«А. Блок — жизнь и творчество на сломе эпох». Мария Савельева

У нас в студии была доцент кафедры мировой литературы и культуры МГИМО Мария Савельева.

Разговор шел об одном из ярчайших представителей «Серебряного века» русской культуры — Александре Блоке — о его судьбе, творчестве и почему именно он стал лицом этой эпохи страшного перелома и творческих поисков.

Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед о «Серебряном веке» русской поэзии и его основных представителях.

Первая беседа с прот. Павлом Карташевым была посвящена общим особенностям «Серебряного века» (эфир 17.11.2025)

Вторая беседа с прот. Павлом Карташевым была посвящена известным поэтам «Серебряного века» (эфир 18.11.2025)

Ведущая: Алла Митрофанова

---

А. Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Дорогие друзья, здравствуйте. Я — Алла Митрофанова. И цикл, который мы запустили на этой неделе, посвящён Александру Александровичу Блоку — центральной фигуре Серебряного века и одной из центральных фигур вообще в истории русской культуры века двадцатого. В связи с тем, что у него в этом году 145-летие. 16 ноября по старому стилю, 28-го по новому — его день рождения. Мы готовимся на этой неделе встретить день рождения Блока. И как вы слышали, скорее всего, предыдущие наши разговоры в эфире были посвящены контексту собственно Серебряного века и авторам, которые выросли из него, выжили в ходе Серебряного века, что тоже было задачей не самой простой. И с сегодняшнего дня начинаем непосредственно уже о Блоке разговор. И начать, конечно же, хочется с его жизни, с его личности, с того, кем он был вообще по-человечески. Мы привыкли его воспринимать как фигуру легендарную — такой высокий, статный, очень красивый, с копной волос. А как он рос и формировался, что было у него внутри, и как он стал вот этой самой фигурой номер один в своём времени — вот об этом обо всём говорим сегодня с моей коллегой Марией Савельевой, доцентом кафедры мировой литературы и культуры Московского государственного института международных отношений, слэш, университета. Мария, здравствуйте, огромное спасибо, что вы до нас добрались.

М. Савельева

— Здравствуйте, Алла. Большое спасибо за приглашение.

А. Митрофанова

— Вы ещё являетесь научным руководителем студенческого проекта, который называется «ВСеребре» и посвящён, собственно, Серебряному веку. Мне об этом тоже хотелось бы вас подробнее расспросить — как вы со студентами вышли на такой уровень замечательный научной работы. И, кстати, сайт: vserebre.com. Друзья, заходите, посмотрите, чем занимаются студенты современные, как они это делают, с какой любовью, с каким вниманием. Ну и спасибо грантодателям, которые поддерживают подобные инициативы. Мария, вы специально даже лекцию о Блоке для этого проекта подготовили. И знаю, что уделяете ему в ваших беседах со студентами внимание как такой одной из центральных фигур в нашей культуре. А с чего вы начинаете этот разговор? И как вообще формулируете, характеризуете его, какое место он занимает?

М. Савельева

— Я думаю, что мы, как и вы, начинаем с характеристики Серебряного века. И Блок как раз стал центральной фигурой этой эпохи, потому что он очень хорошо в неё вписался. Это эпоха, когда все чего-то ждали. Когда было понятно, что что-то назревает, но никто не понимал, что и что это будет — светлое, темное. Все, конечно, надеялись, что всё-таки светлое. И вот Блок — это поэт поколения младших символистов. Это теурги, это вот эти белые маги, которые, в отличие от декадентов, старших символистов, как раз развивали светлую мифологию, в широком смысле слова, надеялись, что придёт София, мировая женственность, дева радужных ворот, и что всё-таки на основе любви и милосердия будет построен этот новый мир, который все ждали. Получилось, к сожалению, очень во многом не так. И Блок как раз не пережил Серебряный век. Считается, что конец Серебряного века — это либо 1917 год, либо 1921 год. Это почти одновременная смерть Блока и Гумилёва. Так что Блок в каком-то смысле — равно Серебряный век.

А. Митрофанова

— А какие, кстати, отношения были между Блоком и Гумилёвым?

М. Савельева

— Это очень занятная тема. Это отношение такой отчасти конкуренции, потому что Гумилёв — это идеолог акмеизма, и он вот такой путешественник, смелый поэт, смелый человек, решился ещё при живом Блоке даже создать новое течение в литературе. Но при этом даже Гумилёв Блоку просто поклонялся, он его очень высоко ставил. Он говорил, что если прилетят инопланетяне, марсиане, если нужно будет показать образец человека, то он покажет Блока. А если в Блока будут стрелять, то он встанет и заслонит его собой. И почему-то Гумилёву я верю. А. Митрофанова

— Но, как мы знаем, история сложилась иначе. Стреляли как раз в Гумилёва. А Блок — даже непонятно, по какой причине он скончался, от какого заболевания, что там был за диагноз. И, наверное, правы те современники, которые повторили его собственную формулировку относительно Пушкина, что ему не хватило воздуха. Как Пушкин умер не от пули Дантеса, а потому, что ему не хватило воздуха, так и Блок сам умер от того, что не хватило воздуха ему — от удушья фактически.

М. Савельева

— Да, безусловно. Современные исследователи пишут, что у него была какая-то циклическая депрессия, говоря современными словами. В начале ХХ века, конечно, не ставили такой диагноз и не считали его смертельным. Хотя, вообще, человечество не так уж и недавно до этого додумалось. Лев Толстой в «Войне и мире», когда писал о Наташе Ростовой, писал, что «врачи лечили её, но суть её заболевания была не в том, что могут найти врачи». То есть вообще довольно давно уже человек понимает, что дух очень сильно связан с плотью, с телом, с нашим здоровьем. И Ахматова в 1919 году встретила Блока в театральной столовой. И она писала, что у него были глаза полусумасшедшие, и он ей сказал: «Мы здесь все встречаемся, как на том свете». И это действительно была уже такая отчасти жизнь после смерти, потому что это был уже крах огромного пласта нашей культуры, убитого чудовищными способами, средствами. И это все понимали. Новый мир пришёл, но он оказался очень во многом не светлым.

А. Митрофанова

— Вы столовую упомянули, я сразу, знаете, в воспоминаниях своих начинаю перелистывать страницы «На берегах Невы» Ирины Одоевцевой, где она, ученица Гумилёва, описывает, как они голодали в Петрограде революционном. И писательские столовые или какие-то ещё, куда был доступ у них, отчасти спасали, потому что какую-нибудь тарелку или полтарелки каши там могли дать, и на этом, в принципе, можно было продержаться. Голод был их постоянным спутником, а при этом сколько энергии и творчества было в этом кружке вокруг Гумилёва, и вот этой молодой энергии, в том числе той же самой Одоевцевой. А у Блока в этот момент всё совершенно иначе. Он себя чувствует стариком, при том, что при этом лет-то ему всего ничего — когда он умирает, ему сорок. В наше время вообще очень трудно себе представить, чтобы человек в сорок лет, в расцвете сил чувствовал себя стариком. Но, видимо, рухнувшие надежды, которые он так возлагал на надвигающиеся перемены, и тот дух романтики, даже какого-то света, который он видел первоначально в революции, одной, другой, третьей, — всё это не оправдалось. И, может быть, это его тоже подкосило?

М. Савельева

— Совсем не оправдалось. Но дело в том, что люди и старели раньше. И Пушкин в 37 лет был уже вполне зрелым человеком. Но у Блока, конечно, тут наслаиваются обстоятельства его жизни. И он на самом деле ещё до революции начинает ощущать очень сильный творческий кризис, примерно с 1915 года, то есть вскоре после начала Первой мировой войны. И Блок очень сильно реагировал на атмосферу — в таком широком, переносном смысле слова. Он очень сильно был связан с окружающим миром, в том числе с исторической ситуацией. Это тоже один из резонов, почему он центральная фигура Серебряного века и почему Блок — отчасти равно Серебряный век.

А. Митрофанова

— Давайте-ка окунёмся в тот мир, где он на свет появился и сформировался как человек. А то мы с вами сразу перешли к поздним его годам. Что за семья, что за имение, где он растёт? Кто оказывает на него влияние? И почему настолько сильно, как кажется, влияние именно женщин, мамы, бабушки, на его формирование?

М. Савельева

— Тут всё достаточно просто в житейском плане. Дело в том, что когда Блок родился, его родители вместе не жили. Отец был юристом, преподавал в Варшаве, и, к сожалению, этот брак не сложился. А мама была очень юная, ей было всего 20 лет, и ей, наверное, нужна была поддержка семьи. И вот его окружали тётки, бабушка, прабабушка. Был ещё Бекетов, дедушка, ректор Санкт-Петербургского университета. Это, конечно, тоже наложило отпечаток на его судьбу. Но вот это был такой женский мир. Автор книги в серии «Жизнь замечательных людей» об Александре Блоке — это мой любимый вузовский преподаватель Владимир Иванович Новиков. И вот он пишет, что мир, в который Блок пришёл, был женским. И как раз это, наверное, могло заложить основы того, как он потом стал понимать женственность. И вообще у меня есть подозрение, что это такой, если так можно сказать, мужской поэт. Я же периодически обсуждаю его со студентами. И как раз из-за того, что у нас есть проект, я могу и на семинаре в порядке программы обсуждать, а могу отслеживать, кто берёт какие-то задания по блоку, кто действительно им болеет, кто действительно в нём живёт. И вот так получилось, что я о Блоке говорила с двумя юношами, двумя своими бывшими студентами, причём независимо друг от друга, они вообще друг с другом не знакомы. И вот оба такие рациональные, и мне показалось, что тут очень важно вот это отношение к женщине именно мужское: женщина как основа мира. Я боюсь, что женщины этого в полной степени не поймут. По крайней мере, у меня не совсем получается. А вот эти юноши, правда, как-то открыли мне глаза на Блока совсем с другой стороны.

А. Митрофанова

— А что это за идея, раз уж вы об этом заговорили, женщины как основы мира, вот этой самой вечной женственности, к Владимиру Соловьёву восходящая? Сразу говорю, что в христианской системе смыслов не вполне приживается эта идея. Просто во Христе нет ни эллина, ни иудея, ни мужеского пола, ни женского, а здесь у женщины чуть ли не роль спасательницы Вселенной. Я бы всё-таки таких лавров на наши головы не возлагала. Но тем не менее, что это такое, как это вообще можно объяснить?

М. Савельева

— Это действительно всё идёт из философии Владимира Соловьёва. Он был не только философом, но и поэтом. И это тоже такой очень характерный для Серебряного века сюжет, потому что очень много было увлечений мистикой с разных сторон. И я бы не сказала, что это совсем не вписывается в христианскую традицию, потому что это переплетено. И Блок с Любовью Дмитриевной Менделеевой встречались и в Казанском соборе, и в Исаакиевском соборе, и в его стихах о Прекрасной даме очень важен вот этот образ — «вхожу я в тёмные храмы». Он какого-то религиозного откровения от этого ждал. Но, безусловно, поэты Серебряного века творили свои мифы. И идея эта, действительно, была заимствована у Владимира Соловьёва. Их было трое молодых людей, поклонявшихся этой вечной женственности — это Александр Блок, его друг Андрей Белый и Серёжа Соловьёв, племянник философа. Они были друзьями, и они сами даже отчасти шутили вот над этими своими увлечениями, говорили, что когда-нибудь филологи будут изучать секту вот этих вот блоковцев, которые поклонялись вечной женственности. Но это ещё наложилось на сюжет жизни Блока, на сюжет его женитьбы на Любови Дмитриевне.

А. Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Дорогие друзья, разговор о Блоке мы ведём сегодня в этой студии с Марией Савельевой, доцентом кафедры мировой литературы и культуры МГИМО. И говорим о том, каким он был человеком. О поэзии поговорим потом — у нас будет завтра, послезавтра ещё время, даже о поэме «Двенадцать» поговорим. А сегодня хочется познакомиться с ним лично — настолько, насколько это возможно. Ведь много же воспоминаний о Блоке оставили современники. И мы знаем не только из его каких-то записей о том, как он видел себя, воспринимал себя, но мы знаем о том, как он воспринимался людьми со стороны. И в романе «Доктор Живаго» — я повторяю и повторяю это в разговоре, применительно к Блоку — Пастернак пишет, что молодёжь 1905 года поклонялась ему. И он называет — Юрий Андреевич Живаго, собственно, заглавный герой этого романа — его явлением Рождества. Когда его просят написать студенческую статью о Блоке для стенгазеты или какого-то журнала студенческого, он размышляет-размышляет об этом, и потом вдруг до него доходит, что не нужно никакой статьи о Блоке. Потому что Блок — это явление Рождества, русского Рождества в русском пейзаже. И достаточно написать поклонение волхвов в этом самом русском пейзаже. И дальше, собственно, там логично смотрятся вот эти стихи: «Стояла зима, дул ветер из степи, и холодно было младенцу в вертепе на склоне холма», — где мы видим абсолютно среднерусский такой пейзаж: гумно, стог, погост и снег, в конце концов — какой снег в Палестине? А вот. И как, почему именно таким его видели? Каким ещё его видели люди, окружавшие его?

М. Савельева

— Я думаю, что очень гармоничным. Это была личность, которую все воспринимали как близкого человека, все современники. Хотя мало кто его знал лично, скажем, Цветаева с ним так и не познакомилась. А у неё целый цикл стихов к Блоку, среди них есть очень известные. И вот как раз применительно к Блоку появилось понятие «лирического героя» у Юрия Тынянова. Что это значит? Это значит, что вот его поэзию воспринимали через образ этого человека, которого лично-то не знали, но возникало что-то такое, похожее на то, что современный человек назвал бы, может быть, автофикшеном или каким-то блогом. То есть человек рассказывает о своей жизни не совсем так, как в жизни, он может что-то немножечко изменять. Но у нас создаётся впечатление, что мы этого человека знаем, и создаётся ощущение родства. И вот этот лирический герой, или автофикшен-герой, или блогер, — это вот какая-то наполовину вымышленная фигура, а наполовину реальная. И у Блока действительно было такое, что он в стихах изменял реальность, он посвящал женщинам стихи ещё до того, как развернулся любовный роман. Да, эти две реальности не совсем совпадают — и это нормально в литературе.

А. Митрофанова

— А я сразу Гумилёва вспомнила — опять же, человека, который вот уж кто автофикшен действительно занимался. Да, он очень много путешествовал. Но, мне кажется, в его стихах домысленного и не то чтобы додуманного, а доувиденного изнутри своего собственного мира и внутри своей головы, примерно столько же, сколько и того, что складывается из реального жизненного опыта. Вот такой сделавший себя человек и сотворивший миф вокруг своей фигуры. И действительно, практиковали. Куда ж деваться?

М. Савельева

— Да, конечно. Серебряный век — это такая эпоха жизнетворчества. И говорят даже о самом знаменитом стихотворении Гумилёва «Жираф», что на озере Чад нет никаких жирафов — те люди, которые там побывали в действительности. Но это тоже очень важно. И у Блока, между прочим, фамилия немецкая. Это значит, что сразу мы вспоминаем немецкий романтизм, немецкий идеализм и вот эти наши сложные отношения с Германией, и то, как нас к ним тянет и отталкивает от них. И вот это опять такая ключевая характеристика Серебряного века: верили, мечтали, надеялись, что мир изменится, мир кардинально изменится. Он изменился. Что получилось? Получилось совсем не то, чего ожидали. И вот это вот тоже романтизм. И это тоже то, почему Блок настолько для нас важен.

А. Митрофанова

— А что в этом важного? Вот надежда, которую он возлагает на грядущие перемены, и то разочарование, которое он испытывает, может быть, нам во многом знакомое, поскольку мы тоже сейчас через кардинальные трансформации проходим? Или в чём его близость к нам, как вы думаете?

М. Савельева

— Я думаю, что здесь можно вкладывать разные интерпретации, вчитывать, что называется. Но Блок замечателен тем, что он разный. У него есть чувство пути, и в это чувство пути на самом деле укладываются очень многие разные схемы. И почти любой человек может для себя найти — вот здесь вот мой блог, вот здесь вот твой, а вот здесь мой. И у него выделяют три основных периода. Период этих мистических исканий с Прекрасной дамой. Потом период иронии — это отказ от всего, во что он верил, и такой достаточно жестокий даже, по отношению к себе и к своим друзьям. Ну, скажем, как драме «Балаганчик» показана очень страшная ирония над искусством, над самой идеей искусства, над условностью искусства. И третий период, когда всё это сливается — это период стихов о России, когда Блок говорит: «О Русь моя! Жена моя!» И выясняется, что что бы с Россией ни происходило, связь его с этой территорией мистическая — вот такая, от которой отказаться нельзя. «Пускай заманит и обманет» — что бы ни случилось всё равно жена — это жена, Родина — это Родина, это предназначение, это то, что всегда будет с человеком.

А. Митрофанова

— «Пускай заманит и обманет, — не пропадёшь, не сгинешь ты, и лишь забота затуманит твои прекрасные черты. Ну что ж? Одной заботой боле — одной слезой река шумней, а ты всё та же — лес да поле, да плат узорный до бровей».

М. Савельева

— Да, Родина, как женщина, как живой человек.

А. Митрофанова

— Сложный образ, прямо скажем, сложный и очень очень романтический. Потому что Блок этим не грешил, но, по-моему, применительно к Горькому как раз он разбирал вопрос: не обожествляет ли он народ, не ставит ли он народ на место Господа Бога? Вот в случае Блока, как вы думаете, не заняла ли у него Россия то место, которое, вообще-то, должно отводиться в сердце человека Тому, Кто его создал?

М. Савельева

— Это сложный вопрос. Может быть, скорее, фигура женщины заняла такое преувеличенное для него место. Я здесь не решаюсь...

А. Митрофанова

— А женщины и Россия у него тоже соотносятся.

М. Савельева

— Женщины и Россия почти тождественны, да. Мне кажется, я не готова сейчас ответить на этот вопрос.

А. Митрофанова

— Воздержимся тогда от оценок каких-то. В конце концов, мы имеем дело с художником, а у художника очень богатый поэтический ряд. Как вы думаете, почему именно в сторону поиска через символ Блок пошёл? На какие вопросы он внутри символизма искал ответы? Символизма как явления, может быть, самого действительно такого загадочного и мистического в поэзии того времени. В пику которому потом Гумилёв объявит свои прозрачный и понятный акмеизм.

М. Савельева

— Якобы прозрачный и якобы понятный.

А. Митрофанова

— Вот именно, да.

М. Савельева

— Вы знаете, у него по сути и выбора-то не было. Потому что родился он в 1880 году, и к тому моменту, когда он стал юношей, он довольно рано начал писать стихи, и с Любовью Дмитриевной познакомился ещё будучи подростком. К этому моменту, условно говоря, реалистическая литература находилась в очень глубоком кризисе. Никакого акмеизма, футуризма ещё не было, и символизм был действительно в русском модернизме самым влиятельным, самым таким широким течением. И тут всё совпало просто. И Блок со своей музыкальностью очень хорошо вписался, со своей гармоничностью. Музыка всё-таки подразумевает не вполне прямую работу со смыслами. И вот в этом плане его музыкальная гармоничность очень хорошо на символ ложилась. То есть здесь масса значений, в том числе противоречащих друг другу, возможны. И получается опять вот это противоречие тоже и в хронологию творчества Блока укладывается, и в то, что с Россией происходит, и в те сложные отношения, которые у него складываются с Любовью Дмитриевной. И вот это тоже то, почему любой, или почти любой, человек может что-то у Блока своё найти.

А. Митрофанова

— Противоречие в хронологии — это, конечно, очень здорово, мне кажется, опять же, в «Докторе Живаго» у Пастернака видно. Когда до 1917 года время течёт более-менее по календарю, в общем, даже вполне чётко по календарю. А потом происходит вот это самое гамлетовское — время выбивается из сустава, выпадает из сустава: «порвалась дней связующая нить», или «поломан жизни ход». И художник это чувствует, как никто.

М. Савельева

— Да, и Блок в 1917 году не написал ни одного стихотворения. И вот это тоже, возвращаясь к вашему вопросу о том, почему он в 40 лет чувствовал себя стариком, — в первую очередь он всё-таки был поэтом. Возвращаясь к вашему вопросу о том, почему он в 40 лет чувствовал себя стариком, — он не хотел отмечать этот свой день рождения. Он боялся забронзоветь, превратиться в памятник. И он говорил, что всё ещё надеется, что будет писать. Это 1920 год, он уже несколько лет чувствует, что его талант иссякает, что он не находится в гармонии с реальностью. И в 1920 году он говорил: «Я надеюсь, что буду писать. А вот если отметить юбилей, то уже точно не буду — я превращусь в мумию». Так что он постепенно умирает.

А. Митрофанова

— «Превращусь в мумию» — в смысле, застыну, перестану развиваться, формироваться, перестану расти?

М. Савельева

— Да, я думаю, что большие поэты Серебряного века все этого боялись. Вот как Маяковский не хотел, чтобы ему ставили памятник, чтобы не забронзоветь, чтобы курсистки перед тем, как лечь, не млели над его стихами. Памятник всё-таки поставили, как нам всем известно, в центре Москвы. И модернисты — это же всё-таки возмутители спокойствия, это начинатели новой традиции. И вот они не хотели превратиться вот в этих классиков, поросших мхом. Безусловно, у символистов это в меньшей степени проявляется, чем у авангардистов и футуристов. Они никого не сбрасывали с корабля современности, но всё равно это прослеживалось. Вот эта тенденция к тому, чтобы по-новому, заново открыть страницу русской культуры, русской литературы.

А. Митрофанова

— Дважды вы уже произнесли слово «модернизм» — пора объяснять, что это такое. На всякий случай.

М. Савельева

— Модернизм — это искусство в конце XIX-го, начале ХХ века в русской культуре, которое осознанно ориентируется на эксперимент. Я бы так сказала.

А. Митрофанова

— Эксперимент, поиск, и среди новых форм, и среди смыслов, и попытка открыть какие-то смыслы, видимо, которые начинают ускользать.

М. Савельева

— Открыть или раскрыть те смыслы, которые они чувствуют. Потому что мир очень быстро меняется, меняется техника, меняется историческая ситуация, социальная ситуация. Совершенно новые социальные слои начинают активно действовать в русском обществе. Дворянство отодвигается на второй план, разночинцев становится очень много, меняется медицина. Больше детей выживает, соответственно, становится больше молодых. И вот эти молодые приходят и строят совершенно новый тип культуры.

А. Митрофанова

— Сейчас мы многоточие здесь поставим, на пару минут прервёмся и вернёмся потом к разговору об эпохе модернизма, об этом духе времени, в котором растёт и формируется Блок. И, собственно, как он переживает те кризисы свои внутренние, с которыми приходится ему столкнуться, и тот огромный внешний кризис. Мария Савельева, доцент кафедры мировой литературы и культуры Московского государственного университета международных отношений, в нашей студии. Я — Алла Митрофанова. Скоро вернёмся.

А. Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Дорогие друзья, напоминаю: мы ведём сегодня разговор об Александре Александровиче Блоке. И ещё завтра и послезавтра будем о нём беседовать, потому что это целый цикл, посвящённый ему, в связи с тем, что уже очень скоро у него день рождения — ему будет 145 лет. А он — одна из ключевых фигур в истории нашей культуры, и уж в ХХ веке точно. И вообще, Блока называют лицом, центральной фигурой Серебряного века. В нашей студии Мария Савельева, доцент кафедры мировой литературы и культуры университета МГИМО. И мы с вами, Мария, остановились на понятии «модернизм». Вы сказали, что это поиск новых форм выражения в искусстве, причём в самых разных видах искусства, потому что это не только литература, но и живопись, и музыка, и архитектура. И попытка нащупать те смыслы, которые подвергаются где-то ревизии, где-то по-новому актуализируются, в связи с тем, что слишком много чего меняется вокруг. Наращиваются скорости, передвижения человека, передачи информации, развивается медицина, развивается и философия, и много что ещё происходит.

М. Савельева

— Политическая мысль.

А. Митрофанова

— Тоже, кстати, да. То есть мир наполняется людьми, которые чувствуют себя людьми новыми. И вот как будто бы будущее за ними.

М. Савельева

— И они ищут новых смыслов, да. Поэтому возникает, в том числе, символизм, поэтому возникает новая философия — вот эти поиски.

А. Митрофанова

— А Блок был счастливым человеком?

М. Савельева

— Это интересный вопрос. Я думаю, как и любой, в общем-то, нормальный человек, по-разному. У него, безусловно, были очень серьёзные кризисы. И тут встаёт вопрос, проблема: а правильно ли быть всё время счастливым? Как в нашей школе говорили, может быть, это признак дурачины, если человек уже совсем всё время?..

А. Митрофанова

— Смех без причины.

М. Савельева

— Да, но и счастье без причины тоже, знаете, особенно когда человек живёт в такую переломную эпоху. Вообще, иногда нормально не быть счастливым. И мне кажется, что это стоило бы принять. В какие-то моменты гармония бывает минорной. И у Блока, конечно, были разные поводы для печали и грусти, связанные с личной жизнью, с семейными обстоятельствами и с творчеством. И вот само это движение, его путь ему давался тяжело. Вот он начинал совсем юным, женился на прекрасной даме — вот это уже его ставит в центр такого своего рода кружка символистского. И потом он своему ближайшему другу Андрею Белому говорит в 1904 году: «Нет, тёмный я». А Белый себе даже псевдоним такой взял, в связи с тем, что это были такие светлые символисты. Настоящее его имя было Борис Бугаев, а не Андрей Белый. И Белый просто пугается, он не понимает, что с этим делать. А Блок растёт, Блок меняется. И, конечно, ему было тяжело перерастать себя, перерастать то, во что он свято верил, ломаться. Потом ему было очень тяжело, когда страшные вещи стали происходить с Россией, начиная с Первой мировой войны. Его же даже призвали в действующую армию. Он рыл окопы — хотя это сложно было себе представить, поскольку Блок максимально не подходящий для этого человек. И потом, конечно, после Октябрьской революции тоже вот эта надежда, потом крах надежды. И, да, кризисы были очень сильные. И это тоже отразилось в поэзии.

А. Митрофанова

— Да, вплоть до потери дара своего. Как вы уже упоминали, что после октября 1917 года он не в состоянии был какое-то время писать. Это страшно, это же для поэта, я не знаю, это почувствовать себя иссякшим источником.

М. Савельева

— Да. Вот именно поэтому, наверное, он чувствовал себя старым. И его бросало из стороны в сторону, потому что в 1917 году он не пишет ничего. Потом в 1918 году он пишет поэму «Двенадцать». Её очень многие не понимают, говорят, что он заново распял Христа. И многие от него отворачиваются. Зинаида Гиппиус, известный поэт Серебряного века, тоже символистка, сказала ему, когда встретила его случайно, что она подаст ему руку, но только лично, не общественно. И вот это была такая очень сложная тоже для него ситуация, когда люди из его круга общения отворачиваются. Ленин читает эту поэму и тоже не понимает её финала. Вот это вот такая пограничная ситуация для всех.

А. Митрофанова

— То есть он чужой среди своих и чужой среди чужих. Везде всем чужой.

М. Савельева

— Да.

А. Митрофанова

— А что же делать в такой ситуации?

М. Савельева

— А вот в этой ситуации вокруг него были женщины. С ним была мама, с ним была жена, несмотря на сложности отношений, были близкие ему женщины, в том числе просто друзья, подруги. Была у него очень юная подруга, которая ему много помогала. Я думаю, его это спасало.

А. Митрофанова

— Ну то есть утешение среди людей, с которыми он говорит на одном языке. Или, может быть, даже если они его не понимают, они его любят. Вот по-христиански так любят и готовы быть рядом, чтобы перенести вместе эту боль.

М. Савельева

— Да. И мама его понимала очень хорошо. Он уже вполне взрослым говорил: «Мама, это я». И мама как раз помогала ему входить в символистские круги, познавать вот эту теорию нового искусства. Она увлекалась литературой, она была переводчицей, писала детские стихи. И, может быть, в какой-то степени даже больше, чем жена она была таким душевным двойником его. И тут было такое соперничество между этими двумя близкими ему женщинами.

А. Митрофанова

— Да, это отяжелеет жизнь.

М. Савельева

— Да, безусловно.

А. Митрофанова

— Любовь Дмитриевна Менделеева, конечно, женщина была выдающаяся по своей красоте и по своим талантам. Но Блок уделил ей в своей жизни такое место, на которое, наверное, человек, в принципе, рассчитывать не очень-то и вправе. Вот чуть ли ни она воплощение той самой вечной женственности, о которой Блок так мечтает. А когда выясняется, что она на эту роль не годится, — наверное, это тоже одна из причин кризиса, через который он проходит в своей жизни.

М. Савельева

— Конечно. И она ему об этом говорила задолго до того, как он стал об этом задумываться. Она ему писала письмо, которое так и не отправила, но вот до нас оно дошло. Она писала: «Навоображали обо мне всяких хороших вещей». И, между прочим, часто с Блоком такое случалось, что он как будто в эту мифологию символистскую погружал женщин, а они хотели жить жизнью нормальной женщины. С Натальей Волоховой, актрисой, так же было. Она болезненно настаивала на том, что она хочет быть реальным человеком, а не персонажем поэзии.

А. Митрофанова

— Непросто. Вообще, с гениями непросто. Они, занимаясь, как вы сказали, жизнетворчеством, то есть пытаясь свою собственную жизнь написать своими руками, могут иногда желаемое выдавать за действительное. И, вообще-то, это крест. Любовь Дмитриевна Менделеева дочь знаменитого нашего химика Дмитрия Ивановича Менделеева. То есть это не случайное какое-то совпадение, хотя я думаю, что об этом все знают, но на всякий случай всё-таки проговорим. И она дочь своего отца, то есть она тоже очень развита, образована, она под стать своему глубокому, высокому, возвышенному супругу. Но, тем не менее, как вот сложно бывает, когда люди придумывают себе жизнь. Это всё-таки тяжёлый крест.

М. Савельева

— Я боюсь, что часто даже негениальные люди придумывают себе жизнь. И мы с этим очень много сталкиваемся как раз сейчас, когда мы погружаемся в интернет, погружаемся в какие-то эти выдуманные миры. Буквально вчера я узнала, что сейчас появился какой-то ещё диджитал модерн — не только постмодерн, метамодерн, но ещё и диджитал модерн. Мы живём ещё и вот в такую эпоху — цифры нами правят. И опять же, я вспоминаю студентов, иногда меня это пугает — то, насколько они бывают в каких-то других реальностях.

А. Митрофанова

— Ну, подождите-ка — «студенты в других реальностях». Ваши-то как раз занимаются замечательным проектом, который называется «ВСеребре». Можно зайти на сайт: vserebre.com — и увидеть работы детей, уже молодых людей, самоотверженно трудящихся для того, чтобы популяризировать Серебряный век на языке своих сверстников, пишущие работы, снимающие видео и так далее. Расскажите подробнее: как это вообще всё строится?

М. Савельева

— Это прекрасный проект. Спасибо вам огромное за то, что вы его упомянули. Это некоммерческий проект, который родился по инициативе студентки. Это студентка Надя Критская. Она была тогда на первом курсе бакалавриата. Она пришла ко мне и попросила поучаствовать в её проекте, сказала, что она хочет делать сайт, посвящённый Серебряному веку. Я сначала как-то скептически на это посмотрела. Я подумала: ну что, в интернете мало сайтов, что ли? Их очень много. Но, вообще, когда наши студенты чего-то хотят, я думаю, за это надо хвататься.

А. Митрофанова

— Это точно.

М. Савельева

— Да, потому что очень часто они не хотят ничего. И в преподавании бывает много такой работы, которая может оправдаться, а может не оправдаться. Мы, в общем, к этому привыкли. А тут у Нади Критской оказался чрезвычайно настойчивый характер. Это вот просто девушка, которая на себе может тащить любые инициативы. И мы собрали команду. Мы получили сначала грант МГИМО. Сейчас наш проект поддержан грантом Президентского фонда культурных инициатив. И у нас появляются всё новые идеи, мы снимаем мини-лекции, причём там есть моя речь и видео со мной, а есть картинки, которые накладывают студенты. Это получается такое сотворчество. То есть там есть то, что сейчас называется «мемы», когда студенты немножко так, как на полях тетрадки, рисуют картинки. И это дополняет, это оживляет вот эту культуру. Это как раз лишает её того, чего боялись и Блок, и Маяковский, и много кто ещё — вот этого налёта мертвечины.

А. Митрофанова

— Бронзовения.

М. Савельева

— Да, мы засунули их в учебник, закрыли обложку и...

А. Митрофанова

— Объявили их классиками.

М. Савельева

— Да-да. И после того, как окончили школу, уже не хотим это вспоминать. Мне кажется, это очень здорово. И пародия не всегда снижает, пародия может и возвышать, и оживлять — вот это как раз тот случай. И главное, что здесь пересекаются наши языки. Всё-таки я человек другого поколения, и вот мы здесь ищем общий язык. У нас есть видео, у нас есть подкасты совершенно замечательные. Мне очень нравится рубрика подкастов-экскурсий. Они с интерактивной Яндекс-картой, то есть там можно на смартфоне прямо пальцами так вот раздвинуть эту карту — просто есть маршрут, который на ней нарисован, — в уши вставить наушники и идти совершенно бесплатно по маршруту, слушать экскурсию. Они замечательно и очень талантливо написаны, мы их разными голосами озвучивали, очень старались. Опять же, это такая и учебная работа тоже. То есть если студент озвучил Блока или Маяковского, то для него это всё-таки какой-то внутренний опыт, он этого не забудет. Они, кстати, очень любят озвучивать подкасты.
А сейчас у нас открылась новая рубрика «Толкование» — это иллюстрированные комментарии. Я такого в интернете, применительно к поэзии Серебряного века, ещё не видела. Молодые очень часто не знают редкие слова, которые встречаются в поэзии. Мы выписываем определение из толковых словарей, ничего не меняя, со ссылками на этот словарь, и подбираем картинки. Это свободные изображения, мы не нарушаем ни чьи авторские права — это либо классическая живопись, либо вот эти изображения, которые автор в открытом доступе поместил в интернет. И так можно навести курсор на слово, допустим, «лампада». Мы тут недавно с коллегой выяснили, что студенты не знают слово «лампада». Вот мы им показываем картинку и даём определение. Там же к каждому стихотворению есть выдержки краткие из литературоведческих работ. Пока мы опубликовали такие толкования для поэзии Ахматовой и Мандельштама. Но у нас будет вот такой джентльменски список — основные авторы будут. Это очень здорово, и я очень счастлива, что наши ребята в это погружаются. Это, правда, такая работа... Даже не работа, а это любовь. Мы писали подкаст про Цветаеву. И там у Цветаевой была старшая подруга, на 20 лет старше. И она переплела её стихи и стихи Волошина в одну книгу. И вот она писала, что «эти стихи, как моя молодость, переплетены вместе. И вот это вот такой кусок любви». Вот мне кажется, что это совершенно про нас. В этой работе мы переплетаемся, и мы очень много каких-то новых смыслов и создаём, и сами понимаем, сами к ним приходим.

А. Митрофанова

— Мария Савельева, доцент кафедры мировой литературы и культуры университета МГИМО, в нашей студии. Мы говорим об Александре Александровиче Блоке. Но вот сейчас, кстати, говорим про проект «ВСеребре», который реализуется руками студентов и по инициативе студентов, что, конечно, совершенно замечательно. У меня к вам, Мария, отдельная просьба: сделайте, пожалуйста, с ними путеводитель по евангельским сюжетам, которые есть в литературе Серебряного века — раз уж он ваша специфика. Поскольку так сложно бывает сейчас студентам считывать то, что нам кажется вполне понятным и самоочевидным — но нет. И такая история могла бы быть классным помощником и тем, кто этим занимается, и тем, кто будет потом это читать.

М. Савельева

— Безусловно, да. И в иллюстрированном комментарии мы как раз много комментируем, потому что без евангельских сюжетов невозможно себе представить поэзию Серебряного века.

А. Митрофанова

— Есть ли у вас любимые стихи Блока?

М. Савельева

— Я думаю, что самое любимое произведение Блока у меня «Балаганчик». Хотя меня саму это немножко пугает. Но это такая ирония, никого не оскорбляющая, и это про очень большую боль отказа от себя прежнего. Вот сейчас так.

А. Митрофанова

— Поясните подробнее, пожалуйста. И вообще расскажите, что собой «Балаганчик» представляет. Поскольку, предполагаю, поэму «Двенадцать» более-менее в голове держат многие, а вот «Балаганчик», скорее всего, на периферии.

М. Савельева

— «Балаганчик» — это драма, совсем небольшая. Её можно ставить в театре, и Мейерхольд её ставил в театре Комиссаржевской и сыграл главную роль в этой постановке. И вот как раз Мейерхольд очень хорошо подошёл, потому что театр Мейерхольда был очень условный. Движения актёров в нём были такие автоматизированные немножко. Они, как бы сейчас мы сказали, как роботы двигались. И драма «Балаганчик» про сомнения в любви, про предавшую любовь, может быть, как раз про такой кризис в отношениях с Любовью Дмитриевной Менделеевой, в том числе. И про то, как мистики ждут явления чего-то, а приходит смерть с косой. И вот всё, задуманное автором, оказывается какой-то пародией. Один из героев прорывает окно — оно оказывается нарисованным. Он хочет покончить с собой, а на самом деле он только портит декорации. Паяц кричит: «Я истекаю клюквенным соком!» И это вообще про условность искусства, и про то, что когда мы искусством занимаемся и посвящаем ему жизнь, не упускаем ли мы чего-то, что можно ощутить руками, что можно прочувствовать? Это вопрос к очень многим и создававшим литературу, и вот сейчас продолжающим профессионально ею заниматься.

А. Митрофанова

— Очень тонкая грань бывает между тем, чтобы, оставаясь в реальной жизни, служить литературой людям, в соответствии с тем талантом, который Господь даёт, и тем, чтобы провалиться в этот мир, где зачастую может быть понятнее, комфортнее, где может быть интереснее. Ведь то, что Блок описывает в «Балаганчике», это же, по сути, такой прообраз виртуальной игры, которая оказывается подменой реальной жизни.

М. Савельева

— В чём-то, да — можно провести такую аналогию. Но вот интересно — вы сказали о том, что писатель, поэт служит людям. Я боюсь, что Серебряный век, в принципе, не ставил такую задачу, как основную. Он очень сильно разделял этику и эстетику. И модернисты заигрались в это, и сами от этого очень сильно страдали. Это был как раз век эксперимента, в том числе и исторический, и социальный эксперимент развернулся. Развернулся так, что многим мало не показалось.

А. Митрофанова

— Вы знаете, вот я сейчас слушаю вас и думаю: Пушкин ведь говорил, что цель поэзии — поэзия. Если бы он услышал, о чём мы сейчас с вами говорим, он бы, наверное, поднял нас на смех: что? поэзия как служение? Ну, понятно, что там поздний Пушкин, когда мы читаем его стихи, где-то они сродни откровению. И очевидно совершенно, что они в результате откровения из-под его пера и вышли. Но вместе с тем для него это такая соединённая этика и эстетика в единое целое, выливающаяся в форму жизни, необходимую ему, но вряд ли служение. Вот Гоголь уже — да, там начинаются поиски в сторону служения. Достоевский, Толстой,особенно, когда Толстой становится проповедником своего этого нового учения — там об этом можно говорить. Но Пушкин, наверное, самый гармоничный и самый солнечный, парадокс в том, что он об этом не задумывался. Как про него, помните, Шмеман гениально сказал? После Пушкина Гоголь, Тургенев, Достоевский — они все занимаются проблемами культуры, а Пушкин эту культуру просто берёт и делает.

М. Савельева

— Да, это разные измерения. Этика и эстетика далеко не всегда совпадают. И Блок как раз очень сильно увлекался Пушкиным в поздние годы. У него в дневниках есть недели три, когда он пишет только о Пушкине. И во многом он действительно с ним совпадал. Поэтому оба — центральные фигуры своих веков.

А. Митрофанова

— А что для него принципиально важно было в Пушкине?

М. Савельева

— В Пушкине — «тайная свобода», как он это сформулировал в стихотворении «Пушкинскому дому». Причём написал он это, понятно, уже после Октябрьской революции. И это становится таким во многом девизом интеллигенции ещё на долгие-долгие годы.

А. Митрофанова

— «Тайная свобода» — давайте расшифровывать, опять же, что вкладывается в это понятие, как это вписывается в мироощущение Блока. Казалось бы, такое время, когда и цензура не свирепствует — бывали и похуже времена, — а при этом потребность именно в тайной свободе какая-то возникает. Почему?

М. Савельева

— Он её искал. Я боюсь, что так и не нашёл, потому что уже очень скоро он, по сути, сам свёл себя в могилу. Это была надежда на то, что хотя бы тайная свобода всё-таки возможна. Он занимал разные государственные должности, он работал в Наркомпросе для того, чтобы прокормить себя. И вот он понимал, что это жизнь ненормальная. А ещё было разграблено Шахматово, горячо любимое им имение, имение Бекетовых. Там сейчас работает Музей Блока, и он совершенно прекрасен. Я, когда даже фотографии оттуда вижу, вспоминаю, как там. И я думаю, что если б я там жила, тоже бы писала стихи — там чудесно. И вот когда Шахматово было разграблено, он сначала старался не реагировать на это. А потом всё-таки он написал, что на вещах, оттуда привезённых, спасённых чудом, были «следы человеческих копыт» — вот так вот он это сформулировал.

А. Митрофанова

— Да, это очень тяжёлое формулировка. Я слышала, естественно. Оторопь берёт, когда представляешь себе, через что проходит человек, на глазах которого рушится то, что ему настолько дорого. И причём человек, который искренне приветствует революцию, и вместе с тем говорит о человеческих копытах. Это какой-то внутренний раздрай, мне кажется, выражается в этих словах. Вместе с тем, вы знаете, поиск вот этой тайной свободы, как мне кажется, хотя могу ошибаться, это всё-таки форма поиска Бога и желание, чтобы он в твоей жизни был. И отсутствие опыта, который мог бы помочь в этом возвращении, воссоединении, в обретении цельности внутренней. И в итоге, да, безусловно, человек через очень серьёзные кризисы проходит, когда на этом пути встречи, которую так жаждет душа и которой, может быть, не осознаёт разум, не происходит. И хотя, мне кажется, что всё-таки у Блока она так или иначе произошла. Иначе трудно было бы всё-таки объяснить природу его вот этого масштабного таланта. Она, конечно, Божественная. Просто что мы делаем с теми талантами, которые нам даны? Порой от этого становится просто страшно. А помимо «Балаганчика», Мария, может быть, что-то из лирических стихов? На что вы на этом этапе исследований, жизни внимание обращаете? Что-то, что, может быть, обсуждаете со студентами, что их ранит или заставляет там о чём-то задуматься, или заставляет улыбнуться по-хорошему и солнечно. В Блоке что это такое?

М. Савельева

— Вы знаете, Блок настолько всеохватен, что вы меня даже почти поставили в тупик этим вопросом. Я, помимо литературы, веду ещё стилистику. И я сейчас вспоминаю — мы недавно публиковали этот сюжет в канале нашего проекта — воспоминания о том, как Маяковский читал «Незнакомку» Блока. Он её очень любил. И Блок, когда её читал, выходил на крышу к Вячеславу Иванову, вот на башню у него, в этом знаменитом месте собраний в Петербурге. Он её читал, и ему не давали закончить — он её читал по четыре раза подряд. А вот Маяковский очень любил это стихотворение, но только одна у него была придирка. Он говорил, что «всегда без спутников, одна» — это плохая строчка, потому что без спутников — это и есть одна. И он её менял, он декламировал «среди беспутников одна». И вот это такая иллюстрация к нашей теме по стилистике, называется она «лексическая избыточность» — «всегда без спутников, одна». Но вот почему нам нельзя, а Блоку можно? И на самом деле мы всё время об этом со студентами говорим — одно и то же явление языковое может быть ошибкой, а может быть приёмом. Ты сначала научись писать в нейтральном стиле, а вот когда ты станешь Андреем Платоновым, тогда ты будешь использовать любую лексическую сочетаемость. И вот это вот то самое чудо, когда мы не видим того, что можно было бы считать ошибкой, того, что на экзамене по стилистике было бы ошибкой. Это такая музыка, это такая мистика, что нам уже становится всё равно.

А. Митрофанова

— Это когда поэт становится инструментом языка, как сказал Бродский. Спасибо вам огромное за этот разговор, за то, что любите Блока и любите Серебряный век со всеми его вывихами и искривлениями, и при том, что это очень непростая любовь — я понимаю. Но это люди, которые, как могли, пытались гармонизировать этот мир. Да, у них был определённый набор инструментов. Да, они сами были далеко не совершенными. Но что делать? А мы каки?

М. Савельева

— Да, это правда.

А. Митрофанова

— Пусть их вдохновение помогает и нам в тяжёлые времена. Мария Савельева, доцент кафедры мировой литературы и культуры Московского государственного университета международных отношений, была в нашей студии. И завтра продолжим цикл наших бесед об Александре Александровиче Блоке, поскольку уже очень скоро ему будет 145 лет — 28 ноября по новому стилю. Я, Алла Митрофанова, прощаюсь с вами. Мария, спасибо. До свидания.

М. Савельева

— Спасибо вам за приглашение.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Смирение и любовь против тщеславия и гордости». Протоиерей Максим Первозванский
• «Радость против уныния». Священник Андрей Щенников
• «Вера и дело». Сергей Поляков

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов