«Церковная благотворительность». Алексей Беглов

Гостем программы «Делатели» был доктор исторических наук, автор публикаций об истории церковной благотворительности Алексей Беглов.

Разговор шел об истории церковной благотворительности и о том, каким образом в разные годы при Церкви развивались различные социальные инициативы. Наш гость рассказал, с чем связан его личный интерес к церковной истории.

Ведущие программы: Тутта Ларсен и пресс-секретарь Синодального отдела по благотворительности Василий Рулинский.

---

Тутта Ларсен

— Здравствуйте, друзья. Это Делатели на Радио ВЕРА. Я Тутта Ларсен.

Василий Рулинский

— Я Василий Рулинский, пресс-секретарь Синодального отдела по благотворительности. У нас в гостях сегодня Алексей Львович Беглов, доктор исторических наук. Алексей Львович, добрый вечер.

Тутта Ларсен

— Здравствуйте.

Алексей Беглов

— Добрый день, дорогие друзья. Добрый день, дорогие радиослушатели.

Василий Рулинский

— Сегодня мы будем говорить об истории церковной благотворительности, и будем говорить с человеком, который посвятил этому, можно сказать, основную часть научной своей деятельности. Я с большим удовольствием, готовясь к этому эфиру, читал докторскую диссертацию Алексея Львовича про развитие церковного прихода во второй половине 19-го века, в начале 20-го века и про различные реформы церковного устроения жизни. Это удивительно интересный период, но мы не только про этот период будем говорить, потому что Алексей Львович как доктор исторических наук про многие аспекты церковной жизни осведомлен. В свое время я познакомился с удивительной выставкой, которую вы делали в Высоко-Петровском монастыре про тайную жизнь монашеских общин советского времени. Будем говорить о многих темах, но начать я хотел бы с немножко смелого вопроса, смелого утверждения. Часто думают сегодня, что Церковь — это такая важная институция, связанная с духовными вопросами, но социальная роль, благотворительная роль Церкви всегда подвергается сомнению. Насколько это нужно, насколько это церковное дело? Как дела обстояли до революции? Более конкретно, как дела обстояли вообще во весь период Российской истории, если говорить про церковную благотворительность? Насколько благотворительность присуща была Церкви? Можно ли говорить, что Церковь и благотворительность — это вещи связанные? Или это совсем разные вещи? Про это можно?

Алексей Беглов

— Василий, вы замахнулись на такой охват темы за тысячу лет.

Тутта Ларсен

— На еще на одну диссертацию.

Алексей Беглов

— Диссертация не диссертация, но за тысячу лет нам нужно быстренько пробежаться.

Василий Рулинский

— Конечно, коротенько, коротенько.

Алексей Беглов

— Коротенько минут на сорок. Если мы говорим о самом начале русской церковной истории, то — давайте здесь я буду говорить несколько обобщенно обо всем периоде допетровской Руси — в церковных книгах той эпохи мы многократно можем встретить замечательную формулу, замечательное выражение, которое звучит примерно так: церковное богатство — это нищих богатство. Это был один из основополагающих принципов жизни Русской Церкви, который не просто проповедовался, повторялся на проповедях священниками, епископами или предлагался в качестве наставления каким-то людям во время исповеди, в наставлениях духовников, но и был принципом жизни, осуществления социального служения, если можно так сказать. Мы знаем из различных источников, в том числе, например, из документов Стоглавого Собора середины 16-го века, о том, что церковные деньги специальным образом... как можно сейчас сказать, специальный фонд организовывался для того, чтобы выкупать пленных, которые почти каждый год в ту эпоху попадали в руки крымских татар, которые совершали набеги на те или иные южные пределы Московского государства. Да, кстати, не только южные, они забирались довольно далеко в ту эпоху. Соответственно, уводили с собой мужчин, женщин, детей, и важно было выкупить этих пленных, пока они шли по степям и не достигли Перекопа. Потому что потом они попадали на невольничьи рынки Кафы и других городов.

Василий Рулинский

— И найти их уже было невозможно.

Алексей Беглов

— И найти их уже было невозможно, тем более выкупить, это было уже всё сложно. Их надо было перехватить, выкупить на пути. Понятно, что путь был очень тяжелый, их гнали по этим степям безводным, многие умирали.

Тутта Ларсен

— А как, были прямо монахи-агенты, которые как-то подбирались к этим?

Алексей Беглов

— Хороший вопрос. Нет, я думаю, что Церковь перепоручала...

Тутта Ларсен

— Делегировала.

Алексей Беглов

— Делегировала эти суммы соответствующим государевым людям, послам, которые вступали в переговоры соответствующие с Крымскими военачальниками. У нас сейчас публикуется очень интересная переписка дипломатическая эпохи Ивана Грозного. Этот том, правда, еще не издан. Мы знаем, что по объему самая большая дипломатическая переписка 16-го века относится именно к контактам с Крымским ханством, с главным противников, с главным контрагентом на южных рубежах. Возможно, там будет переписка и по поводу русских пенных, которые регулярно попадали в руки крымских орд, которые накатывались на южные рубежи. Но это общецерковная благотворительность. А если взять какой-то другой уровень, приходской, мне кажется, здесь тоже есть очень интересные моменты, гораздо менее известные. Прежде всего, нужно сказать несколько слов о том, какие были в допетровской Руси приходы с точки зрения их социальной организации. Кто мог создать приход на Руси? Вот кто мог создать приход, Василий?

Тутта Ларсен

— Казалось бы, священник.

Василий Рулинский

— По логике, да, должен, наверное, священник.

Алексей Беглов

— Ну, мог создать приход священник, но только тогда, когда он был собственником определенной земли.

Василий Рулинский

— А, значит, вы намекаете, что в основном приходы были у богатых людей, которые на своих землях что-то такое создавали.

Тутта Ларсен

— У каких-то градоначальников, военачальников?

Алексей Беглов

— Приходы допетровской Руси можно поделить на две большие категории. Я начну не с той, к которой мы подобрались. Первая категория — общинные приходы, приходы, созданные мирами. Мир — это община, причем, речь идет как о крестьянском мире, так и о посадских мирах, городских, некоем городском самоуправлении, о группах. Было достаточно согласия этой общины, которая собиралась и решала строить церковь. Второй тип приходов — это приходы, учрежденные вотчинниками, то есть теми, кто владел той или иной территорией. Вотчинники могли быть самые разные. Это могли быть богатые крестьяне, именитые гости, то есть купцы какие-нибудь Строгановы. Это могли быть служилые люди, это могли быть бояре, которые в своих вотчинах устраивали храм и приход. Это мог быть государь. Это мог быть епископ. Это могла быть корпорация монастырская, например. Монастырь мог создать приход отдельно от себя в каком-нибудь селе.

Василий Рулинский

— Подворье.

Алексей Беглов

— Подворье. Он владел каким-то селом, например, крестьяне которого отдавали какую-то часть дохода в монастырь, и он для них делал приход. Это отдельная история. Вернемся к общинным, мирским приходам.

Тутта Ларсен

— Я прошу прощения, а это был прямо такой наш исконно русский оригинальный уклад положения вещей или что-то мы у греков унаследовали?

Алексей Беглов

— Это очень хороший вопрос и до сих пор в полной мере нам не очень понятный, не проясненный. Я бы здесь сказал так. Первоначальное устройство христианской общины в христианской Церкви идет вслед за социальным устройством того общества, в которое Церковь приходит. В античном мире образцом для построения церковной общины были античные полисы. Да, и мы здесь видим, как переносится на саму Церковь, на саму низовую общину структура управления античным полисом с некими магистратами, то есть персональными главами этого полиса, города с советом старейшин, то есть епископ, пресвитеры, которые вокруг него. Для Руси базовой социальной структурой такого рода была крестьянская община, прежде всего. Есть дискуссия, насколько она была...

Тутта Ларсен

— Самостоятельной?

Алексей Беглов

— Тут вопрос не столько самостоятельности, она вообще была самостоятельная. Скорее, московская, уже потом московская светская власть делегировала какие-то полномочия общине. Россия страна большая, управлять ею тяжело, чиновников катастрофически недостает до конца имперского периода, если мы сравниваем с европейскими, например. Россия катастрофически недоуправляемая страна, поэтому всегда проще делегировать что-то общине, вотчиннику, дворянину, земству позднее. Потому степень самостоятельности была высокая до определенного момента, до петровских преобразований, скажем так. Вопрос в том, можем ли мы об общине судить по писаниям, которые оставили нам исследователи 19-го века. Здесь есть вопрос, одно ли и то же это было социальное явление — община в допетровской Руси и сейчас. Возможно, в допетровской Руси гораздо больше было некоего индивидуализма у членов этой общины.

Василий Рулинский

— Больше свободы?

Алексей Беглов

— Самостоятельности по отношению друг к другу.

Василий Рулинский

— Можно я вернусь к тезису по поводу допетровского времени. Я как преподаватель истории социальной работы в ПСТГУ своим студентам рассказываю, что первые на Руси больницы появились, благодаря Церкви. Историк Максимов говорит о том, что в 1091-м году, еще 11-й век, создал епископ Переславский Ефрем первую больницу на Руси. Все богадельни, все дома медицинские, помощь — всё это было от Церкви, особенно до периода татаро-монгольского ига, но и после, вплоть о Петра I. У меня есть такой тезис, я его достаточно часто люблю произносить, что Церковь была главным организатором социальной помощи примерно до Петра I, при том что даже государство в какой-то степени было на вторых ролях по сравнению с Церковью. Насколько эта ситуация меняется, как это меняется дальше? К чему мы прихожим к 19-му веку? Правильно ли я понимаю, что здесь речь идет про развитие частных инициатив и государство здесь больше начинает играть свою роль?

Алексей Беглов

— Давайте буквально два слова доопишу, как это было в допетровской Руси на приходском уровне. Понятно, что церковная благотворительность развивается на разных уровнях, есть общецерковная, есть епархиальная. Видимо, больницы, о которых вы говорили, это епархиальный пример. Есть приходской уровень, который мы хорошо знаем по приписным книгам, это такая хозяйственная перепись, которая раз в несколько лет повторялась московскими властями с 15-16-го века. Мы видим там, например, такие строки: «В Андрианове стану погост Вознесенский», там две церкви описываются деревянные. «А также дома духовенства, а также две кельи, в них же живут нищие старицы и питаются от церкви Божией». Это типичный сельский приход центра и севера России 15-16-го веков, в котором есть кельи. Нищие старицы — видимо, те, кто полностью лишились своей семьи, которые живут там и питаются от церкви Божией. То есть фактически это богадельня на какое-то количество.

Василий Рулинский

— Сколько смогли.

Алексей Беглов

— Да. Там описывается две избы, сколько там жило этих женщин, не указано. Но это совершенно обычная часть приходского ландшафта. И еще одна очень интересная деталь малоизвестная. Мир, община строили церковь и обеспечивали ее неким содержанием, в том числе церковной казной, из которой оплачивались какие-то нужды, священник оплачивался, образа, ризы.

Тутта Ларсен

— Коммуналка 19-го века.

Алексей Беглов

— Дрова заказать, но это мы еще про более ранний период. И что еще интересно, в допетровскую эпоху до конца последней четверти 17-го столетия мы видим регулярные свидетельства того, что эта церковная приходская казна используется как источник беспроцентного кредита для членов прихода.

Василий Рулинский

— Для ссуды.

Алексей Беглов

— В случае какой-то экстренной ситуации.

Тутта Ларсен

— Экстремальной.

Алексей Беглов

— Пожар, падеж скота, волк задрал коня, крестьянину не на чем пахать. Ему просто нужно взять несколько алтын, максимум рубль-полтора, чтобы купить и вернуть со следующего урожая.

Василий Рулинский

— В том же объеме.

Алексей Беглов

— Если он обратится к каким-то зажиточным людям...

Василий Рулинский

— Там будет процент.

Алексей Беглов

— И очень большой. Еще в 19-м веке, и об этом тоже есть свидетельство, этот процент, в пересчете на годовые, доходил до двухсот-пятисот процентов.

Василий Рулинский

— Это программа Делатели на Радио ВЕРА. Мы говорим сегодня с доктором исторических наук, руководителем центра по изучению истории религии и Церкви института всеобщей истории РАН Алексеем Львовичем Бегловым. Если у вас есть желание присоединиться к добрым делам Церкви, которые совершаются уже в нашей стране больше тысячи лет, а всего больше двух тысяч лет во всем мире, это можно сделать на сайте Синодального отдела по благотворительности diaconia.ru. Также можно подписаться на наши социальные сети «Дела церкви» в ВК, в телеграмме, в махе и на сайте diaconia.ru можно также сделать пожертвование и подписаться на регулярный платеж. Алексей Львович мы потихонечку подбираемся к Петру. Я так понимаю, что допетровскую ситуацию мы описали. Достаточно большая свобода у приходов, насколько я это понял, и частные локальные богадельни, кельи, где по мере сил нуждающихся людей принимали.

Тутта Ларсен

— И вообще уже разнообразие форматов помощи присутствует.

Василий Рулинский

— Что меняется дальше при Петре, и если дальше подходить к 19-му веку, как это всё развивается?

Алексей Беглов

— Имперская трансформация церковного организма. У нас обычно вспоминают в связи с Петровской церковной реформой прежде всего упразднение патриаршества, учреждение Синода, бюрократизацию Церкви. Но эта трансформация происходила на всех уровнях церковного организма, не только на уровне высшего управления, но и прихода. А на уровне прихода шло планомерное, последовательное, довольно жесткое наступление на самостоятельность общины. Прежде всего, у общин изымались те самые средства, которые они сами создавали, копили, они ставились под контроль епархиальной власти, отчасти и под контроль государственной власти, но там была сложная схема. Потом шло так называемое укрупнение приходов, когда у нас с вами небольшая деревянная церковь существует не в каждом сельском поселении, а, например, одна на 7, 8, 10, 15 деревень. Да, вы, пожалуйста, постройте каменную, пускай она будет больше защищена от пожара, но ходите в нее. Соответственно и происходит рассогласование приходской церковной структуры и сельской христианской общины. Много общин входит в одну церковную структуру и возникает большая дистанция для рядового прихожанина между ним и его приходской церковью, она удаляется от него. Плюс его средства отчуждаются от него, они оказываются под контролем бюрократизированной администрации или светской, или церковной. В этом контексте, насколько мы понимаем, в 18-м столетии, низовая благотворительность очень сильно проседает, она фактически рушится, вся та инфраструктура, все эти низовые приходские богадельни, когда о них вспомнят, все будут создаваться заново уже с середины 19-го столетия. Всё это заканчивается к началу 19-го века фактически тем, что приход как независимая община перестает существовать. Это запускает ситуацию довольно глубокого кризиса низовой приходской жизни. Поскольку мы про благотворительность, я не буду вдаваться в подробности, об этом можно прочитать. Когда в церковном обществе рождается понимание, что приход нужно как-то оживить, это происходит примерно в середине 19-го столетия, 50-60-е годы, то есть начало царствования Александра II, эпоха великих реформ, стихийно нащупываются разные формы реанимации низовой приходской жизни. И в том числе, одной из таких форм была форма благотворительности. Был такой интересный священник отец Александр Гумилевский, у него была достаточно драматическая судьба, он умер молодым, в 38 лет, но он в самом начале 60-х годов, в 60-62-м годах...

Василий Рулинский

— 19-го века?

Алексей Беглов

— Это уже 19-й век, мы сделали такой хронологический скачок. Он пытается вдохновить своих прихожан, причем прихода Спаса на Песках, это была немножко окраина Петербурга, не очень благополучная среда была вокруг церкви. Как он сам говорит в проповедях, постоянно ходили босяки. Какая-то городская, мы понимаем, неустроенность.

Тутта Ларсен

— Беднота.

Алексей Беглов

— Может быть, люди без определенного места жительства. И он пытается создать приход, вернее, пересоздать приход через благотворительность, через помощь этим людям. Очень интересно. Сначала он открывает для них воскресную школу. Воскресная школа существует только два года, потому что в 62-м году все воскресные школы для взрослых закрываются, потому что за ними боятся революционную пропаганду. Это у нас начало народнического движения.

Тутта Ларсен

— Террор.

Алексей Беглов

— Террора. В том числе, здесь такая ситуация. Он переходит к благотворительности. Фактически он до того, как это было разрешено, создает первое в России, уже имперской России, приходское братство, которое было заточено именно на разнообразную благотворительность этой окружающей среде. Он, к сожалению, очень быстро умирает, у него была довольно драматическая его личная судьба, сейчас нет времени вдаваться в подробности, там любопытные детали. Его переводят в другой приход, он не выдерживает эту ситуацию, фактически умирает очень молодым, но братство, которое он основал, существует он очень долго. А главное, этот пример многих вдохновил. Тем временем в 1864-м году государство санкционирует создание братств как благотворительных организаций. Государство немножко всё бюрократизирует и ставит чуть более жесткие рамки. Создаются две категории низовых церковных структур. Попечительства, они должны были существовать при приходах и заниматься благотворительностью, но строго по трем направлениям: в адрес храма, в адрес школы и в адрес священнослужителей. На другое вы не должны тратить деньги. И создаются одновременно братства, которые должны были заниматься благотворительностью и просветительской деятельностью, нацеленной, прежде всего, на католиков и старообрядцев. То есть просветительско-благотворительные братства с миссионерско-апологетической направленностью.

Тутта Ларсен

— Интересно. У старообрядцев своя система благотворительности весьма была неплохо выстроена, и фонды у них были, наверное, поболее, чем у братств.

Василий Рулинский

— Да, особенно если вспомнить Рябушинского и прочих товарищей.

Алексей Беглов

— Это законодательство немножко подсушивает эту ситуацию. В этом смысле, конечно, опыт с попечительствами был очень неудачный. Честно говоря, государство планировало с помощью попечительств поправить материальное положение духовенства. Естественно, большая часть средств, которые собирали попечительства, шла на что? На храмы, потому что это видно, это понятно, а батюшку сегодня назначили, завтра перевели.

Василий Рулинский

— Я помню, что вы пишите в своей диссертации про это, что попечительства многие существовали очень непродолжительное время. Они создавались, например, на то, чтобы создать храм, а потом храм создали, а дальше зачем нам и существовать, мы разошлись все. Эта история для нас сегодня немножко странная. Казалось бы, вот актив, вот люди, которые хотят делать что-то доброе, чего ж вам расходиться? Делайте же добро. Нет, они расходятся.

Алексей Беглов

— Да, они расходятся, потому что для того, чтобы делать добро, у них есть альтернативные другие средства. Выстраивание новой системы церковной благотворительности во второй половине 19-го века постоянно чуть-чуть сталкивается с государственным утилитарным подходом по отношению к Церкви. Соберите для нас, это называется официально благотворительные сборы, средства, которые мы перечислим...

Тутта Ларсен

— Куда, сами знаем.

Алексей Беглов

— Куда, на храм в Туркестане. Это очень хорошо, храм в Туркестане, но собирает для этого вся страна, куда-то туда это уходит.

Василий Рулинский

— И никто не видит, как это распределяется.

Алексей Беглов

— Да. Или: мы помогаем православным в Иерусалиме восстанавливать храм Гроба Господня. Очень хорошо, вся страна собирает. Но этот сбор продолжается и потом, он повторяется каждый год на Вход Господень в Иерусалим, и эти средства куда-то уходят в центр и потом уходят заграницу, империя решает внешнеполитические вопросы за счет средств прихожан.

Тутта Ларсен

— Деньги сдал, но настроение не улучшилось.

Алексей Беглов

— Очень часто прихожане — это прямо пишут священники и не только священники — перестают участвовать в этом сборе и священник делает подлог. Он вытаскивает деньги из приходской кассы и перекладывает в эту кружку.

Тутта Ларсен

— Потому что должен сдать определенную сумму.

Алексей Беглов

— Потому должен сдать, а иначе получит по шапке, извините за выражение, почему плохо вдохновлял прихожан на эти сборы.

Василий Рулинский

— Алексей Львович, но все-таки у меня встречный вопрос. Я тут у исследователей — Дзюбан, Тулянов — они написали статью в свое время, вычитал такой факт. Меня он в свое время просто поразил, у меня, если честно, радость появилась. Как раз про попечительство речь там шла, что после того, как начали появляться церковно-приходские попечительства, в 1871-м году их насчитывалось уже 7596 на всю страну. Правда, действительно, некоторые закрывались, некоторые создавались, там всё было интересно. Но что интересно в 1799-м году при храмах работали, внимание, 68 больниц и 772 богадельни. Силами этих попечительств было организовано такое количество. У нас сегодня в Русской Церкви одна полноценная широкопрофильная больница, больница святителя Алексея. Тогда, в 1899-м году их было 68. Наверное, они не были настолько хорошо оснащены, как больница святителя Алексея, но, тем не менее, сам факт, получается, все-таки к чему-то хорошему эти попечительства привели?

Алексей Беглов

— Если мы сравним это с количеством больниц, созданных земствами, это крошка, по сравнению с земской благотворительностью, которая развивалась параллельно и которая должна была, в том числе, заниматься местной медициной (мы можем вспомнить письма Антона Павловича Чехова, как он с холерой борется как земский врач), школами. На 30 тысяч приходов 68 больниц и 772 богадельни — скромновато.

Тутта Ларсен

— Не густо.

Алексей Беглов

— Другое дело, что были попытки соединить земскую благотворительность с церковной благотворительностью. Одна из важнейших проблем любого благотворителя — это проблема адресной помощи. Он тому передает средства помощи? Это не профессиональный нищий, как они называли, это действительно нуждающийся человек? Поэтому когда на уровне местного самоуправления городов, земств начал обсуждаться вопрос социальной поддержки местного населения, первое что предлагали земцы, они говорили, надо идти к священнику православному, он знает подлинных нищих.

Василий Рулинский

— Кому нужно благотворить.

Алексей Беглов

— Да, кому нужны средства, а не те, кто на этом спекулирует, для кого это профессиональное занятие.

Василий Рулинский

— Здравая мысль.

Алексей Беглов

— Да, конечно. Более того, земцы были одними из тех лидеров, прежде всего земцы-славянофилы, кто выступали за эмансипацию православного прихода от чрезмерной государственной опеки. Нужно вдуматься, православный приход в эту эпоху не имеет прав юридического лица.

Василий Рулинский

— Это удивительно, сегодня это невозможно даже представить.

Алексей Беглов

— Он не имеет возможности лично за собой закрепить имущество. Для этого нужно каждый раз высочайшее соизволение императора.

Василий Рулинский

— На минуточку, императора.

Алексей Беглов

— Да. Даже землю под церковно-приходскую школу мы не можем закрепить. Приход не может принять наследство, потому что каждый раз это очень сложная бюрократическая процедура. Земцы говорят, срочно надо вернуть право юридического лица, чтобы, в том числе, мы вместе организовали местную благотворительность. Это пресекается на всех уровнях, но в Москве местное городское самоуправление находит очень интересный выход. Какая еще проблема попечительства? Недостаточность средств, потому что если это на селе, постоянно скидываться, у крестьянина может не быть свободных денег.

Тутта Ларсен

— Нечем.

Алексей Беглов

— А если это спонсоры, то сегодня он есть, завтра его нет или у него дела пошли хуже. А в Москве это становится системной работой, местные земцы, земское самоуправление городское начинает финансировать приходские попечительства и вот тогда в Москве действительно поднимается строительство богаделен, строительство местных школ для детей. Буквально уже к десятым годам 20-го века при каждой церкви есть у нас дом священника, большая или небольшая богадельня для местных нуждающихся, которых, надо сказать, из этих богаделен выгонят в 1918-м году. Это будет следующий уже этап.

Василий Рулинский

— Это программа Делатели на Радио ВЕРА. Мы говорим сегодня с большим ученым, доктором исторических наук, руководителем центра по изучению истории религии и Церкви института всеобщей истории РАН Алексеем Львовичем Бегловым. Я хотел бы напомнить, что можно присоединиться к добрым делам Церкви на сайте Синодального отдела по благотворительности diaconia.ru, подписаться на наши социальные сети «Дела Церкви» в махе, в телеграмме, в ВК. Также можно сделать пожертвования с помощью номера 3443, нужно написать слово «отдел», поставить пробел и сумму. Например, «отдел 300». Меня зовут Василий Рулинский. Я пресс-секретарь Синодального отдела по благотворительности.

Тутта Ларсен

— Я Тутта Ларсен. Мы вернемся через минуту.

Тутта Ларсен

— Еще раз здравствуйте. С вами Делатели на Радио ВЕРА. Я Тутта Ларсен.

Василий Рулинский

— Я Василий Рулинский, пресс-секретарь Синодального отдела по благотворительности. У нас в гостях сегодня Алексей Львович Беглов, доктор исторических наук, руководитель центра по изучению истории религии и Церкви института всеобщей истории РАН. Мы говорим сегодня о приходской и в целом церковной благотворительности за последние тысячу лет, и вот уже подошли к концу 19-го века. В первой части программы мы остановились на том, что, благодаря поддержке городского самоуправления в Москве, очень хорошо развивалась церковная приходская благотворительность в Москве. Как раз к этому периоду у меня еще один вопрос был заготовлен. Мы знаем, что в 1891-1892-м годах страну охватил серьезный голод, люди гибли в большом количестве. Насколько я понимаю, Церковь тоже отреагировала на это подъемом своей благотворительности. К чему это привело? Можете немножко рассказать про это?

Алексей Беглов

— Да, спасибо, это была очень важная страница в церковно-общественном, вообще общественном движении той эпохи. При Церкви возник большой вопрос, где те церковные структуры, которые могут быстро саккумулировать средства и направить их на помощь голодающим. Оказалось, что приход, в силу обозначенных выше причин, поскольку он не имел хозяйственных полномочий, не обладал правом юридического лица, не является такой структурой. Епархия слишком громоздкая. Поэтому были нащупаны два механизма. Это механизм частных эмиссаров, людей, просто отдельных верующих, неких активистов, если угодно, которые под свой страх и риск делали сборы, или им поручали какие-то суммы. Они ехали в голодающие территории и там с кем-то входили в контакт или самостоятельно налаживали.

Василий Рулинский

— На свой страх и риск решали вопросы.

Алексей Беглов

— Да. Есть переписка, сейчас я, к сожалению, не скажу его имя, отчеты одного из таких деятелей, который лично отчитывался перед Алексеем Петровичем Победоносцевым, обер-прокурором, тогда о своих поездках по верхнему Поволжью, голодающей территории. Эта подборка писем лично Победоносцеву. Вообще Победоносцев очень интересная фигура, ему очень много кто писал лично. Ему много писали сельские священники в обход своих епархиальных архиереев, пытаясь решить какие-то вопросы. И в том числе, по поводу голода там тоже есть подборка очень интересных писем от таких персональных активистов церковных, которые ехали и пытались этим заниматься. А второй рычаг, механизм, через который реализовывалась эта церковная благотворительность — это те самые попечительства, уже не бумажные, которые начали массово возникать именно в этот период голода. Тут нужно понимать, прошло почти 30 лет, без малого, с момента их основания. Если в 60-70-е годы государство очень ревностно наблюдало, условно говоря, за целевым расходованием средств, вы собрали на храм, вот на храм и потратьте, то в 90-е годы что-то изменилось. Мы видим, как попечительство достаточно свободно собранные средства тратит, в том числе перебрасывая их со статьи на статью, и направляют их на помощь голодающим, хотя, казалось бы, должны были тратить на церковно-приходскую школу или строительство храма. Такая ситуация. Действительно, попечительства сыграли значительную роль в открытии столовых на местах, в подвозе продуктов туда. К сожалению, у нас есть только региональные исследования, нет общего исследования о том, как общество реагировало на голод. У нас есть частная благотворительность, где-то исследуются какие-то формы региональной и церковной благотворительности. Чтобы свести это воедино, и понять, как общество откликнулось на это, в том числе в благотворительном плане, у нас цельной картины еще нет. Но, надеюсь, что она появится.

Тутта Ларсен

— Исходя из того, что вы сейчас рассказали, после Петра, такое впечатление, что церковная благотворительность развивалась вопреки, а не благодаря. Через какие-то чрезмерные усилия и огромное количество энергии тратилось на сухую бюрократическую деятельность, а не на то, чтобы...

Василий Рулинский

— Бедным помогать.

Тутта Ларсен

— Реально помогать. Я переношу это на свой личный опыт, я бы давно перестала это делать или нашла бы какой-то другой способ творить дела милосердия, потому что, ну, невозможно так.

Алексей Беглов

— Увы, это так.

Тутта Ларсен

— А потом стало еще хуже, после революции.

Василий Рулинский

— Про революцию, да?

Алексей Беглов

— У нас в 17-м году, наверное, с этого надо начать, произошло несколько революций, не только политическая, не только аграрная, у нас стихийно перестраивались разные формы общественных отношений. Началось это с февраля-марта 17-го года. Одной из сторон этой стихийной масштабной русской революции была перестройка низовой церковной жизни, отношений приход-епархия и отношений внутри прихода. Фактически в марте, апреле, мае 17-го года прихожане, которые были, начиная с рубежа 18-19-го веков, отчуждены от реальных рычагов управления приходом, явочным порядком берут власть в свои руки и говорят, теперь мы здесь будем определять, мы будем управлять этим имуществом, мы будем получать с него прибыль.

Василий Рулинский

— Хотя советская власть еще не пришла, это просто царя нет?

Алексей Беглов

— Да. Более того, уже летом 17-го года епископы прекрасно понимают, что они даже назначить священника не могут без согласия прихожан.

Тутта Ларсен

— Ух ты.

Алексей Беглов

— Да, ситуация полностью изменилась, и изменилась с точностью до наоборот.

Тутта Ларсен

— И буквально за какие-то полгода.

Алексей Беглов

— Даже меньше, за считанные месяцы. Понятно, что в ситуации общего расползания государственной ткани у Церкви не оказывается возможности силовыми методами эту ситуацию победить. Хотя понятно, что есть попытки всё это урегулировать, но на уровне только увещаний это идет. Понятно, что весть о перевороте в Петрограде докатывалась до большой страны не сразу, еще одна революция политическая, приход к власти левых радикалов произошел не везде в октябре 17-го года. Где-то об этом узнали через месяц, где-то через два, где-то через три, где-то в начале 18-го года.

Василий Рулинский

— Страна у нас большая, да.

Алексей Беглов

— Да, это как-то так распределялось. Но когда стало понятно, что новые люди, которые пришли к власти, в том числе на местах, настроены радикально антицерковно, эти прихожане, которые взяли власть в свои руки за год до этого, даже чуть меньше, встают на защиту этих святынь, потому что это их храм. Это их храм, это теперь их школа, это теперь их богадельня, теперь понятно, что защищать. Это их священник, который, может быть, из мирян и рекрутирован, которого они, собственно, содержат. Мы видим эту ситуацию. Кстати, Собор 17-18-го года очень чутко на это реагирует, очень хорошо это понимает, как теперь устроена низовая церковная жизнь. Более того, этот союз мирянских общин, в городах они формализовывались в виде братств, союзов приходов, это было всё без формальностей, но все равно местные общины и православные тихоновские епископы, если угодно употреблять выражение советской власти, эта смычка между ними, и становится основой сопротивления населения, в том числе и обновленчеству. Понятно, что у нас в 20-е годы происходит — мы это называем приходское возрождение 20-х годов — стихийный, очень мощный всплеск.

Тутта Ларсен

— Оживление.

Алексей Беглов

— Да, оживление, всплеск низовой церковной активности, который, в том числе, выражается в очень разнообразных формах социального служения, благотворительности, прежде всего в городах, потому что там есть больше адресатов. Братства, самые известные, Александро-Невское Петроградское. Но оно не единственное, у нас есть очень много свидетельств, что такие братства создавались не только в крупных городах, но и в небольших. Это и просветительская деятельность для детей, для подростков, различные кружки для взрослых. Потом институт образовывается. В рамках Александро-Невского братства возникают первые тайные монашеские общины. Параллельно у нас благотворительная деятельность в отношении, скажем так, групп социального риска в городах, алкоголики. Они снимают квартиры в рабочих окраинах, где постоянно присутствуют член братства и священник для того, чтобы человек мог прийти, получить помощь, поговорить. Если ему нужен священник, то со священником, если член братства, значит, с членом братства.

Василий Рулинский

— Удивительно получается, при советской власти, когда гонения начинались, когда никто не ожидал, а всё оказалось активно развитым именно в сфере церковной благотворительности и социального служения. Мы говорим сегодня в программе Делатели с доктором исторических наук Алексеем Львовичем Бегловым, директором центра по изучению истории религии и Церкви института всеобщей истории РАН. Я напомню, что можно присоединиться к добрым делам Церкви на сайте Синодального отдела по благотворительности diaconia.ru, можно там подписаться на регулярное пожертвование. Также можно подписаться и следить за нашими новостями, историями в социальных сетях «Дела Церкви» в махе, в телеграмме и в ВК. Меня зовут Василий Рулинский.

Тутта Ларсен

— Меня Тутта Ларсен. Получается, действительно, жизнь Церкви может естественным образом по-настоящему обновляться и наполняться энергией в моменты тяжелых испытаний. Вы сказали сейчас о тайных монашеских братствах. Я так понимаю, что именно они отчасти и понесли дальше знамя церковной благотворительности, добрых дел уже в советское время.

Алексей Беглов

— Конечно. Но были очень разнообразные формы благотворительности именно 20-х годов. Очень яркий, необычный пример — та система помощи нуждающимся, которую организовал в 20-е годы отец Владимир Амбарцумов, священномученик. Советская власть духовенство всех религий ставит вне закона, они все лишены избирательных прав. Но это полбеды, то, что вы не можете голосовать и быть избранными. Но то, что вы лишены избирательных прав, вы лишенец, вы и ваша семья — это означает некую социальную стигму.

Тутта Ларсен

— Не можешь работать, не можешь получать зарплату.

Алексей Беглов

— Не можешь работать на ответственных должностях в государственных учреждениях. Условно говоря, можешь быть уборщицей...

Тутта Ларсен

— Кочегаром.

Алексей Беглов

— ...но не можешь быть секретаршей. Дети не могут получать высшее образование. Когда вводятся карточки в начале 30-х, вы карточки не получаете. Отец Владимир Амбарцумов фактически устраивает тайную сеть поиска семей священников-лишенцев, к которым он прикрепляет те семьи верующих, которые к лишенцам не относятся, устанавливает отношения обязательного шефства. Причем, строго следит за тем, чтобы помощь, продукты — там речь шла о том, чтобы людям было, что есть в конкретный момент — направлялось к семьям лишенцев в четко обозначенные сроки в четко обозначенном объеме, чтобы они понимали, на что они могут рассчитывать, семьи духовенства обычно многодетные, как кормить собственных детей. Но, надо сказать, этот яркий период церковной жизни и церковной благотворительности, в том числе, приходится строго на 20-е годы, потому что в годы великого перелома 29, 30, 31-й...

Василий Рулинский

— Коллективизация?

Алексей Беглов

— Да, да. С началом коллективизации власть начинает вести систематическое сплошное наступление, в том числе, на низовые церковные общины. По декрету 1918-го года советская власть разрешила регистрировать низовые церковные общины, вообще религиозные любые. Видимо, была идея, что они схлестнутся с иерархией и это будет новый повод внести раскол в религиозные сообщества, в Церковь, прежде всего, противопоставить прихожан иерархии. Но не получилось, вышло как раз наоборот, как уже сказал. Прихожане соединяются с епископатом против, в том числе, обновленческого духовенства, это становится основой для сопротивления. В 29-м году власть уже...

Тутта Ларсен

— Не церемонится.

Алексей Беглов

— Не церемонится, переосмысляется понятие церковник, теперь его употребляют в отношении именно к активистам мирянам...

Тутта Ларсен

— К верующим.

Алексей Беглов

— К активистам-мирянам, черносотенному духовенству и церковникам, и они становятся объектом прямых репрессий и с началом коллективизации, а это массовые чистки так называемые, и потом вплоть до второй половины 30-х годов.

Василий Рулинский

— Алексей Львович, мы коротенько сегодня говорили о всей церковной благотворительности в ее разных проявлениях, прежде всего, низовой благотворительности, приходской. Говорили в контексте развития в целом церковной жизни разных эпох. Как вы думаете, что из того, что мы сейчас услышали, из этого очень важного и разностороннего опыта максимально актуально сегодня для развития церковной благотворительности и для развития церковной, приходской в том числе, жизни?

Алексей Беглов

— Мне кажется, очень важно понимать, что церковная активность, церковная благотворительность расцветает там, где к людям есть доверие, в том числе со стороны духовенства, иерархии. Там, где духовенство готово вместе, уважительно, доверительно общаясь, двигать какое-то направление просветительской или благотворительной деятельности, там всё и получается. Это как раз опыт 20-х годов, где, кстати, молодые священники, в том числе Питерского Александро-Невского братства, им всем было до 30-ти лет тогда, этим молодым иеромонахам Александро-Невской лавры, которые возглавили эту всю богатую активность приходскую. То же самое в Москве было, яркие приходы, какие-нибудь мечёвцы, это практически та же история. Там, где есть этот союз доверительный, где нет желания, как в имперский период, прихожан куда-то оттеснить на периферию разрешенного пространства, там интересные получаются истории и там разворачивается подлинное церковное творчество.

Тутта Ларсен

— Значит, взаимное доверие и больше свободы на уровне общины.

Алексей Беглов

— Ну да.

Тутта Ларсен

— Сегодня кажется, что у нашей Церкви и у нас, как у христиан, огромное количество свободы и возможностей, инструментов для того, чтобы присоединяться к делам милосердия, тем не менее, многие из нас буксуют, и кто-то даже об этом и не задумывается. Далеко не в каждом храме, несмотря на то, что он переполнен народом по воскресным дням, есть какая-то выстроенная системная работа, и вообще есть какой-то более-менее сплотившийся приход. Как вы думаете, что сегодня человеку мешает и что могло бы поспособствовать нашему сближению, нашему большему совместному служению? Например, у меня муж мечтает о братстве, но, видимо, ему придется самому его создавать, потому что пока не склеивается.

Алексей Беглов

— Слово «приход» в нашей с вами тысячелетней церковной истории на разных этапах означал совершенно разные вещи. Я немножко об этом уже сказал, сейчас в прошлое не буду углубляться. Свою, может быть, немножко рискованную гипотезу предложу слушателям и вам. Мне кажется, сейчас у нас с вами три разных социальных структуры называются приходами. В больших городах это она структура, которая в основном группируется, наверное, вокруг священника.

Тутта Ларсен

— Личности священника.

Алексей Беглов

— Да, личности священника. Вопрос о возможности создания здесь какой-то независимой мирянской структуры очень проблематичен. Есть другой уровень. Есть уровень районных городов, несколько наблюдал последние лет 5-7. Там общинное начало больше проявлено, потому что там, как правило, есть четкая группа, довольно большая, местных жителей, плюс иногда дачников. Там понятные нужды, там видно, куда нужно сейчас направить свою активность. Здесь храм, здесь семья, вот еще одна семья.

Тутта Ларсен

— Все друг друга знают.

Алексей Беглов

— Да. А вот прихожанка заболела, а вот снег крышу провалил, а вот здесь, не дай Бог, пожар был или беспилотник упал. Это совершенно естественный процесс. При этом если духовенство... как правило, оно в данной ситуации адекватно себя ведет, всегда есть список: мы собрали столько-то, мы пожертвовали столько-то. Иногда это через устное выступление, иногда это письменно, просто на стенде в церкви висит. И всё прозрачно, всё понятно. Есть другой уровень, еще более удаленный от столицы уровень. А там вступают в дела новые вотчинники, если угодно. Какой-нибудь руководитель большого агрохолдинга, который создает уже другую социальную структуру. Нет, он часто вкладывается в церковь, но это он определяет, что здесь будет происходить. Или в одном из мест, в двухстах километрах от Москвы группа инвесторов купили гигантские пространства, строят инфраструктуру отдыха, параллельно восстанавливают храм. Они диктуют дальнейшую жизнь населения, которое там живет.

Тутта Ларсен

— Нам придется на самом интересном месте заканчивать нашу беседу. Ну, ладно, стань инвестором своей духовной жизни, хотя бы делами милосердия, если денег не хватает.

Василий Рулинский

— Ну да, мне кажется, инициатива важна. Спасибо за сегодняшний разговор, Алексей Львович, думаю, что мы продолжим, еще раз встретимся обязательно. У нас сегодня в программе Делатели был в гостях Алексей Львович Беглов, доктор исторических наук, руководитель центра по изучению истории религии и Церкви института всеобщей истории РАН. Я напомню, что присоединиться к добрым делам Церкви можно на сайте Синодального отдела по благотворительности diaconia.ru. Там можно подписаться на регулярные пожертвования, и также можно следить за нашими новостями, историями в социальных сетях — в ВК, в телеграме и в махе, называется «Дела Церкви». Меня зовут Василий Рулинский, я пресс-секретарь Синодального отдела по благотворительности.

Тутта Ларсен

— Я Тута Ларсен. Всего вам доброго.

Василий Рулинский

— До свиданья. Спасибо.

Алексей Беглов

— Спасибо большое. До свиданья

---

Все выпуски программы Делатели

• Проект поддержки образования «Ключи». Протоиерей Михаил Потокин, Владлена Калашникова
• «Воспитание приемных детей». Анастасия Бурцева
• «"Благотворительная больница" в Санкт-Петербурге». Сергей Иевков

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов