говорим, что будущая демография в стране — за малоэтажным строительством, потому что (ну, это как бы социология, да) в четырёх стенах квартиры, даже если она там трёхкомнатная, четырёхкомнатная, намного труднее растить большую семью... чем дом, где у тебя вот дом, лужайка, лес рядом, ты там гуляешь, это совсем другая экосистема, это совершенно понятно каждому, кто пробовал жить за городом с семьей, и в этом отношении, что мы видим, что Бердяев, в общем-то, угадал, его практическая философия уловила какие-то тренды, которые, действительно, мы сейчас видим вокруг себя, и книга написана больше 100 лет назад, но для исторического процесса это немного времени, то есть вот сейчас в каком-то смысле можно так это и прочитать, что мы видим, сбываются пророчества Николая Александровича Бердяева, какие-то тренды он угадывает. Что касается роли женщины, тут тоже оставляю в стороне какие-то философско-агностические аберрации, связанные с вечной женственностью, с таким вот этим мистическим каким-то понятием, и так далее, но, что очень важно, что Бердяев противопоставляет такую эмансипированную женщину, которая говорит, что если за мыслью Бердяева следовать, я хочу быть мужчиной, в том смысле, что дать мне те же самые права, и это хорошо, что сегодня у женщины есть те же самые юридические права, как у мужчины, этого нельзя не приветствовать как большого завоевания исторического процесса. Одновременно, мужчина и женщина это как бы разные личности в бытии, и когда мы сегодня, прям сегодня, говорим, опять же, о семейных ценностях, о важности материнства как жизненной стратегии, что рядом, безусловно, идет и важность отцовства, как такой жизненной стратегии, мы не говорим о том, что женщина должна на кухне быть, борщи варить, детей воспитывать, а мужчина на работе пропадать, нет, вообще, вот, семейные ценности, как постановка, вот, жизни в семье под совершенно особый знак, мы сегодня говорим, и это же включает в себя и роль материнства для женщины. Но вот, опять угадывает Бердяев, вот мы сегодня говорим о семейных ценностях, о том, что красота материнства, святость материнства, это вот совсем не та эмансипированная женщина, которой Бердяев противопоставил вечную женственность. В чем, как бы, женственность? в праве голосовать? в праве работать на заводе? очень хорошо, что это право есть, но женственность не в этом, женственность в любви, ласке и нежности, которые, в частности, мать оказывает своему ребенку. И вот в этом Бердяев, получается, угадывает. Одна вещь, о которой я думаю, которую, мне кажется, Бердяев, может быть, не мог предвидеть, а если предвидел, то прикровенно. 24-й год. В России молодая советская власть, которая Бердяева не близка, как проект коммунистический, идеологически не близка. Но он в России уже и не живет. В России он не живет, хотя это важно, когда начинается Великая Отечественная война. И, как известно, миграция по-разному оценивает события. Есть те, кто приветствует приход, приветствует нападение нацистской Германии на Советский Союз, потому что это возможность освободить Россию от коммунизма. Но Бердяев совершенно иное мыслит, он среди тех эмигрантов, которые однозначно на стороне России, говоря просто, потому что напали не на Советский Союз, а напали на Родину. И не могут быть симпатии на иной стороне, кроме как на стороне России в Великой Отечественной войне, несмотря на идеологические несогласия с Советским режимом. Но вот чего Бердяев, мне кажется, как бы не мог угадать, это возрождение православия в стране сегодня. Вот он говорит о новом средневековье, как об эпохе, в которую религия снова становится под особенный знак. И это, в общем-то, Господне чудо, что после 90-х в России возрождается не просто духовность, не какая-то мутная языческая духовность, а возрождается мощная церковь. Вот это тот элемент здорового нового средневековья, мне кажется, на который можно указать. Когда для современного человека духовная жизнь, именно церковная духовная жизнь, становится чем-то, что можно соотнести, сравнить в какой-то небольшой степени, но всё-таки с тем местом, которое религиозная жизнь играла для средневекового человека.
Максим Печенкин:
— Ты знаешь, но переходя, опять же, к третьей запланированной части, вот переходя к афоризмам Бердяева, они сейчас очень сюда хорошо лягут и поддерживают то мнение, которое ты выразил, потому что сейчас просто, что называется, по пунктам, по предложениям из разных мест этого труда не взято, но поехали. «Если нет Бога, то нет и человека. Вот что опытно обнаруживает наше время». Да, хоть Бердяев, наверное, и мечтал о возрождении церкви, но здесь, в России, но его не прописал конкретно, но вот такие мысли у него присутствуют, и не обратить на них внимание невозможно. Далее. «Церковь есть охриставленный космос». Потрясающие слова. Есть много над чем задуматься, и я думаю, что оставшихся буквально двух-трех минут нам с тобой явно на них не хватит. Тут нужна отдельная программа.
Константин Мацан:
— Оставим на подумать.
Максим Печенкин:
— Оставим на подумать, да. Ещё. «Истина должна быть принята свободно, а не принудительно. Истина, с большой буквы обращаю внимание, не терпит рабского к себе отношения. Этому учит нас христианство».
Константин Мацан:
— Знаешь, потрясающие цитаты, очень точные. И мне вот последнее, наверное, что хотелось бы, чем хотелось бы поделиться в связи с этим текстом, это тем, что вообще сегодня слово средневековье, оно часто употребляется в уничтожительном смысле, как синоним мракобесия. Типа, ну что, мы же не в средневековье живём. И это результат просто некоторого взятого понимания того, что было тёмное средневековье, а потом настало просвещённое время. Что же мы обратно в тёмные века пойдём? И вот, помимо всех интереснейших мотивов, о которых Бердяев пишет в новом средневековье, помимо всего того, что он об этой эпохе, как он её называет, пишет, помимо всего того, от чего он предостерегает, мне кажется, у Бердяевского текста есть одна важная заслуга.
Это реабилитация понятия Средневековья. Средневековье — это не эпоха тёмных заблуждений. Конечно, мы знаем про эпоху Средневековья, мы знаем про тему средневековых пыток, про тему совсем другого отношения к человеку. Это всё понятно. И это большой вопрос, как к этому относиться с сегодняшней перспективы. Но ведь к этому нельзя свести Средневековье. Средневековье, как об этом говорит Бердяев, — это ещё эпоха глубины человеческой веры. Это эпоха, когда человеческие силы были направлены на служение Богу. И в этом отношении это тоже творческая эпоха в определённом смысле. И когда мы говорим... Если мы согласимся с Бердяевым, что мы как-то живём, например, в эпоху Нового средневековья, это совершенно нельзя понимать так, что мы живём в эпоху новой темноты, невежества и мракобесия. Мы живём в эпоху новых творческих порывов человека. Мы живём в эпоху, когда по-иному, нежели раньше, человек свои духовные силы может направить. Направить куда? На высокие цели, на высшие. Потому что если они не направляются на высшее, они будут неизменно направляться на земное, на низшее, на разрушительное, на профанирующее, на низкое, на плотское, на животное, в конце концов. И в этом отношении постоянная мысль Бердяева (и не только Бердяева, но которая ему, безусловно, созвучна в философии) — это то, что человек, если не стремится вверх, к высшему, к божественному, он неизбежно скатывается вниз, к животному. Человек в этом отношении всегда немножко неравен себе. Если он не пытается возвышать свой дух через духовную практику, через религиозную жизнь, он неизбежно начинает соотноситься с земным и становиться ниже своего предназначения, ниже тех высоких целей, которые человеку поставлены. И это тоже про эпоху Нового средневековья. И в этом отношении, наверное, мысль Бердяева — он свободный философ, и который иногда заходит в странные положения... Мы с тобой много раз обсуждали, что мысль Бердяева — это не мысль святого отца, с которой нужно непременно согласиться как с духовным авторитетом. Это мысль спорная, иногда сложная, иногда неоднозначная, с которой можно и не соглашаться, и возражать, и полемизировать. Но вот в этом отношении — в том, что я только что сказал по поводу движения человека либо вверх, либо вниз, — Бердяев совершенно в согласии со святоотеческой традицией, с церковным богословием и даже с христианской аскетикой, что жизнь человека представляет собой наклонную плоскость, которая идёт вверх. Если ты не совершаешь усилий, чтобы двигаться вверх, ты неизбежно скатываешься вниз.
Третьего не дано. Нет точки покоя, нельзя остановиться. Либо вверх, либо вниз. Если не вверх, то неизбежно вниз. И вот это тоже про эпоху Нового средневековья, когда для Бердяева перед человеком открывается возможность и перспектива устремить свою творческую жизнь именно вверх.
Максим Печенкин:
— Знаешь, мы с тобой нашу программу начали с рассуждения о средневековом рыцарстве. А тем временем Бердяев словами про рыцарей своё произведение и заканчивает: «Мы уже средневековые люди не только потому, что такова судьба и фатум истории, но и потому, что хотим этого. Вы ещё люди новой истории, потому что не хотите сделать избрания. В предчувствии ночи нужно духовно вооружиться для борьбы со злом, обострить способность его различения, вырабатывать новое рыцарство».
Константин Мацан:
— В студии были мой коллега, главный режиссёр Радио ВЕРА Максим Печёнкин.
Максим Печенкин:
— И мой дорогой коллега, журналист, публицист, старший преподаватель философского факультета Московского государственного университета Константин Мацан.
Константин Мацан:
— Это была программа «Истоки», в которой мы, напомню, из сегодняшнего дня вслушиваемся и вчитываемся в выдающиеся тексты из истории русской религиозной мысли. Дорогие друзья, спасибо, что были с нами. В следующих выпусках нашей программы мы вернёмся к истокам.
Все выпуски программы Истоки
- Павел Евдокимов «Искусство иконы. Богословие красоты»
- Сергей Фудель «Причастие вечной жизни»
- Николай Бердяев «Я и мир объектов»
При грантовой поддержке международного грантового конкурса «Православная инициатива – 2026»
Первое послание к Тимофею святого апостола Павла

Рембрандт (1606—1669) Апостол Павел
1 Тим., 278 зач., I, 1-7

Комментирует протоиерей Павел Великанов.
Приходилось ли вам сталкиваться с ситуацией, когда вроде бы как вполне благонамеренный человек разъясняет вам ту или иную истину, но после разговора вы чувствуете себя, словно бы на вас вылили ведро воды — и мокро, и холодно, и вообще — не по себе?
Сегодня в храмах читается отрывок из 1-й главы 1-го послания апостола Павла к Тимофею — где апостол чётко объясняет, каким именно должно быть наше свидетельство о Божественной истине. Давайте послушаем.
Глава 1.
1 Павел, Апостол Иисуса Христа по повелению Бога, Спасителя нашего, и Господа Иисуса Христа, надежды нашей,
2 Тимофею, истинному сыну в вере: благодать, милость, мир от Бога, Отца нашего, и Христа Иисуса, Господа нашего.
3 Отходя в Македонию, я просил тебя пребыть в Ефесе и увещевать некоторых, чтобы они не учили иному
4 и не занимались баснями и родословиями бесконечными, которые производят больше споры, нежели Божие назидание в вере.
5 Цель же увещания есть любовь от чистого сердца и доброй совести и нелицемерной веры,
6 от чего отступив, некоторые уклонились в пустословие,
7 желая быть законоучителями, но не разумея ни того, о чем говорят, ни того, что утверждают.
Апостол Павел предлагает чётко разделять два подхода в научении других: первый — «научение ради научения», и второй — «научение ради любви». Преподобный авва Дорофей описывает вложенное в человека нравственное свидетельство как «помысл, имеющий в себе, подобно искре, и свет и теплоту». Позволю себе оттолкнуться от этого образа и через него посмотреть на слова апостола.
Что такое «свет и теплота»? Например, живой огонь: рядом с ним не только отступает темнота, но и отогревается замёрзший человек. Полная противоположность этому — пыточная холодная камера, где во время допроса на человека направляют мощный свет прямо в глаза — чтобы причинить ему ещё большую боль и не позволить заснуть. Холод клонит в сон, свет не даёт покоя — и страдания заключённого только ещё больше усиливаются.
Правильное научение христианским истинам, по мысли апостола, должно не только исходить из «чистого сердца и доброй совести и нелицемерной веры» — но и быть постоянным диалогом с адресатом научения, его внутренним состоянием. Проповедник должен быть чутким к тому, как его слова отзываются в другой душе. Если наши слова ещё сильнее «подмораживают», «замыкают на себе», «отчуждают» — значит, сами того не заметив, мы направили свой «прожектор» прямо человеку в глаза. Но если мы руководствуемся заповедью о любви — то любое наше наставление должно быть не «ослеплением» другого истиной — а аккуратное, постепенное «приручение» его к свету как таковому. Человек не только должен увидеть «свет» — но и испытать «внутреннюю теплоту», ощутив которую, он сможет шаг за шагом всё ближе «подсаживаться» к нашему костру.
И ещё одна деталь. Чем ближе человек к горящему огню — тем больше «одёжек» он начнёт снимать. «Одёжки» — это наши психологические «защиты», которые уберегают нас от проблем, когда мы находимся в агрессивной враждебной среде. Чем открытее, откровеннее мы становимся в разговоре — значит, тем большую внутреннюю теплоту начинаем ощущать.
Вот и признак — следуем ли мы заповеди апостола или «вещаем» по своим представлениям: если мера открытости и доверия растёт — значит, мы точно на правильном пути!
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

Псалом 127. Богослужебные чтения
Вы знаете, как звучит самое страшное библейское проклятие? Ответ можно найти в псалме 127-м, который звучит сегодня за богослужением в православных храмах. Давайте послушаем.
Псалом 127.
Песнь восхождения.
1 Блажен всякий боящийся Господа, ходящий путями Его!
2 Ты будешь есть от трудов рук твоих: блажен ты, и благо тебе!
3 Жена твоя, как плодовитая лоза, в доме твоём; сыновья твои, как масличные ветви, вокруг трапезы твоей:
4 так благословится человек, боящийся Господа!
5 Благословит тебя Господь с Сиона, и увидишь благоденствие Иерусалима во все дни жизни твоей;
6 увидишь сыновей у сыновей твоих. Мир на Израиля!
Вы знаете, как звучит самое страшное библейское проклятие? В книге Второзаконие Моисей предупреждает евреев, что если кто-то из них не будет хранить верность Богу, то «с женою обручишься, и другой будет спать с нею; дом построишь, и не будешь жить в нём; виноградник насадишь, и не будешь пользоваться им». Жена, дом, виноградник — это как раз те образы, которые лежат в основе прозвучавшего псалма. Псалмопевец берёт древнюю формулу проклятия и словно выворачивает её наизнанку.
Жена рядом с тобой, она, как плодовитая лоза, и твой дом наполнен детским смехом. В книге древнееврейского пророка Исаии такое изобилие является признаком будущего Царства Бога. Вот как он пишет: «будут строить дома и жить в них, насаждать виноградники и есть плоды их... избранные Мои долго будут пользоваться изделием рук своих».
Так тексты библейские тексты сообщают нам важную мысль: проклятие не в том, что у человека нет урожая. Проклятие в том, что урожай есть, но достаётся он не ему. В книге Екклесиаст с горечью говорится об этом. Бывает, что Бог даёт человеку богатство, «но не даёт ему Бог пользоваться этим», такую ситуацию Екклесиаст называет «тяжким недугом». С другой стороны, в его же книге читаем, что умение вкусить плоды своего труда — «это от руки Божией», то есть это благодатный дар.
Поэтому в центре псалма находится очень простая мысль: «блажен ты, и благо тебе». Буквально это можно понять так: «ты счастлив, когда тебе хорошо». Или, говоря иначе, благословение и блаженство — это когда человек умеет увидеть и вкусить то, что Бог ему дал. Господь благословляет нас не только плодами, но и способностью им радоваться и использовать себе во благо.
Согласитесь, для нас — весьма актуально. Ведь мы постоянно откладываем жизнь на потом: «вот закрою ипотеку, вот дети вырастут, вот выйду на пенсию, тогда и поживу». А когда это «потом» наступает, оказывается, что дети выросли без нас, а радоваться мы так и не научились.
Вспоминается в связи с этим пьеса А.С. Пушкина «Скупой рыцарь». Барон всю жизнь копит золото, то и дело спускается в подвал и любуется сундуками. При этом он не тратит ни монеты ни на себя, ни на собственного сына, который ходит в рваном платье и оброс долгами. Сокровища, ради которых жил барон, ни разу не стали для него радостью. В итоге он умирает с криком «Где ключи? Ключи мои!» В предсмертной агонии он всё ещё продолжает думать только о своих сундуках. Безумец, не правда ли?
Как же нам избежать этой ловушки? Ответ псалом даёт в первой строке: «блажен боящийся Господа». Страх Божий — это благоговение человека, который видит в жене, в доме, в своём винограднике, в детях не собственную заслугу и не средство, а Божий дар. И постоянно благодарит за это Творца. Только благодарное сердце умеет замечать то, чем владеет. «Ходящий путями» Бога живёт в сегодняшнем дне, а не в бесконечном «потом». И то благо, которое мы откладывали на старость, оказывается уже сейчас за нашим столом. И мы не просто знаем об этом, но переживаем эту реальность всей нашей душой.
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

Псалом 127. На струнах Псалтири
1 Блажен всякий боящийся Господа, ходящий путями Его!
2 Ты будешь есть от трудов рук твоих: блажен ты, и благо тебе!
3 Жена твоя, как плодовитая лоза, в доме твоем; сыновья твои, как масличные ветви, вокруг трапезы твоей:
4 так благословится человек, боящийся Господа!
5 Благословит тебя Господь с Сиона, и увидишь благоденствие Иерусалима во все дни жизни твоей;
6 увидишь сыновей у сыновей твоих. Мир на Израиля!











