«Фильм «Тайна адмирала Ушакова». Юрий Беляев

Гостем программы «Светлый вечер» был актер театра и кино Юрий Беляев.

Разговор посвящён фильму «Тайна адмирала Ушакова», в котором Юрий Беляев исполнил роль святого праведного Фёдора Ушакова. Гость рассказывает о работе над образом и о том, почему роль святого для актёра связана с особой внутренней ответственностью.

Отдельной темой становится один из эпизодов фильма — сцена похорон, которую Юрий Беляев воспринимает как образ успения святого. Этот опыт приводит к размышлениям о вере и молитве, о том, что образ святого невозможно передать только актёрскими приёмами, и о том, что актёр может лишь честно пройти предложенный ему путь — без пафоса и «экзальтаций».

Также разговор выходит на тему самой профессии: откуда берутся силы на долгую работу, как переживаются испытания на съёмочной площадке и что помогает сохранять внутреннюю собранность. Юрий Беляев делится тем, как роль праведного Фёдора Ушакова повлияла на его отношение к работе и к собственной жизни.

О фильме, актёрском пути и встрече с образом святого — в программе «Светлый вечер» на Радио ВЕРА.

Ведущая: Кира Лаврентьева

К. Лаврентьева

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, дорогие наши слушатели. Меня зовут Кира Лаврентьева. Вы не поверите, но в нашей студии Юрий Викторович Беляев, артист театра и кино. Он попросил его больше никак не представлять, но я думаю, что вы, наши дорогие слушатели, прекрасно понимаете, о ком идет речь. Здравствуйте, Юрий Викторович, добро пожаловать, наконец-то вы у нас на Радио ВЕРА.

Ю. Беляев

— Здравствуйте и спасибо за приглашение. Здравствуйте все, кто слушает эту передачу. Будьте здоровы, пожалуйста.

К. Лаврентьева

— Инфоповод нашей сегодняшней встречи с Юрием Викторовичем — это фильм, который вот-вот выйдет, уже в феврале 2026 года, где Юрий Викторович сыграл главную роль. В общем-то, фильм называется «Тайна адмирала Ушакова», где вы играли самого Федора Ушакова. И это, конечно, очень интересно и удивительно, потому что фильмов про него практически нет. А человек незауряднейший, человек удивительный, человек чистейшей души, высокой нравственности. Это не просто слова, а это слова, закрепленные его собственной жизнью и святостью. Юрий Викторович, вам легко далась эта роль?

Ю. Беляев

— Она мне не далась. Я ее не сыграл. Боюсь смотреть... Извините за слово «боюсь».

К. Лаврентьева

— Да-да-да.

Ю. Беляев

— Условное обозначение некоторого беспокойства по этому поводу. Значит, про жизнь фильма ничего пока сказать, предсказать не могу, кроме того, что в Саранске была премьера, это был первый и единственный показ, постольку, поскольку штаб-квартира студии находится там, и губернатор мордовский, и владыка Зиновий имели прямое отношение к опеканию процесса. Я по своей неопытности... Это в коллекции персонажей первый такой статусный человек. Были там императоры некоторые, но святых не играл никогда. Поэтому это такая эмоциональная история, она повторилась второй раз уже в моей жизни...

К. Лаврентьева

— А когда был первый, Юрий Викторович, простите, что перебиваю?

Ю. Беляев

— Это запись «Библии». Она есть в Интернете, и русскоязычный вариант, по словам продюсерского корпуса, который занимался этим производством, они говорят, что... говорили во время записи, что русскоязычная версия пользуется повышенным спросом, и по всему миру. Оказалось, что русскоязычных людей по всему миру очень немало. И когда мне было это предложено сделать (нужно было пройти, как я понимаю, конкурс определенный), да еще изображать не кого-нибудь, а Моисея, то есть, человека, который водил еврейский народ и выдержал это испытание, но не был допущен в Святую Землю, он не пересек этой границы, потому что были погрешности, которые Создатель не мог ему простить и удержал его на границе... Это все было очень интересно, и за это отвечал епископ, не имеющий епископата своего, министр иностранных дел патриархии, который сейчас служит, если я не ошибаюсь, в Австрии, а тогда, как мне говорили продюсеры, он персонально отбирал весь состав и прослушивал по записи. А там есть дубли. Я не очень в это верю, простите меня, пожалуйста, потому что это такое количество времени нужно в сутках иметь — часа тридцать два, а не двадцать четыре, и не спать. И надо сказать, что запись Евангелий произошла довольно быстро, а вот запись Библии...

К. Лаврентьева

— ...Ветхого Завета...

Ю. Беляев

— ...да, это было долго, это было трудно. Мне казалось, что я что-то в этом смыслю. Оказалось — нет. Просто новорожденный появился в студии, по фамилии Беляев. И вот тогда, когда стало ясно, что я утвержден на этого персонажа, и первый раз войдя в студию, я спросил, могу ли я получить благословение владыки. Если бы я, как это сказать, был поумнее, я бы рта по этому поводу никогда бы не открыл. Очень поверхностно представляя себе круг обязанностей любого владыки в нашей Русской Православной церкви, ну, это просто... это какая-то наглость, мне стыдно за это. Я не имел возможности просить прощения, да и у кого просить? Мне было сказано, что благословение на весь процесс получено, а значит, все, кто утверждены, и, как они, опять же, повторюсь, утверждали, что он лично это делал, то, значит, и косвенно, и впрямую благословение его было дано. А мне почему-то не хватало личного благословения. Ну наглец, понимаете, просто неграмотный человек этот артист Беляев.

И то же самое повторилось с Ушаковым. Когда я уже получил подтверждение, что я утвержден на этого персонажа, я стал настоятель требовать благословения владыки Зиновия.

К. Лаврентьева

— (Смеется.)

Ю. Беляев

— Я его не получил.

К. Лаврентьева

— (Смеется.) Повторилась история?

Ю. Беляев

— Да. Его секретарь, батюшка... отец Виктор был посредником между нашими переговорами, потому что я в конце концов, ну, не буду, какими способами, объяснять, добыл телефон, и мы с ним несколько раз переговаривались. И вот потом в Саранске после премьеры мы с Аллой (это продюсер) были приглашены в резиденцию владыки Зиновия. Он, посмотрев фильм, произвел на меня замечательнейшее впечатление. То, что я успел посмотреть перед съемками о нем в Интернете, — ну да, там был спасительный круг... спасательный круг, правильнее сказать — это его образование. Он профессиональный музыкант, консерватория... Это как-то меня немножко да, меня немножко утешило. И потом, когда мы оказались у него в гостях — ну чудесный человек: мягкий, вежливый, чудесный, обходительный, вполне себе темпераментный. И я понимаю, что он, как владыка, может держать несколько этажей и несколько направлений под своей опекой (главных таких его обязанностей), а человечески — ну потрясающее впечатление. У меня за последние два месяца в доме появилось три книги. Я их люблю. Я их еще не прочитал. И одна из них — это книга, написанная военным историком, капитаном I ранга Овчинниковым. Я эту фамилию встречал. Перед началом съемок я, конечно, попытался успеть... Я был очень занят, у меня не было времени, но кое-что я успел прочитать. Потому что о времени этом я мало что знаю, а о святом праведном воине Феодоре не знаю ничего, кроме обычных молитв. Ну, так, что-то такое из какой-то истории, там, советской — в советской школе эта фамилия была... да, упоминалась. Но никогда не было возможности поближе познакомиться. Не было времени. И меня это сильно смущало. Нужно было благословение для того, чтобы снять с себя ответственность, как я понимаю — абсолютно потребительское желание, стыдно сейчас мне за это. И надо сказать, что перед уходом из гостей владыки он подарил мне реально эти книги. Они огромные, они толстенные, они прямо тяжелые. На прекрасной бумаге, с хорошей полиграфией. Я думаю, что он имел прямое отношение к изданию вот подобного тома, да. И я ее иногда открываю и продолжаю знакомиться с Ушаковым. А то, что вы сказали во вступлении, это малая часть того, что я уже знаю о нем. Очарование персоны увеличивается с каждой страницей. Качества человеческие раскрываются неожиданно. И я не представляю себе ни одного адмирала на свете, который мог бы вести себя так, как вел себя Федор Ушаков. И сейчас я понимаю, что вот эти все мои волнения и требования немедленно получить благословение владыки — это... ну, это что-то такое прямо ненужное. Еще и потому, что время, в которое происходит действие в фильме, оно не относится к статусу святого. Святым-то он стал в 90-е, да, в начале 90-х годов. А события, которые происходят, касаются его жизни. Нужно было, чтобы прошло много лет для того, чтобы появилась потребность в этом статусе, в канонизации. Ну, сейчас это уже ничего изменить нельзя, а любопытство и приязнь, и такая радость общения и с этой книгой, и с персоной остались. У меня есть несколько персонажей, с которыми я продолжаю общаться — ну, уже десятки лет прошли, а они в моей жизни.

К. Лаврентьева

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. В студии у нас Юрий Викторович Беляев, артист театра и кино. Юрий Викторович, а вот когда вы приступали к этой роли, вы же не были так хорошо знакомы со святым Федором, вы же знакомились с ним по мере вживания в роль, по мере узнавания этого человека. Вот если сравнить вас до того, как вы сыграли святого Федора Ушакова, и вот вас нынешнего, именно в восприятии его есть какие-то перемены? Вы сказали, что знакомитесь с ним все больше и больше — уже сейчас, когда уже все сыграно, когда уже все закончено, вроде бы, история. А знакомство продолжается. Вот поэтому я и спрашиваю. Какое-то углубление будто бы происходит.

Ю. Беляев

— Ну, теперь... теперь он со мной — и благодаря этой книге, и благодаря практике съемочной. Вживание в образ — это для меня какое-то трудное такое определение, похожее на шизофрению...

К. Лаврентьева

— Ну да.

Ю. Беляев

— Я не... под этим диагнозом, думаю, что не нахожусь. Но, понимаете, я относился к этому как к очень нелегкому испытанию. И это волнение и желание благословения оттуда... И я ни в чем и никогда не был уверен на площадке. У меня не было этого самого процесса превращения в святого праведного Феодора. Перед съемками у меня был разговор коротенький с режиссером. Не было времени ни у него, ни у меня для того, чтобы как-то поближе познакомиться, даже, может быть, порепетировать, прочитать текст, может быть, с партнерами пообщаться — ничего этого не было. Когда он робко, очень вежливо (мне это понравилось) начал спрашивать у меня о том, что... Ему известно, что отказываюсь играть умирающих, смертельно больных и вообще больных. Да, я расплатился за это когда-то, и я избегаю этих персонажей. Но иногда я все-таки исключение делаю. А здесь я неожиданно для себя вдруг сформулировал нечто такое, что... вот по отношению к вашему вопросу это часть... это начало ответа, наверное. Я вдруг, неожиданно для себя сказал: «Да». Он говорит, что «вы же прочитали сценарий». Я говорю: «Да, конечно». И там есть сцена похорон, когда жители Алексеевки отказались везти на тележке усопшего в гробу до монастыря, где он должен был быть похоронен и был похоронен. И до сих пор там останки его покоятся. И он сказал: «Мне известно, что вы отказываетесь играть. А как же вот здесь-то будет?» Я вдруг буквально ляпнул, я говорю: «А это не похороны». Он прямо изумился и говорит: «А что же это такое? Я уже договорился с коптера снимать — и снизу, и сверху, и слева, и... Очень подробно, мне нужна эта процессия, очень подробная». Я говорю: «Нет, это не похороны. Это успение». То есть, это прямое начало прямого пути к статусу святого. Вот как я для себя объясняю — это мои фантазии — это то самое начало вот этого пути. И изображать-то надо было не святого, а нормального человека, одаренного определенными качествами человеческими, не соответствующими нашему представлению о том, что такое адмирал, всё это, большой начальник воинский. И мне это помогло. Потому что вот этот... вот этот рубеж мне не надо было пересекать.

А испытания начались еще до начала съемок. И в первый день... Съемки происходили в Ярославле...

К. Лаврентьева

— Не в Мордовии, простите, Юрий Викторович?

Ю. Беляев

— Должны были сниматься в Санаксарском монастыре...

К. Лаврентьева

— Да-да-да...

Ю. Беляев

— ...а я не... давно не интересуюсь всеми перипетиями, которые испытывают и преодолевают продюсеры... Ну, как-то вот так, у меня это не принято. Иногда я задаю глупые вопросы («а почему нельзя было организовать лучше, чем есть?»), но не в данном случае. Я с изумлением узнал, что это будет Ярославль. И я знаю, почему — потому что там много чего можно снимать, и это музейная территория, не территория действующего монастыря. И я знаю, как иногда верующие, в особенности, монашествующие относятся и могут относиться к этому. Не все способны вольно и свободно чувствовать себя в миру. У них есть свой статус, свой мир, и он очень трудный. И сбивать с толку людей, посвятивших себя пути туда, к Христу, негоже.

И когда я должен был выехать в шесть часов на площадку, и мне пишет режиссер с площадки, что на час откладывается мой выезд, потом еще на два часа, потом еще на два часа, и я перед отъездом (я был на гастролях, я успел только вернуться в Москву и выехать в Ярославль) — я побежал искать храм, хоть какой-нибудь храм. Хоть помолиться, попросить не благословения, но поддержки, помощи. В гостинице, в которой нас поселили, на слово «храм» так поднимались брови, и люди смотрели на меня с оторопью: «А что это такое?» Я открываю Интернет, а он не работает, очень активно не работает. Ну, не буду объяснять, это не касается фильма — это касается условий жизни в Ярославле сейчас, как и многих городов в стране. И я побежал в сторону вокзала (это было не очень далеко) и стал там спрашивать. «Да вот, вроде бы, чего-то... А идите туда». И они рассказывают мне, как местному жителю... И я так: «Ну хорошо, вот это расскажите себе про какой-нибудь другой город попробуйте». И кто-то говорит: «Вот тут, вроде, кладбище недалеко от вокзала. Там...»

К. Лаврентьева

— «Там точно есть храм»?

Ю. Беляев

— Ну, не на всяком кладбище он есть...

К. Лаврентьева

— Ну, вот на том — точно есть?

Ю. Беляев

— ...а там — да, а там — точно есть. И я побежал искать кладбище.

Я не сразу его нашел. Время шло, у меня оставалось все меньше и меньше времени. И я забегаю на это кладбище и понимаю, что оно активно живет. И плутал-плутал, но, вроде бы, выхожу правильно, а люди, находящиеся... встречающиеся мне, даже пользующиеся кладбищем как таким укорочением дороги своей, они не знают. Но я понимаю, что я где-то уже близко. И вот что-то мелькнуло, блеснуло — купол. Ага! Я выбегаю и понимаю, что что-то происходит. Наконец я нахожу какой-то выход, и только я повернул к храму и открылось это пространство, там похороны — мальчишку хоронят с СВО. И мне не войти в храм, потому что хоронят его и отпевают его с почетным караулом возле храма. И в храме это делать нельзя. А мне не пройти никак — узенький проход между почетным караулом, гробом и провожающими. И я думаю: ну я сошел с ума. А что я делаю? Как я оказался в храме, я не помню.

К. Лаврентьева

— Как-то, в общем, вы туда...

Ю. Беляев

— ...протек, сквозняком. Подхожу к лавке и спрашиваю: «Нет ли иконы?» Она говорит: «Ой, простите, нет». Я думаю: «Ну ладно, хорошо». Отхожу, беру свечки, начинаю искать, к кому обратиться. Она говорит: «Вы знаете, ну ведь он же в лике всех святых. А у нас эта икона, как и положено, есть. Вот она». Я встаю, включаю, значит, телефон, нахожу молитву, начинаю вычитывать. А времени до моего отъезда минут пятнадцать. А мне добираться минут сорок, если не больше. Бегом. Жарко.

Я сделал то, что хотел, поставил все три свечки, которые надо, и бегом — в мыле. Написал SMSку, что я буду на месте через такое-то время. Получаю ответ, что я не опаздываю.

И первый съемочный день — это вот лежа в гробу... нужно было пролежать несколько часов.

К. Лаврентьева

— То есть, с этого начались съемки?

Ю. Беляев

— Испытания начались с поисков храма. Они были реальными уже. И я понимал... Я понимал, что меня...

К. Лаврентьева

— ...что это все очень связано, да, да.

Ю. Беляев

— ...что меня колотит не просто так, а я вступаю на путь, мне неизвестный. И неизвестно, чем он закончится. Без глупостей таких мистических, и ужасов, и страхов, но я понимал, что это испытание — оно легкое, оно мне дано. Ну так я его и возьму.

Приезжаю на площадку, надеваю мундир. Мундир потрясающий. Мундир сделан... Я не помню, сколько было примерок, но я чуть ли не через день недели две появлялся на примерке. Это чудо что такое. Художник-профессионал по военному обмундированию. Спасибо, Паша! И одно удовольствие было наблюдать за тем, как строился этот мундир. И в этом мундире, лежа... А ящик был сколочен не по тем меркам и обычаям современным — он был сколочен прямыми бортами, это прямоугольник. И у меня до сих пор болят локти. Я в... Это прокрустово ложе. И я туда втиснулся, и это было второе испытание — уже непосредственно на месте съемок.

К. Лаврентьева

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. У нас в студии Юрий Викторович Беляев, артист театра и кино. Меня зовут Кира Лаврентьева. Мы очень скоро к вам вернемся. Пожалуйста, оставайтесь с нами.

«Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. В студии у нас Юрий Викторович Беляев, артист театра и кино. Мы говорим о премьере фильма — про святого праведного Федора Ушакова фильм, выходит на широкие экраны 5 февраля 2026 года. Премьера в Мордовии уже состоялась, съемки проходили в Ярославской области (о чем мы сейчас говорили в первой части нашей программы), и начались съемки с такого уже испытания для Юрия Викторовича — непосредственно со сцены похорон, но Юрий Викторович похоронами это не называет, называет это успением, очень по-христиански подходит к этому вопросу и подошел во время съемок. Знаете, Юрий Викторович, я еще, когда готовилась к интервью, посмотрела, когда ваш день рождения. Удивительно, что родились вы на Успение Божьей Матери, под Покровом Божьей Матери.

Ю. Беляев

— Да.

К. Лаврентьева

— Как-то вот меня это так согрело... Думаю — ну, значит...

Ю. Беляев

— Меня тоже! (Смеется.)

К. Лаврентьева

— ...значит, да, значит, хранит Пресвятая Богородица вас.

Ю. Беляев

— Да...

К. Лаврентьева

— Юрий Викторович, я была маленькая в Санаксарском монастыре, совсем маленькая, впервые. И к дяде святого Федора Ушакова, к Федору Санаксарскому прикладывались мы с родителями, и к самому святому Федору. И как-то... Ну, что девочка маленькая — что может адмирал? Как бы какие у меня могут быть отношения, с адмиралом? Я ему молилась, я его почитала. А потом у меня сын средний родился в его день. И я как-то поняла, что это такой участливый, очень живой святой. Там был такой тяжелый момент между жизнью и смертью, и вот он его просто спас. И вот он рождается на 5 августа, и я понимаю, что это не военный, который где-то когда-то там был, а это человек, который и здесь, среди нас тоже есть. И это такая духовная реальность, как вы говорите, без мистических глупостей. То есть, это вот та правда, которая просто есть. Она без эмоций, она без какой-то экзальтации. Просто личность человеческая.

Ю. Беляев

— Ну, знаете... Да, это обаяние личности, обаяние персоны. И канонизация, произошедшая при нашей жизни, это событие свежее.

К. Лаврентьева

— Абсолютно.

Ю. Беляев

— Поэтому нет... у меня нет ощущения, что это было когда-то и недоступно. Само чудо его святости, канонизации, оно произошло при нас, мы свидетели этого. Даже участники, получается, так. Опосредованные, но, тем не менее, это так.

К. Лаврентьева

— Юрий Викторович, после того, как вы сыграли вот это успение святого Федора, восприятие съемок уже было иным, чем оно могло бы быть, если бы началось не с этого?

Ю. Беляев

— Нет, нет. Каждый день были испытания. Они были мелочными иногда, были мелкими...

К. Лаврентьева

— А иногда и нет, судя по всему?

Ю. Беляев

— А иногда они меня просто «доставали», и я понимал, что я уже перегрузился, как-то надо выходить. И у меня были минуты на площадке перед камерой во время съемок полного отключения, полного неуправления собой. Опять же, не болезненное — это не какая-то экзальтация была, а я понимал, что я не управляю процессом, я собой не управляю. И этот испуг, эта робость — они продолжали меня преследовать до последнего съемочного дня. Вот это состояние — оно...

К. Лаврентьева

— ...трепета?

Ю. Беляев

— Ну, это как-то очень красиво звучит.

К. Лаврентьева

— Ну, такого страха Божьего?

Ю. Беляев

— Я не смею так...

К. Лаврентьева

— ...высоко выражаться, да...

Ю. Беляев

— ...квалифицировать, да... Это не так. Для меня это физическое состояние неуверенности, непокоя, не такой спортивной мощи, что ли...

К. Лаврентьева

— Ну, «так, сейчас возьму, сыграю и пойду»...

Ю. Беляев

— Ну, так у меня тоже не бывает. Мне, скорее, видны недостатки, чем какие-то удачи и, тем более, достоинства. Нет, это отношения с самим собой. Но здесь это было очень ярко, необычно. Я не смог смириться, не сумел (вообще, я плохо этим владею), но я пытался это сделать. Молитва не помогает, прости Господи... Работа с текстом — не помогает. И я понял, что за моими мелкими испытаниями кроется испытание еще какое-то другое, мне не видное. Вот такой был перегруз. Сейчас я с вами разговариваю — это потихоньку возвращается, такой озноб.

К. Лаврентьева

— Простите, Юрий Викторович, цели такой не было — возвращать вас туда. (Смеется.)

Ю. Беляев

— (Смеется.) Нет, это... Как это сказать... Это... Ну разыгрался мальчик.

К. Лаврентьева

— Ну да, вы вернулись просто, вы вспомнили, что было там.

Ю. Беляев

— Да.

К. Лаврентьева

— Юрий Викторович, а вот как раз вопрос такой, не совсем по теме фильма, но очень было мне интересно у вас его спросить: как актеру себя не растратить до предела, душу себе не изорвать? Потому что вот эта жизнь-то на нерве, на разрыве аорты, по сути дела, когда тебе нужно хорошо играть, ты не можешь халтурить, если ты хороший актер (а вы хороший актер, и это не комплимент)... И вот эта вот все время раздача, вот эта самоотдача, вот эта... в том числе эмоциональная, в том числе духовная, душевная, физическая...

Ю. Беляев

— Так в чем вопрос?

К. Лаврентьева

— Вот как себя не растратить? До предела?

Ю. Беляев

— А... (Смеется.) Тогда не надо быть артистом!

К. Лаврентьева

— То есть, все-таки вариантов нет?

Ю. Беляев

— (Смеется.) Нет. Нет, среди моих коллег есть люди, которые работают уверенно, которые не испытывают этой отдачи и растраты невозвратимой, как будто бы не... А?

К. Лаврентьева

— Но играли тогда?.. Тогда... Хорошо ли это, Юрий Викторович?

Ю. Беляев

— Это бывает очень неплохо. Люди разные. Среди артистов есть просто «видеомагнитофоны» — вот зафиксировались, включи его — и будет то же самое.

К. Лаврентьева

— Удивительно!

Ю. Беляев

— Это я наблюдал в театре. На площадке это труднее подсмотреть, и в какой-то момент я вынужден был не полагаться... Я — человек театра, мне в театре... ммм...

К. Лаврентьева

— ...понятнее...

Ю. Беляев

— ...и проще, и понятнее, да, и спокойнее, особенно когда есть доброкачественный контакт с коллегами. В какой-то момент я понял, что я не могу полагаться на это, это не может быть моей опорой — надо как-то самому. Подошла работа у Вадима Абдрашитова в «Слуге» с Олегом Ивановичем Борисовым. Для меня это пожалуй, что... хотел сказать, «единственный» — нет, не единственный, но один из немногих артистов, имевших собственную... не знаю, как это правильно назвать, но очень техничный артист, и рисунок его исполнительский не всегда я могу предугадать, но я понимаю, что я имею дело со снайпером, который попадает в цель сто раз из ста. И других возможностей нет. Он очень скупой в красках, он не «разыгрывается», у него нет ощущения, что он тратится, никогда не возникает. Кроме «Кроткой», которую он играл несколько лет во МХАТе, уже у Ефремова. Да, вот там это можно было увидеть. А в кино это не видно. И это тоже школа, это тоже дарование, совершенно отдельное дарование.

К. Лаврентьева

— Удивительно.

Ю. Беляев

— Оно нечасто встречается. Но оно бывает. Это как, знаете, была еще история такая про великого английского артиста, который, по-моему, поставил чуть ли не всего, а может быть, даже и всего Шекспира, — сэра Лоуренса Оливье. Премьера, финал — зал взрывается. Начинаются поклоны. А сэр Лоуренс убежал к себе в гримерную. Поклоны, поклоны. К нему в гримерную забегает ассистент режиссера и говорит: «Сэр, публика просит вас. Они вас ждут. Пожалуйста, проходите на сцену. Уже все исполнители стоят там, ждут вас». И, уходя, закрывая дверь, она говорит: «Вы были потрясающи!» Он швыряет что-то об пол из своего костюма и говорит: «Да! Я боюсь, что я никогда не смогу этого повторить!», — говорит великий артист. Вот затраты актерские... Ну, знаете, как — это... Во-первых, это физиология. Наладится у актера его дистанция к персонажу. Она же всегда разная, и чем разнообразнее она, тем интереснее и работать, и жить, и играть потом интереснее. А у меня «шлейфы» очень длинные. У меня, вот видите, киноперсонажи, которые живут со мной, и я их люблю. И собираю книжки про некоторых из них. Но желательно, если это исторические особенно персонажи, чтобы это была не художественная литература, потому что если на третьей странице я встречаю строку «он сидит на берегу реки и думает», — а вам дума-то откуда известна? Это ваша фантазия. Это я не к тому, что это плохо или отвратительно, нет. Но это художественная литература, она имеет на это право. Но мне моя фантазия дороже — на основе документов. И, готовясь к съемке, я успел прочитать материалы эксгумации — и первой, герасимовской, и второй, перед канонизацией. Вот это было, пожалуй, главным материалом, питавшим меня. Я все время к этому возвращался и возвращаюсь до сих пор. Я иногда открываю и перечитываю кусочек, фрагмент. Потому что... Потому что в моей сегодняшней жизни этот путь к святости — он продолжается. А что касается затрат невозвратимых — это не так. Физиология наша, руководимая вот этим человеком, который, там, обитает у нас в голове... То есть, не человек, а это... это фантастическое существо, он довольно ловко придуман, устроен, и непонятно, как живет, по каким законам, и так далее. Но медицине известно, что стресс бывает положительным.

К. Лаврентьева

— Кратковременный?

Ю. Беляев

— Ну, они разные. Они у людей разные.

К. Лаврентьева

— Включает мозг.

Ю. Беляев

— И то, что... Вы знаете, как... Я не одаренный человек, я не одаренный артист. По моей градации, я не имею к этой категории никакого отношения. Но мне нечем больше платить, кроме как собой. У меня нет другой валюты.

К. Лаврентьева

— Другой валюты...

Ю. Беляев

— У меня нет техники борисовской, у меня нет... Мой крестный отец в театре — Саша Кайдановский. Я не могу сказать, что мы прямо были друзьями-друзьями — мы были знакомы. И мое присутствие рядом с ним — оно сделало свое дело. И если Саша увлекался Ван Гогом, он знал про Ван Гога гораздо больше, чем сам Ван Гог. Это естественно, потому что прошло время и пришли новые оценки, пришли новые ориентиры. Это естественно, это не... это не...

К. Лаврентьева

— ...не фантастика, да, какая-то.

Ю. Беляев

— ...да, да. И стрессы актерские — они что-то проделывают в физиологии в нашей, что возвращает нам наши возможности. И мы проходим по пути, который становится нашим. Нам там уютно. Мы знаем, где опереться, где остановиться.

К. Лаврентьева

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. В студии у нас Юрий Викторович Беляев, артист театра и кино. Юрий Викторович, а какие задачи у артиста, по-вашему? Вот вы сейчас оглядываетесь на весь свой опыт — свой, коллег, друзей?

Ю. Беляев

— Я не могу говорить за людей, это будут фантазии, это будут домыслы...

К. Лаврентьева

— Только ваши, только ваши ощущения, только ваши выводы...

Ю. Беляев

— А выводов у меня по этому поводу нет. Я не подвожу итоги своей жизни, это мне как-то... как-то даже и противно...

К. Лаврентьева

— Нет-нет, только задачи, Юрий Викторович?

Ю. Беляев

— А задача, вы знаете, как — она в школе продиктована, но я только недавно начал пользоваться этим, совсем недавно. Ну, не то, что позавчера, там, да? — уже несколько лет, но этого не было раньше. Раньше ничего, кроме глупой самовлюбленности, и не было никаких механизмов. А сейчас перед выходом я вспоминаю элементарное школьное задание: «Ты сейчас выйдешь на сцену и при помощи персонажа своего что транслировать собираешься?»

К. Лаврентьева

— Вот.

Ю. Беляев

— «Ты — кто? Ты как разговаривать со зрителем будешь?» Не имеется в виду текст, имеется в виду послание. «А чего ты хочешь в результате? А тебе зачем зритель? Пожалуйста, определи, в какую игру сегодня ты будешь играть. Сегодня». А это — ну, полтора часа, час на сцене. Надо успеть, перед выходом надо успеть, чтобы вот эта электричка, уже надоевшая (вот выходишь и начинаешь бубнить текст)... чтобы эта электричка не уехала куда-нибудь, куда не надо. Держи себя в руках, вспоминай, что ты себе указал. Это дополнительное содержание появляется. Появляется личное... личное послание, личный адрес, личный текст. Без этого можно работать — я же прожил как-то бОльшую часть жизни без этого. Да, я знал это, я вспоминал это. Чего-то такое, на секундочку, я себе и во время действия придумывать успевал, особенно когда овладел таганскими ритмами (это было непросто, надо было переучиваться, и я дал себе пять лет — ну, такой зарок, что ли, придумал себе)... И когда я справился с этими ритмами, я стал туда запихивать свои соображения. Мне это было интересно, потому что это были такие, ну, пафосно выражаясь, цирковые номера с самим собой. Успеть еще и какое-то свое отношение заложить туда, не разрушая режиссерского рисунка, не мешая партнерам, выполняя свою работу. Это было азартно, особенно когда я начал сниматься и начал кое-что из кино переносить на сцену и наоборот. И у меня был довольно большой такой период абсолютной небоязни. Не уверенности в себе, но азарта, такого спортивного азарта. Мне ничего не стоило вывести партнера под три осветительных прибора, развернуть его на камеру, работать на него. Это... Ну, в общем, это была самостоятельная школа — я давал себе задания всякие, кое-чего придумывал — как два разных состояния «склеить» без швов, чтобы зритель этого даже не увидел, не заметил, и так далее — ну, какие-то опыты над самим собой. Но у меня не было «отражателя», я не умею работать без режиссера. Мне нужен человек...

К. Лаврентьева

— Обратная связь?

Ю. Беляев

— Она — не обратная связь, она — руководительная связь. Я все-таки исполнитель. Я не художник, я не... не соавтор и уж, тем более, не автор. Я — один из реализаторов задуманного плана. Поэтому стрессы — они, скорее, носят бытовой характер: «этот мне не нравится», «не хочу я играть вот так», «что он плетет?», «как мне работать с этим партнером?». Вот эта раздражающая — у меня она очень большая, очень обширная. (Смеется.) Я не могу ее победить. Ну да, вот смирение — это не мое умение.

К. Лаврентьева

— Юрий Викторович, а это профессионализм или тщеславие?

Ю. Беляев

— Это разболтанность. Это просто неумение управлять собой. Это нужны определенные техники вот для таких, как я. Надо следить за собой. Шеф очень любил говорить о том, что «вот это вот все, вот что стоит передо мной, вот это вот, под названием „Беляев“ — это ваш аппарат, это ваш инструмент, чего вы не следите за ним?» «Ухаживайте за ним, поливайте, чистите, мойте! Но что-то с ним делайте, приводите его в порядок! Почему музыкант садится и пиликает чего-то там полчаса перед концертом, перед спектаклем? По скольку часов они работают с инструментом? Вы со своим „инструментом“ дома по скольку часов работаете? Вы нисколько. Ну приведите себя в порядок, пожалуйста». Эта забота — она в школе, как будто бы, преподается... (Смеется.) Но потом в жизни... Наверное, кто-то умеет это делать, у меня не получается. Я человек распущенный, несобранный.

К. Лаврентьева

— Юрий Викторович, вот, оглядываясь уже на фильм «Тайна адмирала Ушакова», что самое хорошее, самое радостное приходит сразу на ум? Вот какой след остался, вот такой самый яркий? Понятно, что трудности были, искушения были, преодоления были, недовольства собой были. А вот если говорить о хорошем?

Ю. Беляев

— О персонаже? Не о работе своей? Вы знаете, у меня впереди это большое путешествие с этой книгой. Я думаю, она мне даст... Потому что я... я начал ее читать — а я ее читать не могу. Я могу с ней общаться какое-то небольшое время. Это общение. Один умный человек (не могу, к сожалению, называть его по имени) однажды сказал на лекции, которую он читал библиотечным работникам, и начал он с простой фразы: «Мы с вами давно разучились читать. Мы с вами не читаем — мы с вами информируемся». Эти ритмы сегодняшние, появившиеся с гаджетами, ну, и гаджеты, значит, — они принесли в нашу жизнь это... эти скоростные перебежки, «тараканьи бега». Стремительно быстро — от чего мы убегаем, к чему мы бежим? Что мы по пути успеваем? Трудно сказать. И поэтому я этим трем своим книжкам новеньким — я очень рад, и понимаю, что я буду с ними общаться. Я буду попеременно их открывать, читать, возвращаться... Это будет длинная счастливая дорога. Это по поводу книг.

А по поводу персонажа — так, наверное, нельзя формулировать... Я сейчас попробую извернуться все-таки... (Смеется.) У него никогда не было семьи, не было детей... Вот я сижу сейчас и понимаю, что я даже придумать не могу, каким отцом он мог бы быть в жизни. Но, видимо, таким отцом его и надо держать сейчас, его, святого. Это такой теплый человек! Это человек, который скрупулезнейшим образом мог бы ухаживать в жизни за своей семьей. Он, видимо, это делал и в жизни, но нет, к сожалению, документов об этом. А то, что я сейчас говорю, это моя фантазия — на основе того, что мое общение и мое знакомство с ним продолжается. Заботливый — ну просто беспредельно. Аккуратный, тщательный — до совершенства. И это человек поступков. Потому что те сорок выигранных битв, которые числятся за ним (их не сорок, их меньше, но так принято считать, что сорок), и некоторые поручения, которые он получал от государя, он исполнял и в качестве дипломата, например, и в качестве человека, который заботился о здоровье своих подчиненных. Но кто это из адмиралов на свои средства устроит, значит, как это называется? — прививку детскую? Детскую прививку военнослужащим под его началом! Это что такое? Это кому это надо? А он без этого жить не мог. Это что за адмирал такой, который ходил по казармам и говорил, что форточки надо открывать, что под кроватями надо протирать пол, что заботиться надо не только об условиях жизни и службы, но и о духовном здоровье? Ну, я не могу себе этого представить. Я плохо знаю жизнь, наверное. Может быть, даже и сегодня есть такие люди... Но его первые указы, когда он оказался на Балтийском флоте командующим гребным флотом, это для мен был... Я... Я поверить в это не мог — я сидел и это перечитывал несколько раз! Когда он... Это указы его, это были его первые указы в качестве командующего флотом! Ну, и сами... сам боевой путь — он уникальный. И эта его новая техника ведения морского боя, и малым флотом выигрывать морские сражения...

К. Лаврентьева

— ...большие сражения...

Ю. Беляев

— ...да, с флотом гораздо большим. А в это время еще есть адмирал Нельсон. В это время есть не только наши морские флотоводцы, но и европейские. И вообще, парусная война на территории европейских морей и океанов прибрежных — она очень богатая, и там много одаренных людей было. А прямо так и хочется сказать: «А наш Ушаков лучше!» (Смеется.)

К. Лаврентьева

— Спасибо, Юрий Викторович! Дорогие наши слушатели, полнометражный фильм «Тайна адмирала Ушакова» о жизни великого флотоводца будет представлен в масштабном таком вот прокате с 5 февраля 2026 года. Вы все можете его посмотреть, вы все можете его увидеть. События фильма рассказывают о лете 1812 года в жизни адмирала Ушакова. Мы поговорили сегодня с Юрием Викторовичем о съемках этого фильма, о его переживаниях, связанных с этим фильмом. Огромное вам спасибо, Юрий Викторович! Огромное вам спасибо, большое-пребольшое и человеческое!

Ю. Беляев

— И вам спасибо за возможность поговорить об этом! Это первый разговор мой.

К. Лаврентьева

— Слава Богу! «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. В нашей студии был Юрий Викторович Беляев, артист театра и кино. Меня зовут Кира Лаврентьева. Мы прощаемся с вами, дорогие наши слушатели. Смотрите фильм обязательно и будьте на волнах Светлого радио. Всего вам доброго и до свидания!

Ю. Беляев

— До свидания, всего хорошего!

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Король Франции Генрих IV и религиозные войны». Александр Музафаров
• «Настоящий мужчина». Священник Алексей Дудин, Андрей Коченов, Ольга Цой
• «Прощеное воскресенье. Первая неделя Великого поста». Священник Стахий Колотвин

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов