Здравствуйте, с вами протоиерей Павел Великанов.

Как вы думаете, может ли у истины быть... дисциплина? Сегодня в храмах звучит пространное чтение из 14-й и 15-й глав Евангелия от Марка — давайте послушаем чтение и постараемся найти ответ на этот вопрос.

Перед нами только что разворачивалась история предательства, ареста и беззаконного суда над Иисусом. Вопрос, который я подвесил перед чтением — есть ли у истины определённая дисциплина? — имеет прямое отношение к содержанию этого текста.

Давайте внимательнее посмотрим, как Себя в этой драматической ситуации ведёт Иисус. Он — Сама Воплощённая Истина, ни в чём неповинный Божественный Страдалец, преданный, униженный, оболганный. Можем ли мы понять внутреннюю логику Его поведения — точнее, почему Он временами — молчит, а временами — отвечает? Давайте попробуем.

Первая фраза Иисуса — глубокая, печальная ирония. «Как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями...» Заметим — ни гнева, ни возмущения, ни борьбы — только ирония в преддверии грядущего страшного спектакля.

Далее начинается самый настоящий театр: приводятся лжесвидетели, звучат обвинения. И вот здесь Иисус — молчит. Почему? Потому что любая реакция, любой ответ тотчас бы выглядели как согласие участвовать в этом чужом спектакле — согласие с навязанными правилами игры, где любое слово означало бы принятие права предъявления обвинения и неизбежно становилось бы самооправданием — а значит, косвенным признанием своей вины.

Но когда первосвященник, изумлённый абсолютным молчанием и вообще отсутствием какой бы то ни было реакции со стороны Иисуса уже в отчаянии кричит — Ты ли Христос? — вот тут Иисус перестаёт молчать и прямо отвечает: да, это — Я!

Ровно такая же история повторяется и перед Пилатом. На прямые вопросы Пилата Спаситель даёт ответы. На возгласы и обвинения толпы — не реагирует никак и молчит.

Разве такое поведение — не есть ли та самая «дисциплина истины», про которую я задал вопрос выше? Ведь обычно молчание считают слабостью. Но здесь молчание — проявление власти и внутренней свободы. Молчание как способ не отдать истину на растерзание риторике, пустословию. Там, где слово неизбежно станет частью «спектакля» — дОлжно молчать. Там, где слово не «подыгрывает» чужому сценарию, а свидетельствует об истине — дОлжно говорить.

Помоги же нам, Господи, научиться как можно раньше проводить это различение — когда молчание — единственно правильно, и когда свидетельство об истине — уместно!

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

Задумывались ли вы, дорогие друзья, может ли молчание быть... речью? Сегодня в храмах читается отрывок из 15-й главы Евангелия от Марка, где мы услышим ответ на этот вопрос.

Как мы только что услышали из евангельского чтения, Иисус даже не пытается хоть как-то объясниться, разъяснить настоящее положение дел, ответить на все ложные претензии, которые высказываются в Его адрес. Почему Он — молчит?

Мне очень хочется привести цитату из произведения «Цитадель» французского писателя Антуана де Сент-Экзюпери, которая, как мне кажется, придаёт этому вопросу совершенно новое, глубокое измерение. Вот что он пишет: «бывают времена, когда распадается язык и при помощи слов ничего не улавливается, ничего не предсказывается. ... Не тешь себя иллюзиями: сегодняшний ты всегда уже мёртв. Твоя противоречивость — противоречивость преображения, ты меняешь кожу, поэтому тебе так больно, поэтому ты страдаешь. Кожа трескается, лопается. Твоё молчание — молчание зерна в земле, оно должно прозябнуть, прежде чем пуститься в рост. Твоё бесплодие — бесплодие куколки. Но когда ты переродишься, у тебя появятся крылья».

Используя слова Антуана де Сент-Экзюпери, можно сказать, что молчание Христа перед Пилатом — это действительно «молчание зерна в земле». Здесь важны не слова, а суть происходящего. Причём эта суть настолько непостижима, величественна, невместима никаким человеческим разумом — что самое верное — молчать, и в этом молчании не будет сказано ничего ущербного, двойственного, что можно было бы истолковать и так, и эдак.

В дополнение мне бы хотелось вспомнить эпизод из романа Фёдора Михайловича Достоевского «Преступление и наказание», когда Родион Раскольников приходит к Соне и признаётся в своём страшном поступке. Соня по большей части молчит: она присутствует всем своим существом, всей своей любовью рядом с этим глубоко несчастным, запутавшимся, растерявшимся человеком, раздавленным совершённым им убийством. Её безмолвное присутствие, без оправданий, порицаний, сочувствий становится куда более пронзительной речью, чем все те рациональные «помыслы», которые не отпускают Родиона. Но именно молчание Сони и «обнажает» совесть преступника: он видит, что она не боится его греха, что и в грехе она будет продолжать любить его — его, но не его грех, не его преступление.

И завершить мне хотелось бы афоризмом Сергея Довлатова: «Молчание — огромная сила. Надо его запретить, как бактериологическое оружие».

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

Наверное, вам приходилось встречать на улице людей, одетых в покрытую шипами и другими агрессивными элементами одежду — всем своим видом как бы заявляющих: нечего глазеть, проходите мимо!

Отрывок из 14-й и 15-й глав Евангелия от Марка поможет нам лучше понять психологические причины такой вызывающей одежды. Давайте послушаем.

Давайте сфокусируемся на эпизоде ареста Иисуса — когда к Нему, безоружному, приходят с «ножами и кольями», словно бы Он представлял собой огромную опасность. И, как мы видим дальше, Иисус не только не пытается оказать хотя бы малейшее сопротивление — но категорически запрещает Своим ученикам даже думать об этом!

Так зачем же нужны были эти «мечи» и «колья» пришедшим арестовать Христа? Я думаю, причина была в глубоко потаённом, но вытесненном, непозволенном проявиться, ощущении недолжного — того, что и арест был беззаконным, да и Сам Иисус не представлял никакой угрозы для общества. Подросток, когда его родитель указывает на неправильность, греховность поведения, старается «ощериться», ощетиниться, «выпустить шипы» в виде сквернословия, обесценивания или какого-то иного вида внешней агрессии. Он так делает, потому что, с одной стороны, понимает правильность претензий — но с другой — совершенно не готов их принять, смириться и изменить свой образ жизни. Эта глубинная двойственность изнутри разрывает душу — и чтобы хоть как-то заглушить этот внутренний крик, необходима внешняя, нарочитая декларация своей силы, мощи, «самовластия» или даже безрассудства.

Именно об этом — и упомянутая ранее одежда с шипами и прочими атрибутами агрессии. Она вовсе не о том, что её носитель — «само воплощение зла», «Адово детище», напротив: эта одежда кричит о том, что внутри — неразрешённый конфликт с самим собой, внутри — боль неразродившегося сожаления, а, может, и покаяния, внутри — скукожившаяся, страдающая от себя же самой душа — которой невыносимо страшно и стыдно признаться в своём же непотребстве.

Главный урок, который мы должны вынести из сегодняшнего чтения — научиться реагировать на агрессию других не «симметрично», не злобой и неприятием — а как Сам Иисус: с искренним и ироничным сожалением...

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов